Присыпанные сахарной пудрой инея полосатые листы подорожника, проволока прижатых к земле посеребрённых мелкими кристаллами льда стеблей… Небо, исцарапанное рассветом до кровоподтёков.

Я перестал видеть всё это в одночасье. Подводят изъеденные солью слёз глаза, но ещё больше виновато в моей слепоте сердце. Оно забилось куда-то в угол, и обернув голову простынёй ужаса, трепещет, не разбирая — кто рядом, но более всего ощущая пустоту там, где нет того, к кому был привязан, как оказалось, куда больше, чем воображал про то.

Некто говорит:

— Грех так убиваться из-за потери. Это всего лишь кот.

И ты вычёркиваешь его имя из своей записной книжки.

Другие сочувствуют и, разделяя боль, горюют. Искренне или не очень, — какая разница. Пока разбираться недосуг, а после в этом не будет никакого резона.

Любил ли он меня? Не знаю. Скорее, рассчитывал на то, что буду рядом, а я его подвёл. И вот это чувство, что виноват, что не исправить теперь ничего… Не искупить… не утолить ничем и никогда…

Под ногами течёт платиновый прозрачный ручей с нежным песчаным дном белого песка, он льётся… сияет, и наверняка невероятно красив, а у меня перед глазами несколько пепельно-серых бархатных морщинок промеж ушей, и ничего боле.

— Как тебя положить, на животик или на бочок?…

Жёлтым листком на воде — бабочка.

Мхом поросла у воды — лавочка.

Только бы трогал меня лапочкой,

Котик мой.

Я без тебя, одна не вынесла б

Ночи без сна, полные мыслями,

Слёзы из глаз ручьями и брызгами,

Котик мой.

Свет луны запылённой лампочкой,

Гриб из листвы приподнялся шапочкой,

Но не зацепит траву лапочкой

Котик мой.