17

Ветшает год. Осыпаясь листвой, позолота обнажает медную проволоку ветвей, на которой держалось всё великолепие венка лесной кроны. Некогда богатая его грива, всё менее помеха доморощенным звездочётам, что сбиваясь со счёта, вне себя от восхищения, вновь зацепляются взором за скромную роскошь пояса Ориона. Прислушиваясь к шёпоту звёзд, они хватают губами за неба подол, стараясь запомнить — про что был сказ. И после, с придыханием рифмы, распевно, слезливо, — выдают его за свой.

Обгоревшие по краям, опалённые пламенем осени зелёная листва, будто бы не до конца разрисованный хохломской узор, что никогда не будет завершён. Не от лености, не от скудости золота в краске, коего вдоволь, ибо льётся тонкой струйкой солнечный свет и тихий ветерок с прохладцей к делу перемешивает его, дабы тот поскорее загустел…

— Так отчего же?! Зачем никто не допишет его?

— Коли красоты чересчур, то это уже перебор18.

— А разве её бывает слишком много?

— Ещё как! Нужно во всём знать меру.

— Красота, её светлый, столь скоро изменяющийся образ не может быть причислен к противному природе излишку. Невозможно пресытиться тем прекрасным, что преобладает в ней. Органичное, оно созвучно дыханию, биению сердца, безотчётной улыбке и слезам, что возникают в ответ на участие сторонней беде. Вскормленный прелестями окружающего мира, как материнским молоком, не сумеет решиться сделаться причиной его несчастий, но расстарается оставить его таким, каков он есть.

…Утро туго вплетает малиновые ленты рассвета в жидкие косы осеннего леса. Косой пробор косовой19 зачёсан гладко, и кое-где заметна седина инея, что стает куда скорее, чем успеешь её разглядеть.