Если бы кто-то рискнул сравнить её с воробьём, она бы, пожалуй, почувствовала себя обиженной. Мухи и мушки располагались причудливым морозным узором везде. Всё, что можно было облепить, было усеяно ими, а горихвостка13 столь умело пользовалась благоприятствующим ей случаем, вкушая их без счёта и усердия, что вскоре, когда склонилась испить глоток-другой водицы из ручья, перестала себя узнавать. Даже отражённая в воде, птица сияла и лоснилась, нижняя яркая юбка не терялась на фоне золотой парчи индийского лета14, но соперничая с ним, вызывала обоснованную зависть последнего.

Изменившиеся формы горихвостки не пощадили и её характер. Доселе скрытная, опасливая птица сделалась не только менее осторожной, но даже в некоторой мере назойливой. Она явно старалась показаться всем на глаза, дабы тот, кто знал о ней лишь понаслышке15 убедился в её достоинствах воочию, а немногие, представленные ей счастливчики, порадовались вместе с нею произошедшим переменам.

Но неужто такая безделица, как складный стан и яркое платье, — приметы преходящие и не обоснованные, по большей части, собственною ловкостью, оказались единственными, главными достоинствами горихвостки? Ловкая и деликатная, она умела быть заметно полезной и незамеченной, в тот же час. И, не окажись в одном месте столько мух одновременно, положение птицы оставалась бы неизменно низменным16, но не в том понятии, которое приписывается ему с дурного глаза.

— Выходит, всё дело в мухах?

— Всегда — только лишь в них одних…

Стоя у испорченного волной зеркала пруда, горихвостка задумчиво разглядывала своё отражение и раздумывала про то, что жаль, не выдумали ещё зеркала, в котором отражалась бы ещё и душа… Или оно-таки есть, но пока не проведаешь про то, его ни за что не достать.