Идеология как особый феномен появилась на рубеже XVIII–XIX вв. из протоидеологической матрицы Просвещения. Думаю, правы те (например, И. Валлерстайн), кто считает, что идеология конституировалась как особая сфера сознания по поводу отношения к феномену изменения, развития. Великая Французская революция заставила людей понять: изменение – это реальность, неизбежная и необратимая. В соответствии с этим оформились три возможных реакции – интеллектуально-социально-политические – на изменение: 1) отрицательно-настороженная (консерватизм); 2) положительно-эволюционная (либерализм); 3) положительно-революционная (марксизм). Разумеется, нельзя сводить все различия между тремя великими идеологиями Модерна только к их отношению к изменению, но это – главное, системообразующее.

Ясно, что по положительному отношению к изменению либерализм и марксизм оказываются в одной лиге, это – универсалистский, прогрессистский мейнстрим идеологии. Ценность обеих прогрессистских идеологий ядра капсистемы для остального мира определялась в той степени, в какой они могли стать «руководством к действию» на пути обеспечения прогресса. В 1945–1975 гг. («повышательная волна» кондартьевского цикла) казалось, что обе идеологии обеспечивают своим адептам путь в светлое будущее Прогрессистского Универсума: разрыв между богатыми и бедными слоями и странами сокращался. Однако в 1970-е гг. всё изменилось. Научно-техническая революция (НТР) и позднекапиталистическая глобализация лишили 80 % населения планеты шансов и надежд на пропуск «туда, где чисто и светло» – в Прогресс. Крушение исторического коммунизма и распад СССР подорвал веру в марксистскую, революционную версию идеологии прогресса. Победители коммунизма тут же заявили о победе либерализма, пусть и с приставкой «нео». И вот здесь-то мы имеем дело с двойной ложью.

Во-первых, «неолиберализм» 1980-х – 1990-х гг. имеет мало отношения к либерализму. Настоящий либерализм умер между 1910 и 1920 гг. Ему на смену пришёл новый, окрашенный в сильные социалистические тона «либерализм» (а по сути либеральный социализм, которому противостоял более или менее либеральный консерватизм) 1920-х – 1970-х гг. Неолиберализм 1980-х, родившийся на англо-американском Западе в процессе и как средство отсечения от «общественного пирога» середины и низов социума, есть не что иное как правый радикализм. Если XX век начинался и длительное время развивался как торжество левого радикализма масс, то завершается он под аккомпанемент правого радикализма элит. На смену «Восстания масс» Ортеги-и-Гассет (1929 г.) пришло «Восстание элит» К. Лэша (1996 г.). Но восстание элит к либерализму, даже с приставкой «нео» никакого отношения не имеет. Правый радикализм, подающий себя как неолиберализм акцентирует свободу без равенства, т. е. свободу сильного, отрицает истинно либеральные ценности и работает на создание того общества, которое западные социологи называют «общество 20:80» (20 % – богатые, 80 % – бедные и никакого среднего класса).

Во-вторых, поскольку поздний (глобальный, турбо-) капитализм строится на лишении 80 % населения планеты возможности реального развития, изменения к лучшему, это означает крах не только марксизма как идеологии, но и либерализма в строгом смысле этого слова, идеологии как особого исторического феномена (а не просто системы идей) в целом, уничтожает тот исторический фундамент, на котором она строилась.

В этом плане правый радикализм, скрывающийся под маской «неолиберализма» есть отрицание идеологии. Демонтаж идеологии под прикрытием (нео)либерализма есть коррелят стратегии хозяев современного мира на демонтаж остатков демократического капитализма под прикрытием торжества рынка и капитала. В любом случае в лице неолиберализма и связанных с ним властных стратегий мы имеем дело не с идеологией, а с социальной мифологией и манипуляцией общественным мнением, цель которых полностью устранить все социально-политические ограничения на пути капитала (прежде всего – капитализм как институциональную систему) и трансформировать капитал в монопольную форму власти – железную посткапиталистическую пяту.