«Что такое «хлопок»?» – спросил учитель.

«Хлопок – это удар двумя ладонями друг о друга», – ответили ученики. «А что такое хлопок одной ладонью?» – спросил учитель.

С портрета на нас смотрит лицо пожившего, да не когда-нибудь, а в «веке-волкодаве» человека, с горькими складками на лбу и скептически оттопыренной нижней губой. Человек, чем-то похожий на советского актера Михаила Астангова (люди постарше помнят его как «Негоро, компаньона великого Альвеса» из «Пятнадцатилетнего капитана»), – один из крупнейших мыслителей XX в., один из столпов западного марксизма, внук талмудиста и сын преуспевающего банкира Дьердь Лукач.

В прошлом году в России, наконец, вышел перевод его главной работы – «История и классовое сознание». Вышел через 80 лет после исходной публикации (1923) – лучше поздно, чем никогда – в переводе С.Н. Земляного и с его великолепным предисловием. С.Н. Земляной – известный ученый и публицист.

Левая немецкая традиция 1920-1930-х годов – одна из сфер его широких профессиональных интересов. И если кто и мог у нас перевести «Историю…» Лукача и откомментировать её – так это С.Н. Земляной. Уровень интеллектуального напряжения «предисловия» адекватен тексту Лукача.

Имя Лукача теперь полузабыто. По-русски о нем – несколько очерков, статей (С.П. Поцелуева, М.А. Хевеши и др.)/ одно-единственное фундаментальное монографическое исследование А.С. Стыкалина «Дьердь Лукач – мыслитель и политик» (М., 2001). На рубеже 1980-х – 1990-х гг. у нас перевели некоторые работы Лукача: четырехтомник по эстетике, исследования «Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества» (1987) и «К онтологии общественного бытия» (1991). Пожалуй, все. Ну а в 1990-е гг. о Лукаче забыли. И это понятно: он – мыслитель (в основном) первой половины XX в., к тому же марксист – не модно и не интересно. Вот если бы это был какой-нибудь поппер-хайек, теолог или на худой конец постструктуралист – тогда другое дело. Лукач – это очень серьезно и очень важно. Философ Лукач прожил долгую (1885–1971) и насыщенную, не только интеллектуально, но и практикополитически, жизнь. В ней много чего было: и революционная деятельность, и заочный приговор к повешению за дела во время Венгерской республики 1919 г., и жизнь в «сладком апокалипсисе» Вены, а затем – в Берлине, Москве, где он прожил с 1933 по 1945 г. Здесь ему пришлось не сладко (а кому было сладко): он был вынужден публично пинать свое «идеалистическое прошлое», но все равно остался под подозрением, правда, как и многие другие. Впрочем, главное – он выжил, хотя летом 1941 г., уже после начала войны, и угодил во внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке. Там он провел два месяца, но был освобожден по не вполне понятным

до сих пор причинам. В августе 1945 г. Лукач вернулся в Венгрию, где и прожил до конца жизни с репутацией крупнейшего философа-марксиста и… ревизиониста, ненадежного. Да, трудно быть западным марксистом в восточно-европейской социалистической стране, где западных марксистов вообще не должно быть. По определению. А ведь Лукач действительно был одним из крупнейших западных марксистов XX в. Марксистов лукачевского калибра на Западе XX в. было раз, два и обчелся: Грамши, Корш, Альтюссер, Р. Уильямс. Возможно, ещё два-три имени. Всё.

Лукач ставил и по-своему для свой эпохи решал главные проблемы марксизма, а следовательно, философии вообще. Как верно заметил не большой любитель марксизма А.А. Зиновьев, марксизм – «штука весьма серьёзная… За какую проблему ни возьмись, она так или иначе рассматривалась и по-своему решалась в марксизме». Правда, в марксистском интеллектуальном плане Лукач формировался, как верно отмечает С.Н. Земляной, под влиянием не «правоверных марксистов», а Макса Вебера и Георга Зиммеля. Эволюция марксиста Лукача – это во многом изживание им веберовского «марксизма». Параллельно (и в связи) с этим подспудно шел процесс поиска Лукачем выхода и за рамки марксизма, хотя вряд ли сам Лукач согласился бы с таким выводом. Названия очерков «Истории и классового сознания» демонстрируют широкий диапазон мыслительной проблематики Лукача. Здесь и марксистская диалектика как метод, и проблемы марксизма и исторического материализма в целом, вопросы классового сознания вообще и общественного сознания, проблема овеществления (одна из важнейших в теории Маркса уже хотя бы потому, что самое общее определение Марксом капитала – это «овеществленный труд»). А ведь помимо переведённой

С.Н. Земляным книги у Лукача были работы по литературе и эстетике, философии и идеологии. И всё это писалось не каким-то зашоренным идеологом, воинствующим марксизаном, но человеком высочайшей общей и интеллектуальной культуры, для которого к тому же идеи и общественная жизнь были экзистенциальной, личной проблемой. Они писались в определенном месте и в определенное время. А время, как известно, часто является в значительно большей степени ключом к создаваемым в нем теориям, чем наоборот. И мы едва ли адекватно поймём Лукача, его творчество, его сверхтему без и вне того времени, на «вопросы» которого он отвечал. Я имею в виду «длинные двадцатые», 1914–1934 гг., к которым Лукач пришёл как уже вполне сформировавшийся интеллектуал определённого типа. Более того, как интеллектуальная фигура настолько высокого и значительного европейского уровня, что Г. Манн вывел его под именем Нафта в «Волшебной горе».

«Длинные двадцатые» – один из самых насыщенных и креативных (если не самый) периодов в современной (modern) европейской и мировой истории. Сравниться с ним могут лишь «длинные пятидесятые» XIX в. (1848–1867). Начавшись революцией на Дальнем Западе Евразии и окончившись реставрацией Мэйдзи (Япония) на Дальнем Востоке, они уместились между «Манифестом коммунистической партии» (1848) и первым томом «Капитала» (1867).

Французский историк Бродель как-то заметил, что Карты Истории сдают не один раз, но все же очень редко. «Длинные двадцатые» были временем пересдачи Карт Истории – властных, экономических, интеллектуальных, духовных – на весь XX в., по крайней мере, до 1991 г. хватило. И те, кому в 1914–1934 гг. удалось ухватить козыри, стали победителями в XX в. «Длинные двадцатые» – это русская революция, Гражданская война, победа сталинского проекта над троцкистским и начало коллективизации и индустриализации СССР; это приход к власти фашистов в Италии и нацистов и Гитлера в Германии (материализация мечтаний немецкого среднего класса аж с 1890-х годов о новом цезаре, с одной стороны, и вышедшей в 1923 г. книги ван дер Брука «Третий рейх» – с другой); это «ревущие двадцатые» с гангстерскими войнами, купировавшими более серьезные социальные конфликты, в США и начало «Великой депрессии»; это революция в Китае и начало японо-китайской «пятнадцатилетней войны» и политическая турбулентность на Ближнем Востоке. Это и многое другое, о важности чего мы только сегодня, на выходе из XX века, начинаем догадываться.

«Длинные двадцатые» были фантастическим периодом по накалу мысли и творчества. Они брызнули таким количеством (и такого качества) интеллектуальной и художественной спермы, что за глаза хватило и для «deep throat» на весь XX в. В «длинные двадцатые» «отметились»: Шпенглер, Гуссерль, Витгенштейн, Корш, Кейнс, Хайдеггер, Хаусхофер, Бенда, Сорокин, Ортега-и-Гассет, Фрейд, Юнг, Мангейм, Шелер, Уайтхед, Шмит, Тойнби, Кондратьев, Эвола, в. Райх, Дофифат. «Длинные двадцатые» в литературе это: Джойс с его «Улиссом», Пруст, Андрей Платонов, Брехт, Музиль, Кафка, Фолкнер, Хемингуэй, Дос Пассос, Том Вульф, Фейхтвангер и многие другие. По сути, именно в «длинные двадцатые» были сформулированы основные идеи XX века, потом они лишь уточнялись, приобретали более утончённые формы. Но грубо, весомо и зримо они были вбиты в историю в 1914–1934 гг. От «духа» не отставали наука и техника.

Лукач жил в плотное время, время-взрыв. Собственно, вышедшая по-немецки в Берлине в 1923 г.

«История и классовое сознание», отражала размышления Лукача по поводу «входа» в этот «взрыв» под названием «длинные двадцатые», а вместе с ними – в «исторический» (1914/17-1991) XX век. То была интеллектуальная и экзистенциальная реакция Лукача на Первую мировую войну, на русскую и венгерскую революции и особенно на первые поражения пролетариата и коммунистических партий в Западной Европе.

Лукач много размышлял о том, почему пролетариат Западной Европы, его компартии не смогли выступить в качестве субъекта, радикально меняющего буржуазный мир. По сути тема субъекта исторического революционного действия – это центральная тема, сверхтема в творчестве Лукача. Кажется, ничего другого кроме компартии в качестве такого субъекта он так и не смог найти. Некоторые его высказывания, прав С.Н. Земляной, звучат как лозунги социума, изображённого Оруэллом в «1984» или, добавлю я, как рассуждения Рубашова из кестлеровской «Слепящей тьмы». История XX века показала, что те надежды, которые Лукач возлагал на компартии в качестве антикапиталистического субъекта, не сбылись. Здесь нет места рассуждать почему это произошло – то ли из-за ограничений, объективно налагаемых капитализмом на функционирование любых антисистемных сил; то ли из-за принципиальной неспособности победивших в революции низов («народа») сформировать собственную элиту, способную эффективно противостоять тем, кто уже в течение двух столетий контролирует современный мир; то ли из-за того, что коррумпирующему эффекту «кольца всевластия» подвержены именно те, кто «из грязи в князи». Главное в другом. Коммунистические верхушки, прежде всего в центре Рах Communista – в СССР – превратились в новые пусть и антикапиталистические по сути, но господствующие группы, никак не революционные по своему характеру, а всё более консервативные. Ю. Белинков сказал бы, просперо и тибулы превратились в новых толстяков, которые «явно обожрались несвойственной им пищей» (Э. Неизвестный). Революционным субъектом современного мира «толстяк» быть не может. Лукач ошибся. И в то же время, по крайней мере, косвенно, не ошибся. Простой факт существования в мире антикапиталистической системы – соцлагеря – обусловил такие изменения капитализма, которые не только не были предусмотрены исходным «проектом», но и противоречили социальной природе капсистемы. Буржуинам пришлось придать хищному оскалу вид широкой улыбки «welfare state» и начать откупаться от среднего класса и части пролов, что и обеспечило этим слоям «короткую счастливую жизнь» в «славное тридцатилетие» 1945–1975 гг., эдакий пикник на обочине капитализма. Ликвидация этого «пикника» и опасности для «властелинов капиталистических колец» разрастания среднего класса, и социализации капитализма путём расширения политической демократии (об этой опасности предупредили своих хозяев, например, 3. Бжезинский в 1970 г. и С. Хантингтон в 1975) требовали устранения СССР и соцлагеря. Как только это произошло Капволк на вопрос «красной» и («розовой») шапочек Запада «зачем у тебя такие зубки?» дал предельно честный ответ, который мы наблюдаем с начала 1990-х.

С учётом сказанного можно… над Лукачем, тем более, что уже в «длинные двадцатые» нашлись западные марксисты, которые начали критиковать Лукача за его «сверхакцент» на таком субъекте как партия и на такой сфере как политика. Они предприняли разработку альтернативного лукачевскому поиску создания субъекта революционного действия, причём не в сфере политики, а в сфере культуры. У истоков этой альтернативы – Антонио Грамши, его продолжатели – франкфуртская школа и их опыт нередко квалифицируется как успешный, особенно по сравнению с «подходом Лукача». Так ли это?

Как известно, после того, как коммунистам не удалось захватить политическую власть в Западной Европе так, как это сделали большевики в России, Грамши решил пойти другим путем – путём захвата не политических, а культурных высот, т. е. дать бой буржуазии на поле «культурной гегемонии». Грамши разбудил ребят, позднее составивших Франкфуртскую школу (Хоркхаймер, Адорно, Маркузе и др.), и те развернули агитацию. Сначала в Германии, а после прихода Гитлера к власти – в США. Борьба в сфере культуры – штука долгосрочная. Свои результаты «кротино-историческая» работа левых в этой сфере дала лишь в 1960-е годы, когда в активную жизнь вступило первое по-настоящему сытое молодое поколение западоидов и когда «подоспели» контрацептивы (sex), рок с попом, который в середине 1960-х годов «Битлы» и «Роллинги» увязали с культурой наркотиков (pop and drug). Вот тут-то и рвануло. Однако История – дама коварная.

Бунтовавшая левая молодежь «длинных шестидесятых» (1958–1973) не жаловала государство (да здравствует индивидуализм), традиционный средний и рабочий классы, и вообще старших, СССР. Смените «сторону» – слева направо – и вы получите рейгановский курс 1980-х. И действительно, прошло 15–20 лет, и закончились бесповоротно дни, про которые Мэри Хопкин (под музыку цыганского романса) пела «Those were the days, my friend, we thought they never end», и те, кто не укурился, не затрахался и не доплясался до смерти из стихийных «новых левых» превратились в стихийных и респектабельных «новых правых», которые по-прежнему не принимали «старое левое» движение, не любили государство велфэра и те силы, которые «расцвели» под его «зонтиком». Только делали это уже не «слева», а «справа».

С помощью «студенческой революции» 1968 г. господствующие группы ядра капиталистической системы выпустили пар опасно многочисленного и чреватого революцией слоя – молодёжи. Согласно теории Голдстоуна, как только доля молодежи – 15–25 лет – приближается к 20 %, то, при прочих равных, начинаются социальные потрясения; сюда вписываются и Реформация XVI в. в Германии, и Великая Французская революция, и важнейшие революции XX в., особенно его «длинных двадцатых»; прошло 40 лет с 1920-х и в 1960-е годы молодежь, только уже не голодная, а сытая, опять забунтовала (кстати, начало 2000 – х годов – очередная веха 40-летнего молодежнобунтарского цикла, совпадающая уже не со структурным, а с системным кризисом капитализма).

В любом случае, по иронии Истории и с помощью активно сотрудничавших с УСС, а затем с его «дочкой» – ЦРУ, левых интеллектуалов вроде Маркузе, система использовала «проект Грамши» для самокоррекции. Ну прямо «план Селдена» из азимовской «Академии» или «Матрица-2». Усилия Грамши – «нам не дано предугадать/ как наше слово отзовётся», – развитые франкфуртцами косвенно подготовили могильщиков старолевого движения на Западе и отчасти – кадры для практического осуществления неолиберализма. Таким образом, план Грамши подготовить в сфере культуры того субъекта, который левым образом перевернет мир, в своей практической реализации оказался не лучше, чем лукачевский упор на компартию в качестве субъекта революционного действия.

Вообще нужно сказать, что марксизму не повезло с обнаружением и воспитанием антикапиталистического субъекта: то субъект оказывался не тот и про него можно сказать словами Б. Савинкова о русском народе «богоносец-то поднасрал», то вдруг в качестве революционного, подобно троллю из табакерки, выскакивал такой субъект, от которого Маркс и Энгельс либо шарахались в испуге («Парижская коммуна»), как когда-то Лютер от восставших крестьян, либо переворачивались в гробу.

Действительно, исходно, в 1840-е, Маркс и Энгельс провозгласили революционным субъектом западноевропейский пролетариат. Однако с этим последним они отождествили европейские низы первой трети XIX в., которых красочно изобразили Бальзак, Диккенс и особенно Э. Сю, которые на самом деле были предпролетариатом, «опасными классами». Как только капитализм превратил «опасные классы» в «трудящиеся классы» (пролетариат), этот субъект в значительной степени утратил свою революционность. И чем дальше, тем больше её утрачивал, становясь системным элементом как социально-экономически, так и, самое главное, политически.

Правы те, кто одну из исторических особенностей капитализма видит в том, что это единственная система, политически институциализирующая антисистемные движения, оппозицию, что выпускает пар и, в долгосрочной перспективе, укрепляет систему. Именно таким образом действовал капитализм в XIX в. В XX в. к этому добавились возможности массового потребления, досуга, индустрия развлечений. Как заметил Оруэлл, если бы не радио, футбол и пабы, в Англии в 1930-е гг. обязательно произошла бы социальная революция. Перефразируя Оруэлла, можно сказать: если бы не рок-музыка, наркотики и секс, то в Штатах могла бы произойти социальная революция. Вышел – молодёжный бунт, который, перебродив «вином» конца 1960-х, превратился в «уксусное брожение» – моду 1970-х: молодёжно-бунтарский стиль система превратила в моду, использовав его не только политически, но и экономически. И это – крах стратегии Грамши и франкфуртцев. Вторая половина XX в. к политической институциализации потенциально антисистемного субъекта добавила потребленческо-развлекательную. Именно с её помощью наиболее подходящий человеческий материал левобунтующего поколения был использован в качестве новых кадров для реализации неолиберальной модели и преодоления структурного кризиса. Как тут не вспомнить Сталина с его «пойдешь направо – придешь налево; пойдешь налево – придешь направо».

Похоже, вся история Модерна – это, помимо прочего, поиски антисистемного (антикапиталистического) субъекта – тщетные, и, возможно, исходно запрограммированные на неудачу, по крайней мере, в долгосрочном общесистемном историческом плане. И здесь возникает вопрос: а возможен ли вообще долгосрочный антисистемный субъект внутри системы? Ведь каждый антикапиталистический субъект, подрывая одну структуру системы, выступал конструктором новой, т. е. средством перехода от одной структуры к другой и спасителем системы в целом. Это не значит, что не следует противостоять системе. Это значит чётко определять временные параметры и исторические возможности революционного субъекта.

Парадоксальным образом сегодня, на выход из системы, в эпоху уже не структурного, а системного кризиса капсистемы, центральная проблема Лукача (и марксизма) оказывается крайне актуальной и стоит остро. Революционный субъект является в конце существования системы, и как правило – не один. На руинах старой системы, как правило, схватываются несколько революционных (в смысле: ориентированных на слом системы) субъектов. Кстати, сегодня одним из таких субъектов является часть мировой буржуазии – её глобальный («космократический» – Д. Дюкло) сегмент. Исход борьбы за то, кто станет новым системообразующим субъектом – верхи или средние классы, кого из них поддержат низы, как «внутренний», так и «внешний» люмпен-пролетариат и маргинал – неясен.

С одной стороны, наша нынешняя ситуация напоминает «длинные двадцатые». И тогда, и сейчас – мировая смута, мировой передел, очередная пересдача Карт Истории. Однако есть и различия. «Длинные двадцатые» были временем оптимизма и наступления масс. Сегодня наступает мировая верхушка, и место «восстания масс» заняло «восстание элит» (К. Лэш) и царит пессимизм, причем не только разума, но и воли. Ситуация кажется безвыходной. Но так часто бывает в предреволюционную эпоху, когда кажется, что «завеса Мрака встает над миром» (воспользуемся толкиновской метафорой). Революции возникают, помимо прочего, как выход из безвыходности. А рождаются – в мозгу. В мозгу монаха, трирского еврея-выкреста, присяжного заседателя, неудавшегося архитектора, обедневшего аристократа. Революции рождаются из стремления к свободе и из воли к жизни. Как заметил Б. Мур, революции – это часто не столько грозный рык восходящих социальных групп, сколько предсмертный рев классов, над которыми должны сомкнуться волны прогресса. Революции – это, как правило, реакции на так называемый прогресс и «прогрессоров», их часто совершает фундаменталистский по сути субъект, когда оптимизм воли преодолевает пессимизм разума.

С.Н. Земляной завершает свое предисловие к тексту Лукача так: «Левому сознанию сегодня предстоит заново ставить вопрос о субъекте, способном радикально изменить… это иеговическое царство несвободы». Я бы дополнил и уточнил: это задача не только левого, но также консервативного и (в существенно меньшей степени) либерального сознания. Дело в том, что победивший в англосаксонском (англо-американском) ядре капсистемы идейно-политический тип, подающий себя в качестве неолиберализма, но на самом деле являющийся крайне правым радикализмом, логически стремится к уничтожению любой субъектности. По отношению к этой протестантско-иеговической новой «железной пяте» впервые в истории Модерна в положении марксистов начала XX в. оказываются представители других политических идеологий, а в положении рабочего класса первой трети XX в. – средние классы. Всем им крайне правый радикализм, призванный обосновать лишь одно, – отсечение от общественного пирога 80 % мирового населения, не оставляет никаких шансов. Капитализм впервые в своей истории отбрасывает идеологическое покрывало (и крушение исторического коммунизма и СССР сыграло здесь огромную роль) и начинает действовать исключительно с позиций силы. Пока что субъекта, способного унять широко шагающего молодца глобального финансового капитала не видно, он может и вообще не появиться, и система рухнет под гнетом своих противоречий, от алчности и исторической тупости ее хозяев, как это произошло с горбачевским СССР. (Правда, если она не рухнет в Тартар Истории вместе с биосферой, появится новый субъект, вполне возможно ещё менее приятный, чем нынешняя гипербуржуазия. Кто пришёл на смену Западной Римской империи?) Тем не менее, while there is a life, there is a hope. В связи с этим оживление интереса к проблеме исторического субъекта очень важно, а потому и своевременна публикация Лукача. На очереди другие левые мыслители. И не только левые, но и консерваторы – Шмит, Хайдеггер, Хаусхофер и многие другие. Самую серьезную критику капсистемы дали в XX в. именно марксисты и консерваторы. Как знать, не суждено ли именно марксистско-консервативному синтезу, осуществленному не механически и за пределами как марксизма, так и консерватизма, а потому означающему выход за рамки обоих и их положительное преодоление (а заодно и преодоление геокультуры Просвещения) стать первым идейным гвоздем в гроб глобального капитала? В любом случае Лукач возвращается и, кажется, это – «первая ласточка». Кто на очереди? Присяжный поверенный Ульянов? Доктор Маркс? Гиперконсерватор Аристокл по прозвищу Платон?

Sehr Gut.