И во веки веков, и во все времена

Трус, предатель – всегда презираем,

Враг есть враг, и война всё равно есть война,

И темница тесна, и свобода одна —

И всегда на неё уповаем.

Зоркость этих времён – это зоркость к вещам тупика.

Не по древу умом растекаться пристало пока,

но плевком по стене. И не князя будить – динозавра.

Генерал! Я боюсь, мы зашли в тупик.

Это – месть пространства косой сажени.

Мы вынуждены будем признать, что дело […] во врождённой неспособности пролетариата стать правящим классом. […] нынешний СССР был предтечей новой и универсальной системы эксплуатации.

1

Фернан Бродель когда-то написал: «Событие – это пыль» («l’évènement c’est de la poussière»). Он хотел сказать, что отдельные события, взятые вне средне– и долгосрочной исторической перспективы, не то что не имеют значения, но непонятны, а, следовательно, во многом не являются чем-то самостоятельным и самоценным. В целом это верно, однако бывают знаковые события, воплощающие, вжимающие в себя целостные стороны исторического бытия и вскрывающие, по крайней мере для внимательного и тренированного взгляда, долгосрочную перспективу, будущее. В таком случае подобного рода события обретают качество сущности. Такие события-сущности становятся либо волшебным стеклом, палантиром, позволяющим разглядеть в пыли других событий нечто неочевидное или даже сознательно скрываемое, либо своего рода машиной времени, либо интегратором, позволяющим собрать воедино несобираемое – например, раздавленную пачку чая, кусочек колотого сахара и ледоруб, оборвавший жизнь человека, любившего, помимо прочего, купать в шампанском свою любовницу прямо в спецвагоне своего бронепоезда.

Есть события – сингулярные точки, высвечивающие собой прошлое и будущее одновременно. И это при том, что поступки, порождающие такие события, нередко совершают абсолютно ничтожные люди в своих ничтожных или даже безумных интересах. Голлум, откусивший палец Фродо с надетым на него Кольцом Всевластия и рухнувший в безумном танце в Расщелину Судьбы горы Ородруин, изменил, как и предсказал Гэндальф, весь ход истории Среднеземья. «Сказка – ложь, да в ней намёк»: подобного этому эпизоду из «Властелина колец» немало в реальной истории. Недаром писал Пушкин: «И случай, бог изобретатель». Случай случаю рознь. Бывают времена, когда случайность и необходимость меняются местами. Бывают времена, когда случай, например, публикация книги, документа, статьи, высвечивает неслучайное и, более того, становится важным звеном в длинной цепи событий, первым шагом перед «прыжком в темноту».

Именно таким событием представляется мне публикация почти полвека назад, 15 ноября 1972 г., в «Литературной газете» под рубрикой «Читатель напоминает» статьи «Против антиисторизма» заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС А.Н. Яковлева, впоследствии – идеолога перестройки. Статья получила резонанс, её обсуждали и в аппарате, а затем в секретариате ЦК, и в среде совинтеллигенции, причём как в прикормленной её части, старавшейся держать нос по ветру, так и в критически настроенной. Дело в том, что в статье доктора наук (неважно каких, важно – цэковского доктора) давалась жёстко критическая оценка ряда литературных, философских и исторических произведений, а по сути – определённых явлений и тенденций в идейно-художественной сфере советского общества на рубеже 1960-1970-х годов.

В памяти многих «напоминающий читатель» Яковлев остался погромщиком того, что сам он назвал «реакционным неопочвенничеством». Сюда попали те авторы, которые подчёркивали отличие России от Запада, от Европы, которые не готовы были клеймить крестьян как представителей «идиотизма сельской жизни» и т. д. От Яковлева «прилетело» всем замеченным в «воинствующей апологетике крестьянской патриархальности», в оценке крестьянина как «наиболее нравственно самобытного типа»; тем, кто говорил о «загадке России» и противопоставлял её историю и культуру Западу. Подобного рода подходы и оценки Яковлев квалифицировал как мелкобуржуазный национализм, как защиту дела бесперспективного, которое есть «самой жизнью обречённое, отвергнутое».

Значит, обречённое и отвергнутое, говорит гражданин Яковлев? Если так, то зачем копья ломать и писать двухполосную статью? Ведь жизнь уже отвергла. Лукавый Яковлев противоречит сам себе, т. к. несколькими страницами раньше пишет, что неопочвеннические мотивы «не так уж безобидны». Как же так? Ведь жизнь их отвергла – без всяких для них перспектив. Как сказал бы Штирлиц, что-то не сложилось. То, что атакам на бесперспективное дело посвящена большая часть статьи Яковлева, говорит о том, что «неопочвенники» (и в несколько меньшей степени «прогрессисты-интеллигентофилы», назовём их так) нечаянно попали в некое больное место господствующих групп советского общества, обнаружение которого («А вот тут у них лежбище», – сказал бы Жеглов) опасно и само по себе и тем, что вскрывает острые противоречия, корни возможного грядущего кризиса.

Далее. Если дело неопочвенников отвергнуто жизнью, то логично было бы полностью сконцентрировать критику на угрозах, связанных не с прошлым, а с настоящим и будущим – с научно-техническим прогрессом и его носителями, интеллигенцией. Этой теме А.Н. Яковлев тоже уделил место. Удивительно, но большинство писавших о статье Яковлева сконцентрировались на его критике тех, кого называли «неопочвенниками», «деревенщиками» или даже «русской партией», упустив из виду его критику И. Забелина и Г. Батищева. Собственно, чем провинились Забелин и Батищев? Забелин писал о том, что по мере развёртывания научно-технической революции будет расти роль научно-технической интеллигенции, причём не только творчески-производственная, но и управленческая (т. е. властная). Батищев в статье о воспитании нового человека фиксировал «деятельно-критичный образ жизни» в качестве главной цели воспитания. Мало того, что возникал вопрос «критичный – по отношению к чему и к кому?», Батищев ни разу не упомянул программные цели КПСС в формировании новой личности – и это при том, что КПСС постоянно провозглашала воспитание/создание нового человека не просто одной из своих целей, но монопольным правом.

Однако главной заботой Яковлева оказывается прошлое. В статье Яковлев бил по тому, что назвал двумя крайностями внеклассового подхода, представители которого с «внеклассовых», «всечеловеческих» позиций (пройдёт всего 15 лет, и с этих позиций «общечеловеческих ценностей» будет верещать сам Яковлев) абсолютизируют: одни – научно-технический прогресс и его носителя, интеллигенцию; другие – патриархальное крестьянство, национальную специфику. И всё же национальнокрестьянский «фронт» в статье Яковлева был главным, ему посвящены четыре параграфа из пяти.

Есть несколько версий того, почему Яковлев вдруг разразился «погромной статьёй». Согласно аппаратной версии, на мой взгляд, неубедительной, Яковлев сначала ставил на «железного Шурика» А. Шелепина, потом переметнулся к Брежневу, но его не простили и т. д. Интересующихся номенклатурной «жизни мышьей беготнёй» отсылаю к яковлевским мемуарам «Омут памяти» (название – из разряда фрейдовских проговорок: здесь тебе и «в тихом омуте…» и «ловля рыбки в мутной воде» и многое другое; мутный человечек был Яковлев – и мемуары у него мутные, но при внимательном, пристальном чтении из них многое можно вытащить). Впрочем, аппаратная подоплёка появления статьи в данном контексте не так важна, равно как не столь важно, действительно ли сам Яковлев написал статью или подправил подготовленное обслугой из «партийной интеллигенции» – «зелёненькими», как назвал их Э. Неизвестный.

«Зелёненькие» – это нервная, юркая, шустрая обслуга «красненьких», т. е. реальных столоначальников, советских собакевичей; «зелёненькие» – это «те, кто мычание «красненьких» должен превратить в членораздельную речь… угадать их желания, но сформулировать так, чтобы коллективный мозг признал формулировки своими, как если бы «красненькие» сами их создали». Впрочем, по должности Яковлев был ещё не полностью «красненьким», отчасти «зелёненьким», мог и сам кое-что написать. «Коллективный мозг», однако, как мы увидим, не признал написанное своим. Однако всё это, повторю, в данном контексте значения не имеет. Значение имеет сам текст. Конечно же, Яковлев был беспринципным карьеристом, а всё или почти всё, что делают люди такого сорта, особенно официально, связано с карьерой. Связь эта, однако, может быть разной – как примитивно-холуйской, так и более хитрой. Случай «антиисторической статьи» – из этого разряда. Яковлев верно уловил некие тенденции и отреагировал на них как на опасные, но он не просчитал расклад сил.

У всех задетых Яковлевым так или иначе появились проблемы. Но возникли они – бумеранг! – и у автора, которому пришлось отвечать за «ноябрьский эпизод» перед старшими товарищами, тем более, что взбешённый содержанием статьи М.А. Шолохов обратился по её поводу к Л.И. Брежневу, и тот попросил М.А. Суслова разобраться. Перед Яковлевым замаячили два варианта: либо должность ректора в одном из педвузов, либо заместителя главного редактора издательства «Мысль». Однако «случай, бог-изобретатель» заменил всё это на посольство в Канаде. Там Яковлев в качестве посла пробыл практически до самой перестройки. Там он впитывал западную идеологию, обрастал связями, там он принимал Горбачёва и вёл с ним, как вспоминали оба, «откровенные разговоры» и по поводу СССР, и по поводу Запада, но об этом – позже.

Текст статьи «Против антиисторизма» уже не раз подвергался критике. Чаще всего Яковлев-72 противопоставлялся Яковлеву-87, а критика, как правило, велась с позиций морали: в статье громил веховщину, бердяевщину, а через 15 лет запел другие песни; в 1972-м утверждал, что «именно в марксизме-ленинизме как революционном учении пролетариата воплощены высочайшие духовные ценности», а в конце 1980-х – смена вех – исполнил гимн общечеловеческим ценностям, а классовые вместе с революционным учением пролетариата выбросил на свалку истории.

Под конец жизни тот, кого, демонизируя, нередко называли «хромым бесом перестройки», осмелел настолько, что стал откровенно выбалтывать скрытые замыслы перестройщиков, а точнее, их кукловодов. В одном из интервью он сказал, что, только используя дисциплину КПСС – «тоталитарной партии», можно было постепенно, сверху сломать и саму партию, и систему, постепенно расставляя соответствующие кадры. Яковлев словно подслушал «героиню» романа Вс. Кочетова цэрэушницу Порцию Браун, которая говорила: когда «в среде равнодушных, безразличных к общественному, которые не будут ничему мешать, возможным станет постепенное продвижение к руководству в различных организациях таких людей, которым больше по душе строй западный, а не советский, некоммунистический. Это процесс неторопливый, кропотливый, но пока единственно возможный. Имею в виду Россию. С некоторыми другими социалистическими странами будет, думаю, легче».

Впрочем, вымышленная героиня лишь повторяла то, что говорили невымышленные персонажи из ЦРУ, а невымышленные персонажи в СССР (главным образом те, чья жизнь протекала в устойчивых связях с Западом или даже была функцией этих связей) реализовали в своих групповых интересах, совпавших с интересами тех сегментов западной верхушки, которые мечтали уничтожить СССР как форму исторической России и превратить её в сырьевой, финансово-зависимый резервуар капиталистической системы, соединённой с ней тремя трубами – нефтегазовой, денежной и информационной (в интересах Запада, разумеется). Вот что говорил один из таких персонажей, бывший директор ЦРУ Р. Гейтс в декабре 1991 г.: «Мы хорошо понимали, что Советский Союз ни экономическим давлением, ни гонкой вооружений, ни тем более силой не возьмёшь. Его можно было разрушить только взрывом изнутри». Яковлев, который и был одним из организаторов взрыва изнутри – того, что на английском называется не explosion, a implosion, назвал этот внутренний взрывоудар использованием «дисциплины тоталитарной партии», совпав фразеологически с шефом ЦРУ. Признание последнего важно ещё вот в чём: оно опровергает все попытки объяснить разрушение СССР экономической несостоятельностью страны, тем, что она надорвалась на гонке вооружений. Всё это, как и избыточное акцентирование падения цен на нефть в качестве причины гибели СССР, призвано спрятать, замаскировать, закамуфлировать реальную причину, превратившую структурный кризис в системный, т. е. в летально-терминальный – а именно сознательные действия международной, смешанной советско-западной бригады, интересам которой соответствовало ослабление, а затем и уничтожение СССР.

Дорогого стоит и признание Яковлева, заявившего в одном из интервью, что своей перестройкой они, перестройщики, ломали не только СССР и коммунизм, но тысячелетнюю модель развития России. То есть перед нами – махровый русофоб похлеще и похуже всяких бжезинских, раскрывающий не только антисоветские, но и антирусские, русофобские замыслы и секреты перестройки. Едва ли Яковлев слышал что-либо об эзотерических корнях русского этноса (его интересовало другое – например, чань/ дзэн буддизм), но то, что объективно он работал над выкорчёвыванием, уничтожением этих корней – это очевидно.

Черчилль в 1940 г. в одном из писем заметил, что Великобритания воюет не с Гитлером и даже не с национал-социализмом, а с немецким духом, духом Шиллера, чтобы он никогда не возродился (a propos: поведение немецких мужчин в Кёльне и других городах, когда их женщины подверглись сексуальным домогательствам мигрантов с Ближнего Востока, а мужчины предпочитали звонить в полицию, а не разобраться с насильниками здесь и сейчас, причём так, чтобы орган насилия пришёл в негодность на всю оставшуюся жизнь, а также само отношение многих немцев к мигрантам и, наконец, появление у руля ФРГ такого персонажа, как фрау Меркель, – свидетельствуют о том, что англосаксы в огромной степени добились своих целей; что может быть более антишиллеровским по своему духу, чем Меркель?!). Перефразируя Черчилля, можно сказать, что Яковлев и Бжезинский, а точнее их хозяева (оба эти занятных штемпа – всего лишь фигуры, первая – полегче, вторая – потяжелее, но они, конечно же, не хозяева игры и даже не игроки; в лучшем случае – помощники последних) боролись не с коммунизмом, а с русским духом, духом Пушкина и Ломоносова, Суворова и Сталина, Толстого и Мусоргского – чтобы этот дух никогда не возродился.

Ненависть к этому духу проскочила у Яковлева уже в статье 1972 г., но не только к этому духу – было и ещё нечто очень серьёзное и важное, о чём будет сказано ниже. Здесь же отмечу, что в какой-то момент в некой точке совместились, пересеклись, с одной стороны, страх части номенклатуры перед русскостью, русским духом, русским патриотизмом, который она со своих кондово-вульгарноинтернационалистских позиций квалифицировала либо как национализм (и эта позиция разделялась определёнными сегментами советской интеллигенции – так называемыми «либералами» и «интернационалистами»), либо – на партсленге – как «русизм» (Ю.В. Андропов), с другой – русофобия той части правящих кругов Запада, которые под видом борьбы с коммунизмом планировали разрушение России как таковой, как исторического блока, фундаментом и несущими конструкциями которого являются русские. На этот вопрос мы ещё обратим внимание, а сейчас вернёмся к морализирующей критике, которую нередко адресовали Яковлеву.

Такого рода критика, прав был Маркс, штука не вполне адекватная, поскольку, согласно Марксу, мораль – это состояние бездеятельной активности того, у кого отняли силу (не путать мораль с нравственностью). Морализирующая критика тем более неадекватна, если речь идёт о представителях группы, где рост, карьера обусловлены не моральными и профессиональными качествами, а совсем наоборот. Смешно предъявлять моральные претензии тем, кто всю жизнь колебался с курсом партии и от чего-то или кого-то отрекался. Почти вся партийная история и жизнь КПСС – это отрицание и колебание, вот и доотрицались до того, что сами себя заколебали. У них и в гимне была записано: «Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног». Дали команду: Сталин (Хрущёв, Брежнев) – это старый мир, «коммунистический Старгород». Ну-ка, быстро отреклись от культа личности (волюнтаризма, застоя и т. д. и т. п.). Отряхнули прах. Кто не отряхнул? Ах, вот этот? Не успел? Что значит, не успел? Значит, он-то и есть сталинист (хрущевист, брежневист-застойщик и т. д.). Он – прах. Топчи его, суку! В какой-то момент в глазах части номенклатуры «старым порядком» и прахом оказался советский строй. И, словно подслушав у Сиплого из «Оптимистической трагедии», перевёртывай зашептали: «Сволочью вожак оказался». Да, сволочью, то есть тоталитаризмом оказался коммунизм. Мы-то, рвали они на себе тельник, думали, что он – коммунизм, а он – тоталитаризм. Будем перестраивать. Естественно, не за свой счёт.

Нет, морализирующая критика здесь неуместна.

Ещё одна линия критики (естественно, в постсоветское время) – полное отвержение статьи Яковлева как идеологической стряпни ориентированного на карьеру догматика, как кондовой идеологической поделки. Да, действительно статья во многом кондовая, написанная на смеси канцелярита и коммунистического новояза, пересыпанная цитатами из работ Ленина. Да, за ней скрывается уныло-серый аппаратчик. Но неважно, кто скрывается, – «они приходят как тысячи масок без лиц» (К. Чапек), и, придёт время, – напялят другие маски. Интерес представляет не маска, а масса номенклатуры, которая (или часть которой) заговорила устами Яковлева, а позднее – в 1980-е – решила спасаться по пути демократических и рыночных реформ и на этом пути взяла верх над другой частью номенклатуры.

Меня интересует классовая позиция; разумеется, «классовая» не в капиталистическом смысле термина – таких классов ни в русской истории, ни, тем более, в СССР, не было. Вот этим-то и интересен текст Яковлева, который кто-то воспринял как донос, кто-то – как указивку, а кто-то – как faux pas (ложный шаг) карьериста – «Акела промахнулся» (правда, Яковлев своим жизнеходом больше похож на шакала Табаки, чем на Акелу). На самом деле такого рода тексты, наряду с Уставом КПСС, Конституцией СССР, речами первосеков и генсеков, статьями «идеологов» из обслуги и другими официальными документами, если правильно к ним подойти, становятся одним из средств раскрытия социальных секретов советской системы, из которой, в свою очередь, растут секреты постсоветской системы и её хозяев – местных и зарубежных.

Поэтому я утверждаю, что в случае с яковлевской статьёй мы имеем дело с очень важным текстом, отразившим властно-идейный («идеологический») кризис номенклатуры, противоречия внутри неё самой и – шире – в советской элите (термин употреблён, естественно, в политологическом смысле), а также кризисные явления в обществе и в отношениях номенклатуры с этим обществом, начало стремительной утраты номенклатурой легитимности. Кризис этот начал развиваться, естественно, до появления статьи Яковлева, а завершился он, по крайней мере, промежуточно-вехово, в начале 1990-х гг. разрушением того, что А.А. Зиновьев называл «коммунизм как реальность», распадом СССР и экспроприацией населения «героями» перестройки и постперестройки на основе приватизации власти и имущества («собственности»). Статья отразила сознательные и глубокие подсознательные страхи номенклатуры; более того, по ней уже тогда, в начале 1970-х, можно предположить, на каких путях номенклатура, только что (в середине 1960-х) заблокировавшая превращение системного антикапитализма в посткапитализм, т. е. в коммунизм, будет выходить из кризиса; кого на этом пути она воспринимает как своего главного противника, в чём видит главные опасности для себя, для сохранения своей власти и привилегий.

Яковлев, бесспорно, уловил некие тенденции, хотя бы и по негативу. Например, он обвинил авторов антологии «О, Русская земля» в том, что они хотят соединить несоединимое – революционных демократов с реакционерами-славянофилами. Но если несоединимое – чего ж пугаться, что ж номенклатурными ножками сучить?

В тексте яковлевской статьи специфическим образом в виде реакций номенклатурного работника и на доступном ему языке отражены и выражены позиции, фобии и претензии определённого класса (в широком, некапиталистическом смысле слова). Когда Яковлев в статье пишет, что «ключ к пониманию современности – последовательная классовая, партийная (выделено мной. – Л.Ф.) позиция в оценке прошлого», он не лукавит, напротив, выступает с последовательной (квази)классовой позиции номенклатуры как слоя. И критиковать/анализировать советское общество, уверен он, можно только с этих позиций в интересах номенклатуры и, что особенно важно, на её языке, любая иная попытка должна быть пресечена.

Забегая вперёд, отмечу, что в идейном плане номенклатура, советская верхушка больше всего боялась союза, симбиоза русского патриотизма, «неопочвенничества» с ориентировавшимся на левые идеи, на творческое развитие марксизма технократизмом социалистического типа. Значительно меньше она опасалась либеральной прозападной диссиды. Когда-то моё внимание на это обратил мой учитель

В.В. Крылов, сначала не понимавший, почему его начальство с большим подозрением смотрит на его попытки развивать именно марксизм применительно к научно-технической революции и ещё более подозрительно – на его дружбу с литераторами из патриотического лагеря, к которым он был близок идейно.

Если брать только советские реалии, то направления ударов статьи Яковлева указывают на многое: и на кризисные явления в обществе на рубеже 1960-1970-х гг., и на начало формирования альтернативных властно-идейных проектов в элите (в политологическом смысле этого слова), и на то, что номенклатура уловила это и отреагировала, продемонстрировав свои установки, фобии и уязвимые места во властно-идейном панцире.

Более того, хотя статья Яковлева 1972 г. написана с марксистских (пусть вульгарных, догматических, но формально с марксистских) позиций, а его словоизлияния перестроечных времён носят либеральный характер, между ними, несмотря на внешние идеологические различия, прочерчивается пусть и пунктирная, но вполне логичная линия, причём оканчивающаяся не в июне 1988 (XIX партконференция), а 17 августа 1998 г.

По прошествии четырёх с половиной десятков лет статья, на мой взгляд, не только не перестала быть интересной, но, с учётом того, что произошло в 1980-е, в 1991 г. и после, приобрела ещё большую актуальность. Повторю: статью Яковлева воспринимали по-разному: и как донос, и как указивку, и как «последнее предупреждение». По-своему отчасти верны все эти интерпретации. Я же воспринимаю её как один из текстов, с помощью которых социальная история советской системы и её господствующих групп, тем более вползавших в кризис, «даёт себя прочитать» (М. Фуко). Это – во-первых.

Во-вторых, в этой статье содержится нечто важное для понимания подготовки так называемой «перестройки» определёнными кругами в СССР и на Западе, самой перестройки и того, что за ней последовало. В-третьих, кое-что из написанного Яковлевым, точнее, то, что в его статье отражает ситуацию номенклатуры на рубеже 1960-1970-х годов, связано не только с природой советского общества и его историей, но и с русской историей, спецификой России, отношения этой власти – русской же – к русскому народу, особенностями марксизма как идеологии и политической стратегии, а также с диалектикой положения крестьянства и интеллектуалов в социальных системах.

Парадоксальным образом Яковлев с его статьёй оказался «устройством», посредством которого всё это выразилось, перефразируя определение Львом Толстым жанровой принадлежности «Войны и мира», в той форме, в какой это выразилось; причём многое выразилось независимо от Яковлева и того, что он хотел сказать, ради чего писал статью. Когда-то Герцен сказал о себе, об Огарёве и таких, как они: «Мы не доктора, мы боль». Моё отношение к Яковлеву не позволяет мне ни соотнести его с Герценом (при всём моём в целом негативном отношении к человеку, который во время Крымской войны писал, что хочет жить в английском городе Одесса» – так и хочется спросить: ну что, сынку, помогли тебе твои бритты с Ротшильдами?), ни использовать эту фразу для характеристики позиции Яковлева (какая у карьериста и отступника боль?). Верно, однако, то, что через Яковлева и его статью выплеснулись фобии номенклатуры и – сквозь них – фантомные боли русской власти: Крот Истории роет медленно.

…В своё время Б. Мур-младший написал, что если людям будущего суждено когда-либо разорвать цепи настоящего, они должны будут понять те силы, которые выковали эти цепи. В 1989–1993 гг. на историческую Россию были наброшены цепи мирового капитализма – со второй попытки, первая имела место в конце XIX – начале XX в., но тогда сталинская Красная империя системного антикапитализма как очередная – мировая – форма исторической России эти цепи разорвала, отбросив и буржуинов, и «левых глобалистов» разного рода (Ленин, Троцкий и все остальные). Со временем, однако, на основе системного антикапитализма сформировалась господствующая группа некапиталистического типа – номенклатура, монополией которой стало отчуждение социальных и духовных факторов производства. Как будет показано ниже, именно номенклатура в своих квазиклассовых интересах заблокировала превращение системного антикапитализма в посткапитализм; в 1970-1980-е годы определённая её часть в союзе с частью мирового капиталистического класса разрушила Большую систему «СССР». В связи с этиманализ советской реальности с помощью статьи Яковлева, одного их тех, кто эти цепи набрасывал и ковал, т. е. готовил, о чём по-фрейдовски проговорился в статье, выражая коллективное бессознательное определённой части номенклатуры, – это довольно длинное интеллектуальное путешествие, историческое расследование, в ходе которого нам предстоит познакомиться:

– с временем, которое определило содержание статьи, – рубеж 1960-1970-х годов;

– с базовыми противоречиями советской системы, развёртывание которых породило к середине 1960-х годов структурный кризис и поиски выхода из него – на них-то и среагировал Яковлев своей статьёй;

– с негативным эволюционным переломом, поворотом, в сторону от посткапитализма, который в конце 1960-х осуществила номенклатура;

– с опасениями Троцкого и Сталина по поводу перерождения номенклатуры, по поводу, как сказал бы А. Белинков, «превращения просперо и тибулов в новых толстяков»;

– с идейной («идеологической») ситуацией в СССР в 1960-1970-е годы (шестидесятничество, диссиденты, русское державно-патриотическое движение);

– с историей ввода войск Организации Варшавского договора (ОВД) в Чехословакию и исторической ролью этой акции;

– с вопросом о том, почему в современном (Modern) мире именно крестьянство и интеллектуалы являются наиболее неудобными группами для любой социальной системы, будь то капитализм или антикапитализм;

– с непростым вопросом настороженного отношения всех форм и структур современной (Modern) русской власти к русским, к русской традиции, к русскому вопросу, т. е. с проблемой, почему в России существует русский вопрос.

Ну а в самом конце мы посмотрим на то, как сложилась судьба и карьера Яковлева после письма, так сказать, «жизнь после письма», и как это повлияло на ход событий в СССР в 1980-е годы (как тут не вспомнить бабочку из рассказа Р. Брэдбери).

Однако, прежде чем пускаться в путешествие, прежде чем анализировать статью А.Н. Яковлева, необходимо, хотя бы вкратце, напомнить её содержание, поскольку сегодня мало кто знает или помнит, о чём и о ком в ней главным образом говорилось. К тому же это номенклатурщики работали по принципу: «Я (Пастернака и др.) не читал, но скажу…». Мы пойдём другим путём, по принципу «Я (Яковлева) читал и скажу…».

2

Итак, о статье будущего «прораба перестройки». Исполнив в самом начале панегирик социализму, «тов. Яковлев А.Н.» переходит к противоречиям «зрелого социализма», «социалистической современности». Он повторяет один из выводов XXIV съезда КПСС – «о всестороннем сближении классов и социальных групп». Вывод этот официальные идеологи сделали именно тогда, когда номенклатура всё более отделялась от общества, превращаясь в слой/квазикласс-для-себя, когда в обществе в целом и внутри его отдельных слоёв, включая интеллигенцию – читай романы и повести Ю. Трифонова и В. Маканина, – нарастала поляризация; пишет о «воспитании моральных качеств на основе марксистско-ленинской идеологии» (по-видимому, именно эта «основа» и эти «качества» в той форме, в какой они реально сложились в «оттепель», и порождали перевёртышей); писал «тов. Яковлев А.Н.» и о том, что рабочий класс в советском обществе является «социальным разумом и социальным сердцем» (одновременно! – мутант, что ли? Л.И. Брежнев через несколько лет уточнит, что сердцем общества всё же является КПСС, а не рабочий класс).

Закончив ритуальную властно-идейную пляску, «тов. Яковлев А.Н.» сурово супит брови и приступает к разбору полётов. Начинает он с тех, кто как, например, И. Забелин (по совместительству, кстати, писатель-фантаст, автор романа «Пояс жизни» об экспедиции на Венеру), считает, что в условиях научно-технического прогресса рабочий класс уступает своё ведущее место интеллигенции; т. е., в глазах Яковлева претендует на место номенклатуры. Интеллигенция, даёт отлуп Яковлев, никогда не была и не будет самостоятельной группой, Забелин упускает классовый критерий (да, не пришло время Забелиных в 1972 г., оно придёт через 15 лет, когда классовые критерии обменяют на общечеловеческие, и состоится фарцовка века, за которую и пиццу можно дать порекламировать. Как это там было о Плохише? Дали ему «бочку варенья и корзину печенья»).

Отметив, что взгляды на интеллигенцию как на социального лидера характерны для западных буржуазных теоретиков, «тов. Яковлев А.Н.» переходит к главной мишени – домашней, ей посвящено почти 80 % статьи. Речь о «неопочвенниках», о «деревенщиках», о тех, кто замечен в «воинствующей апологетике крестьянской патриархальности», кто полагает, что существует некая «общенациональная мораль», кто, как, например, М. Лобанов, считает, что крестьянин – «наиболее нравственно самобытный тип». Удар приходится по тем, кто говорит о «загадке России», противопоставляет её историю и культуру западной (С. Кожинов, А. Ланщиков, С. Семанов и др.). Туго приходится Л. Ершову и А. Хватову за их трактовку русской революции как «великой национальной революции»; М. Лобанову – за тезис о том, что война 1812 г. стала периодом классового мира и национальной гармонии; О. Михайлову, И. Шухову, пытающихся хоть чуть-чуть пересмотреть точку зрения на таких деятелей, как генерал Скобелев; М. Кочневу, удумавшему представить Карамзина «идейным союзником». «Тов. Яковлев А.Н.» называет это мотивом «идеализации князей, феодалов».

Достаётся Б. Егорову, посмевшему увидеть у славянофилов какой-то позитив. Какой позитив может быть для «тов. Яковлева А.Н.» в славянофильстве? Философия, оправдывавшая крепостное рабство, – и всё тут. Защищая Чернышевского от высказываний положительного героя романа М. Кочнева «Оленьи пруды» (герой не принял трактовки автором «Что делать?» русских как «нации рабов»), Яковлев обрушивает на него авторитет вождя мирового пролетариата, цитируя ленинскую фразу о «рабах-великороссах» – рабах по отношению к монархии. Кстати, в таком подходе Чернышевский, Ленин и Яковлев-72 совпадают с точкой зрения, которая проводится, например, в. Гроссманом в романе «Всё течёт», многими западными русистами (не путать с «русистами» Андропова) и советологами, а также подавляющим числом русофобов, вылезших после 1991 г. на свет подобно «уродцам из кунсткамеры» (Ю. Поляков) и особенно активно шустривших и гомонивших в 1990-е.

Иными словами, критикуя ревнителей национального духа, Яковлев выступает как последовательный западник, но только не буржуазного, а марксистско-интернационалистского толка. Капиталоцентризм – это то, что было, пусть латентно, но общим западного либерализма и советского марксизма. Представители обоих смотрели на мир сквозь призму западного, капиталистического (а иначе откуда же взяться антикапитализму?) опыта исторического развития; и те, и другие видели мир сквозь призму Запада как нормы – в одном случае с буржуазной позиции, в другом – с антибуржуазной. Отсюда – острая критика позитивного отношения к патриархальному крестьянству (патриархальное – значит, не обломанное о капиталистическое или коммунистическое колено, а потому неконтролируемое), интереса к любой социокультурной или национальной специфике. Позитивные оценки крестьянства Яковлев квалифицирует как мелкобуржуазный национализм (ленинская тупая, но социально и политически абсолютно понятная манера отождествлять крестьянство с мелкой буржуазией, прямо противоречащая мысли Маркса о том, при каких условиях мелкий собственник действительно превращается в мелкого буржуа – в том случае, если капиталистический способ производства подчинил себе данную социальную систему в целом, чего в России никогда не было), как защиту дела бесперспективного, которое есть «самой жизнью обречённое, отвергнутое».

Ознакомившись с содержанием статьи Яковлева в самом сжатом, «дайджестском» виде, сформулируем несколько вопросов, постановки которых требуют дальнейшие размышления по поводу этого опуса.

Первый: в какой ситуации оказались советское общество и номенклатура как его системообразующий элемент на рубеже 1960-1970-х годов, когда и была Яковлевым написана нашумевшая статья, т. е. какие реалии она отражала, что именно в номенклатурном сознании и подсознании высказалось в статье решавшего свои карьерные проблемы номенклатурщика?

Второй: почему именно в интеллигенции, а, например, не в рабочем классе номенклатура видела для себя главную социальную опасность?

Третий: почему именно «неопочвенники», «ревнители патриархального крестьянства», которых Яковлев по сути квалифицировал как «реакционеров», вызвали у него нечто среднее между негодованием и истерикой (т. е. чувства намного более сильные), чем адепты «технократической интеллигенции»? Это тем более удивительно, что социальный слой, к которому апеллировали «патриархальщики», по сути уже ушёл в прошлое: коллективизированное крестьянство, будь то колхозное или тем более совхозное, – это уже не патриархальное крестьянство, да и не крестьянство вовсе: после раскрестьянивания крестьянства не бывает. Связана ли позиция, занятая Яковлевым, только с марксизмом, с идеологией или же – в определённой степени – с русской дореволюционной историей, в частности, спецификой отношений в ней власти и народа (крестьянства), многое из которой унаследовали большевики (реагирующие на особенности положения крестьянства в любой социальной системе) и, наконец, с обстоятельствами прихода большевиков к власти и «строительством социализма в одной, отдельно взятой стране» – ведь, как известно, генезис системы определяет её дальнейшее функционирование?

Четвёртый: почему акцентирование «национальной», т. е. культурно-исторической, социокультурной специфики России в противовес Западу вызвало у номенклатурного индивида Яковлева намного большее неприятие, чем, например, западно (т. е. объективно – буржуазно) ориентированный прогрессизм? Обусловлено ли это только тем, что официальная советская идеология – марксизм – тоже имела западное универсалистское происхождение, или же за этим скрываются более глубокие и серьёзные причины, которые в качестве пружин и механизмов советской (и русской в целом) истории привели к перестройке, антикоммунистическому перевороту, приватизации власти («исторического коммунизма») и имущества и счастливому спасению значительной части прежних господствующих групп путём превращения в хозяев нового типа? Почему, когда припёрло, номенклатура начала отступление не по «неопочвенническому» и не по прогрессивно-технократическому путям, а по тупозападному, «либеральному» с превращением сверхдержавы и альтернативной капитализму мировой системы в сырьевую полупериферию капиталистической системы с явной ориентацией верхушки на западные, а не на русские образцы? Наибольшая вероятность такого выбора номенклатуры, который привёл Россию к катастрофе, подставившего её под удар Запада, мирового рынка и иной, чем марксистская, версии «универсальных» ценностей, в принципе прочитывается в статье Яковлева. Перефразируя Блока, «реформаторы» 1990-х могли бы сказать: «Яковлев, дай нам руку, помоги в немой борьбе» – с населением России за отсечение его от общественного и – шире – жизненного «пирога».

Пятый: не связана ли (и если да, то как) антисоветская и антирусская перестройка и постперестройка с той линией неприятия национального русского, которая намечена в статье Яковлева? И неважно, что русскую традицию он критиковал с позиций коммунизма и интернационализма – то была любимая маска русофобов в советское время; в постсоветские времена маска была сброшена. «Целили в коммунизм, а попали в Россию» (А.А. Зиновьев), причём не случайно, а намеренно. Напомню: незадолго до смерти Яковлев заявил, что они (перестройщики) своей перестройкой ломали не только Советский Союз и коммунизм, а тысячелетнюю модель истории России. Здесь Яковлев сходится с другим известным русофобом, 36. Бжезинским, который как-то заметил, что Запад боролся не с коммунизмом – не надо себя обманывать – а с исторической Россией, как бы она ни называлась. Так прочерчивается прямая линия из (от) 1972 г. в (к) 1991 г. (а точнее – к 1992 г., когда удар наносился уже не по СССР, а по России.

Иными словами, как это ни парадоксально, проблемо-тематика статьи номенклатурного карьериста и тайного (в советские времена) мотивированного русофоба выводит нас к комплексу серьёзнейших проблем истории прошлого и настоящего, а также к вопросам долгосрочного (если у нас есть этот долгий срок) развития нашей страны и мира в целом. А потому и начнём мы с вопроса о ситуации в стране и мире, в которой появилась яковлевская статья и без которой её не понять, поместим текст в контекст.

3

Рубеж 1960-1970-х годов был пиком могущества Советского Союза как во внутриполитическом, так и во внешнеполитическом плане. К этому времени СССР был одновременно и центром альтернативной капитализму мировой социалистической системы, и второй сверхдержавой мира, не просто в экономическом плане, но, во-первых, по ряду важнейших передовых научно-технических направлений обгонял США; во-вторых, добился примерного военно-стратегического паритета с США, с Западом в целом. И это при том, что если союзники США по НАТО вносили довольно весомый вклад в обеспечение военных расходов, СССР по сути в одиночку тащил ОВД. Достаточно взглянуть на цифры. В 1965 г. из 168,1 млрд. долл, (в ценах 1978 г.) натовских расходов на США приходилось 107,2 млрд, долл., а из 71,3 млрд. долл, расходов СССР приходилось 65,9 млрд, долл., т. е. союзники США обеспечивали около 35 % военных расходов НАТО, а союзники СССР – чуть больше 5 %. В 1970 г. США обеспечили 130,9 млрд, из 190 млрд. долл, общенатовских расходов, СССР – 92,5 млрд, из 100,8 млрд долл, овэдэшных расходов; в 1975 г. – 101,2 млрд, из 184,9 млрд, и 99,8 млрд, из 110,3 млрд. долл, соответственно. Видно, что к середине 1970-х годов СССР почти сравнялся по расходам с США (99,8 млрд долл, у нас и 101,2 млрд долл, у них), что и зафиксировало паритет, а вот соотношение у союзников в 1975 г. было 83,7 млрд долл, у натовцев и 10,5 млрд долл, у соцстран. Иными словами, если США обеспечивали около 60–70 % «щитов и мечей» Запада, то СССР – около 90 % «щитов и мечей» Востока. И тем не менее на рубеже 1960-1970-х годов СССР добился военно-стратегического паритета с США, «прыгнув» от соотношения 65,9 млрд против 107,2 млрд долл, в 1965 г. сначала к 92,5 млрд против 130,9 млрд долл, (примерный паритет) в 1970 г., а затем к 99,8 млрд против 101,3 млрд долл. – просто паритет.

Нелишне также напомнить, что в 1968 г. США проиграли СССР экономическую гонку, т. е. не СССР выиграл, а США проиграли. Сейчас это кажется невероятным: многих приучили к мысли о том, что Америка – лидер и победитель всегда и во всём, что она всегда и во всём была впереди СССР, поэтому и выиграла Холодную войну. Это не так. Во-первых, не Америка выиграла, а горбачёвское руководство, подталкиваемое советским и западным кластерами интересов, капитулировало, прекратив Холодную войну. Во-вторых, в XX в. далеко не всегда и далеко не во всём США шли впереди СССР. Против фактов не попрёшь: в 1968 г. рыночная экономика США проиграла социалистической экономике СССР.

«Начиная с 1968 года США как единый хозяйственный комплекс перестали быть рентабельным самофинансируемым предприятием, – пишет А. Саломатин в статье с замечательным названием «Третий дефолт доллара, или Последний билет на «Титаник»». – Начиная с 1968 года США злоупотребляют своим положением кассира мирового обща-ка и откровенно воруют ресурсы других стран. Фактически это означает следующее: США в 1968 году проиграли экономическое соревнование с СССР. Советский народ оказался более талантливым и трудолюбивым, чем американский. Но в составе советского руководства в то время уже не было гениального бухгалтера, коим помимо прочего являлся И.В. Сталин. Советское руководство просто не поняло этого простого факта. […] Но в руководстве КНР грамотный бухгалтер был. […] Китайские коммунисты предложили руку помощи ФРС США. Вам надо трудовых ресурсов? Их есть у нас. Раз народ Америки не в состоянии прокормить себя, давайте мы будем работать за американский народ. Переводите в КНР реальное производство, передавайте нам самые современные технологии, и изнурительный труд китайских рабочих перекроет ваши чудовищные убытки».

Это очень важный момент данной статьи. Мы привыкли к тому, что США – гегемон капиталистической системы, лидер, однако гегемония (или лидерство) могут реализовываться по-разному, и сами США могут быть нетождественны самим себе. Одно дело – США как преимущественно государство, другое – как преимущественно кластер союза ТНК и крупнейших банков, то есть банкстеров и корпоратократов, кластер, в который Америка превратилась в ходе и в результате ползучего переворота, начавшегося убийством президента Дж. Кеннеди в 1963 г. и завершившегося в 1974 г. импичментом Никсона, последнего президента США как преимущественно государства. В 1968 г. государство США проиграло – А. Саломатин совершенно прав – экономическую гонку Советскому Союзу.

Спасение США было обеспечено двумя факторами: тем, что Китай предложил себя американцам в качестве базы трудовых ресурсов и стал низко-технологичным цехом для США, и тем, что советская номенклатура отказалась совершать научно-технический рывок в будущее и «ронять» США военно-политически, попав сразу на два «крючка», умело заброшенных буржуинами в аховый для них момент – на «крючок» «разрядки напряжённости» («детанта») и на «крючок» высоких цен на нефть. Но прежде всего именно США вынуждены были пойти на детант с СССР: в ситуации слабости, кризиса им нужна была передышка в противостоянии с могучим противником – единственным в мире, способным стереть их с лица этого мира. Результатом этого движения стало хельсинское Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (1975 г.), по сути узаконившее Ялтинскую систему через 30 лет после Ялтинской конференции. Это была последняя победа советской дипломатии, не заметившей, однако, подсунутого Западом «троянского конька» в виде так называемой «третьей корзины». «Третьей корзиной» именовался тот раздел Заключительного акта хельсинского Совещания, который был посвящён сотрудничеству в гуманитарной сфере, в области культуры – свободные контакты между людьми, обмен информацией. Советское руководство («красненькие») не уразумело, что в виде «третьей корзины» Запад наводит на СССР мощное психоисторическое орудие, а «зелёненькие» то ли тоже не поняли, то ли, напротив, поняли и сработали в духе Плохиша. В любом случае даже Г. Киссинджер, подписывавший от США Хельсинские документы, удивлялся тому, что Брежнев согласился подписать документ «третьей корзины», которые способны нанести серьёзный идеологический ущерб СССР – так оно и вышло. Тем не менее, конец 1960-х – начало 1970-х годов – это пик внешнеполитического и военного могущества СССР. Это ясно продемонстрировал чехословацкий кризис 1968 г.

4

В ночь с 20 на 21 августа 1968 г. в эфире прозвучал сигнал «Влтава-666» и началась операция «Дунай» – ввод войск ОВД в Чехословакию. Участие союзников СССР по ОВД носило символический характер; восточных немцев, готовых послать против «горячо любимых чехословаков» пять дивизий, пришлось унимать. В течение 36 часов Советская армия провела самую грандиозную по своим масштабам в послевоенной Европе стратегическую операцию и силами 30 танковых (4600 танков) и мотострелковых дивизий поставила под контроль страну с третьей по силе (после СССР и ГДР) армией Европы. Блестящая военная операция, сопровождавшаяся минимальными потерями (96 советских военнослужащих – аварии, катастрофы, неосторожное обращение с оружием; около 100 или чуть более граждан ЧССР), была вынужденной реакцией руководства СССР. Её обусловили как события в ЧССР в 1966–1968 гг., так и ошибки советского руководства, вовремя не отреагировавших политическими средствами на развитие ситуации в стране – Брежнев излишне доверял первому секретарю компартии Чехословакии А. Дубчеку.

Тревожные процессы нарастали в ЧССР исподволь с января 1968 г. Ситуация полностью прояснилась, когда 5 апреля 1968 г. была опубликована «Программа действий КПЧ[229]». В ней говорилось, что у ЧССР свой путь к социализму, путь демократический, а партия – это не руководящая сила, а слуга дела свободного, прогрессивного развития. В программе указывалось на необходимость поддержки различных общественно-политических клубов. Среди членов этих клубов было много не просто не-коммунистов, но антикоммунистов, активно критиковавших не только коммунизм и СССР, но также историческую Россию и русских и тесно связанных с западными спецслужбами, прежде всего с западно-германской БНД и ЦРУ. При благосклонном отношении со стороны «серых кардиналов» так называемой «Пражской весны» Зд. Млынаржа (однокашник Горбачёва по МГУ и его сосед по общежитию; Горбачёв продолжал поддерживать с ним контакты и после 1968 г.), О. Шика, Ф. Кригеля, Й. Стрковского, Э. Гольдштюкера и др. в клубах обсуждались вопросы выхода ЧССР из ОВД и переориентации на Запад; сторонники социализма шельмовались членами клубов как «сталинисты» (многое из этой «клубной работы» будет позаимствовано советскими перестройщиками во времена горбачёвщины).

Советское руководство только в июне 1968 г. начало критиковать отдельных членов КПЧ, хотя ещё 23 марта во время встречи ОВД в Дрездене В. Гомулка, В. Ульбрихт и Т. Живков обращали внимание как Дубчека, так и Брежнева на опасность развития ситуации в антисоциалистическом направлении. В ответ на советскую критику 27 июня в журнале «Literarny Listy» чехословацкие «демократы» опубликовали документ «2000 слов», в котором призвали массы поддержать их в борьбе со «сталинистами». По сути это попытка дискредитации КПЧ и социалистического строя. Тем не менее, советское руководство делало всё, чтобы умиротворить руководство КПЧ, несмотря на то, что те нередко вели себя в ультимативном тоне. Это ярко проявилось в переговорах между руководством КПЧ и СССР и в Черне-над-Тиссой, и в Братиславе (конец июля – начало августа).

3 августа в Братиславе было подписано коммюнике. Несмотря на то, что в руководстве КПЧ была довольно многочисленная группа во главе с В. Биляком, готовая ещё в июне сместить команду Дубчека при условии политической поддержки со стороны СССР и навести порядок в стране, Брежнев и Kº решили пойти на уступки «демократам», чтобы избежать военного решения. В коммюнике говорилось о праве ЧССР проводить реформы так, как оно считает нужным; в смысле: хотите ваш «социализм с человеческим лицом», «третий путь» – ладно, но при условии выполнения всех обязательств по отношению к ОВД и прекращения активной антисоветской и антирусской истерии в стране.

Советское руководство полагало, что братиславским соглашением вопрос решён, и 5 августа «Правда» охарактеризовала братиславское коммюнике как «сокрушительный удар по планам империалистов». Однако уже через несколько дней в Чехословакии начались демонстрации под антисоветскими и антирусскими лозунгами (на Вацлавской площади в Праге многотысячная толпа, звеня ключами, скандировала: «Иван, иди домой!») и призывами выхода ЧССР из ОВД. Могли ли организаторы демонстраций, «потрясователи», как выразился бы Н.С. Лесков, не понимать, что, повышая конфронтационный градус, они провоцируют ввод войск ОВД в Чехословакию? Не могли. Значит, действовали сознательно, подгоняемые «злой волей» с Запада. Советское руководство не реагировало, поскольку, как писал в мемуарах один из руководителей разведки ГДР легендарный Маркус Вольф, оно «буквально до последнего часа не решалось отдать приказ о выступлении». И это при том, что уже с весны 1968 г. в Москве ходила присказка: «Что нужно сделать в Чехословакии? Дуб убрать, чека – оставить».

16 августа многие чехословацкие газеты, словно по команде, взбесились: в них были опубликованы статьи, где в жёсткой форме от руководства страны требовалась либерализация; тон статей был вызывающим и антикоммунистическим. 16 августа стало своеобразным «Рубиконом»: стало ясно, что Дубчек и Kº утратили контроль над ситуацией, впереди – смена правительства и приход к власти абсолютно прозападных сил, как это и произойдёт в Чехословакии в 1990 г. после того, как 2–3 декабря 1989 г. во время встречи на Мальте с Дж. Бушем-старшим

Горбачёв сдаст соцлагерь. Брежнев сотоварищи был фронтовиком и сдавать ЧССР не собирался – это было бы серьёзное системное, геополитическое поражение, и было выбрано меньшее зло – ввод войск: упустив в марте-июне шанс политического решения вопроса, советское руководство лишилось иной возможности решения вопроса, кроме военной.

Решение о проведении операции «Дунай» было принято 18 августа, через день после бешенопровокационной атаки чехословацких газет 16 августа. Собрав 18 августа весь руководящий состав Вооружённых сил СССР, министр обороны маршал Гречко сказал следующее: «Я только что вернулся с заседания Политбюро. Принято решение на ввод войск стран Варшавского договора в Чехословакию. Это решение будет осуществлено, даже если оно приведёт к третьей мировой войне».

Разумеется, никакую Третью мировую войну из-за Чехословакии Запад никогда бы не начал. С самого начала, активно выражая свою симпатию «прогрессистам» в руководстве ЧССР, США недвусмысленно дали понять, что Восточная Европа – сфера интересов СССР, а потому этот регион не станет причиной для столкновения двух сверхдержав. Официально эта позиция была зафиксирована в начале мая 1968 г. на конференции Американской Ассамблеи. В мае – июне представители США неоднократно высказывались в том плане, что ситуация в ЧССР – это не та проблема, из-за которой Вашингтон пойдёт на конфронтацию с Москвой. По мере обострения ситуации в ЧССР американцы подчёркивали этот тезис всё настойчивее.

Между 25 июля и 5 августа американские официальные лица как по команде делают заявление, о невмешательстве США в чехословацко-советские отношения, как бы они ни развивались. Как заметил И.И. Орлик: «До решения вопроса о вводе войск

в Чехословакию было ещё далеко, а в западных столицах уже заявляли о своём невмешательстве в случае военной акции против Праги». Что это? Если не приглашение к такой акции, то уж точно индульгенция. Никсон 27 июля заявил, что в случае избрания его президентом он будет проводить курс на улучшение отношений с СССР, а в августе 1968 г., когда советские танки шли по Праге, госсекретарь США Дин Раск уверенно говорил о прогрессе в советско-американских отношениях.

Американский исследователь чешского происхождения И. Валента с горечью заметил по этому поводу: «Если бы США не рекламировали своей политики невмешательства, то вторжения не было бы». Валента дважды ошибся: во-первых, как явствует из фразы Гречко, ввод войск состоялся бы в любом случае; во-вторых, увязнувшая во Вьетнаме и не успевшая прийти в себя после весеннего наступления вьетнамских коммунистов «Тет» Америка ничего бы не смогла сделать при всём желании; поэтому, в-третьих, признавая Восточную Европу зоной интересов СССР, единственное, что могли сделать американцы, это, подчёркнуто декларируя невмешательство, спровоцировать ввод войск ОВД. И как только войска были введены, США и Запад в целом использовали это по полной программе, развернув информационную кампанию об угрозе «советского империализма» – логичный ход на фоне их вьетнамского позора. Госдеп США даже разработал специальную инструкцию для посольств США о том, как те должны использовать международные встречи для развёртывания кампании по дискредитации СССР. По своим каналам ЦРУ подключило к этой компании свою многочисленную агентуру в среде европейских левых, которые заблажили о том, как советский сапог растоптал «нежную пражскую весну». Это обвинение до сих пор остаётся одним из важнейших пунктов в стандартной антисоветской и антироссийской пропаганде. Действия США в Доминиканской республике, на Гренаде, а в XXI в. в Ираке и Афганистане не вспоминаются.

Возвращаясь к словам Гречко о «третьей мировой», подчеркну, что с учётом сказанного выше ясно: дело здесь не только в том, что у Запада не было ни сил, ни возможностей воевать, тем более – из-за Чехословакии; к тому же, там прекрасно понимали, что СССР Чехословакию не отдаст. Цель Запада была иной: спровоцировать ввод войск ОВД в ЧССР, чтобы, во-первых, использовать это в пропагандистской, информационной войне против СССР в мировом масштабе; во-вторых, настроить население восточноевропейских стран против СССР; в-третьих, усилить трения и раскол в социалистическом лагере и мировом коммунистическом движении, тем более, что И. Тито и Н. Чаушеску однозначно заняли позицию поддержки команды Дубчека в их спорах с КПСС, а в компартиях Испании, Франции и Италии набирали силу дистанцирующиеся от СССР и КПСС будущие «еврокоммунисты». В такой ситуации и провоцировался Западом ввод советских войск, к тому же планировщики помнили, какой эффект имел ввод советских войск в Венгрию в 1956 г.

Брежнев в одном из своих выступлений следующим образом обосновал ввод войск в ЧССР: когда в той или иной социалистической стране внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются реставрировать капитализм, это проблема не только данного народа и данной страны, но проблема всех социалистических стран. На Западе с типичным для него лицемерием такой подход назвали «доктриной Брежнева». Лицемерием – потому что, во-первых, в Уставе НАТО с момента создания этой организации, т. е. задолго до венгерских и чехословацких событий, содержится такой же подход, там чёрным по белому записано, что в случае дестабилизации положения в стране-члене НАТО, угрожающей дестабилизации в других странах НАТО, организация имеет право на военное вмешательство. Во-вторых, США в своих интересах незамедлительно вводили свои войска в любую страну, где бы она ни находилась, – от Доминиканской республики и Гренады до Афганистана и Ирака. В XX в. США по числу интервенций (около сотни) – абсолютный «чемпион мира». В XXI в. они продолжили эту «традицию».

Показательные контрасты: в феврале 1948 г., когда чехословацкие коммунисты в результате «бархатного переворота» пришли к власти, южнокорейские правые с помощью США утопили в крови восстание на о. Чэчжу, вырезав 30 тыс. человек. В 1980 г. во время бескровных польских событий южнокорейские власти с одобрения США жестоко подавили восстание в Кванчжу, убив 3 тыс. человек, главным образом молодёжь.

Итак, Запад не собирался ни воевать из-за ЧССР, ни провоцировать СССР на Третью мировую, цели по поводу ЧССР были иными – вполне серьёзными и долгосрочными, причём в активном режиме они начали реализовываться сразу же после смены руководства КПЧ на январском пленуме 1968 г., т. е. тогда, когда «серые кардиналы» привели к власти своё послушное орудие – нерешительного и непоследовательного Дубчека. Британские СМИ сразу же начали прогнозировать антисоветские выступления; западные немцы заговорили о возможности экономической помощи новому правительству; во Франции было принято решение широко отметить 50-летие образования Чехословакии в связи с развитием ситуации в ЧССР. Западные СМИ всячески нахваливали руководство ЧССР, призывая двигаться дальше по пути либерализации; активизировали свою деятельность западные спецслужбы, «разбудившие» «спящую агентуру», часть которой в свое время работала ещё на нацистов. Как явствует из выступлений 36. Бжезинского и М. Дебре (министр иностранных дел Франции), западные правящие круги с самого начала рассматривали чехословацкие события в качестве фактора не странового уровня, а уровня мировой социалистической системы в целом, как средство её максимального долгосрочного ослабления. В определённой степени Запад своих целей добился. Более того, из «чехословацкой истории» на Западе были сделаны выводы, учтённые в провоцировании польского кризиса 1980 г.

Чехословацкие события 1968 г. – один из элементов восточноевропейской многоходовки Запада, начатой в 1948–1950 гг. операцией Split («Расщепляющий фактор» – уничтожение советскими спецслужбами в результате провокации ЦРУ целого ряда руководителей восточноевропейских компартий), продолженной в 1956 г. в Венгрии и завершённой в 1980 г. польскими событиями. В этих событиях основная ставка была сделана на интеллигенцию, часть партчиновников и студенчество. Кроме того, учтя венгерский опыт, Запад пошёл по пути организации не вооружённого восстания, а мирной борьбы за власть с использованием партаппарата. Оказалось, что этого мало. Поэтому в Польше ставка была сделана на мобилизацию широких и активных слоёв населения, прежде всего рабочего класса, а средством мобилизации был выбран уже не «социализм с человеческим лицом», а религия (католицизм) и национализм, тем более, что и то и другое имеет в Польше большую или меньшую антирусскую направленность.

Как отметил в работе «Другая Европа. Кризис и конец коммунизма» Ж. Рупник, «пражская весна» исчерпала возможности социалистического ревизионизма критически настроенных интеллектуалов в борьбе против властей соцлагеря, и в западных спецслужбах был сделан вывод о необходимости максимального расширения социальной базы протеста. Собственно, в этом и заключался для Запада один из важнейших уроков «пражской весны» как технологии антисистемной, антисоциалистической борьбы. Если венгерские события были попыткой «революционного перелома», то чехословацкие – это переход к «эволюционному перелому», но не к массовому, а селективно-социальному. В Польше ставка будет сделана на массовый «перелом» – и пазл сложится, а главное – станет ясно, как нужно ломать СССР и КПСС, а именно на чехословацко-польский манер, комбинируя разрушительную деятельность в партаппарате (например, совмещение советских и партийных должностей) с массовым движением (демократия, гласность). Всё это будет позже, но уже и в 1968 г. сказались негативные последствия ввода войск ОВД в ЧССР – они во многом оказались такими, как планировали на Западе.

Только 10 компартий из 88 безоговорочно одобрили ввод войск. Руководство французской (В. Роше), итальянской (Л. Лонго) и испанской (С. Каррильо) компартий, предостерегавшие советское руководство от силового решения, по сути осудили его, а само оно стало сильным толчком в развитии еврокоммунизма, т. е. декоммунизации этих партий, особенно после того, как В. Роше сменит Ж. Марше, а Л. Лонго – Э. Берлингуэр. В западной пропаганде, как правой, так и левой, СССР станут изображать не в качестве советской альтернативы капитализму, а в качестве российского империализма, наследника самодержавия, не как нечто прогрессивное, а как оплот реакции, раздавившей прогрессивный социализм «пражской весны».

Вот чем в безвыходной (на середину августа 1968 г.) ситуации для руководства СССР, в которую оно само себя загнало, обернулся выбор ввода войск как наименьшего зла. На встрече с коллегами из ГДР в сентябре 1968 г. Ю.В. Андропов скажет: «У нас был выбор: ввод войск, который мог запятнать нашу репутацию, или невмешательство, что означало бы разрешить Чехословакии уйти со всеми последствиями этого шага для всей Восточной Европы». Примерно то же десятилетия спустя сказал американский исследователь С. Стюарт о вводе войск как в Чехословакию, так и в Венгрию: «В каждом из этих случаев Россия стояла перед лицом не только потери империи, но и перед лицом полного подрыва её стратегических позиций на военно-геополитической карте Европы».

Перед таким выбором СССР оказался в результате неадекватного понимания ситуации в ЧССР советским руководством, его медлительностью, неповоротливостью, а также нерешительностью Брежнева, упустившего в мае – июне (а ещё лучше в феврале) 1968 г. возможность решить вопрос политическим способом. Ещё одна упущенная советским руководством возможность – асимметричный упреждающий ответ Западу на его же площадке, ведь бить противника нужно по-сталински – на его территории. Как известно, в мае 1968 г. в Париже начались события, именуемые «парижской весной» и «студенческой революцией». Недовольство студентов существующей системой образования было активно использовано американскими спецслужбами и направлено против де Голля, которого США из-за его политики по отношению к НАТО, к доллару и по ряду других вопросов решили отправить в политическое небытие.

События в Париже приняли настолько острый характер, что де Голль счёл за лучшее перебраться на натовскую базу, а НАТО было готово ввести войска в Париж для поддержания порядка. Советское руководство в этой ситуации бездействовало. А ведь, имея влияние на французскую компартию и профсоюзы, можно было активизацией их действий – в дополнение к студенческим – спровоцировать ввод натовского, пусть ограниченного, контингента, а после в течение многих десятилетий клеймить «грязный натовский сапог, раздавивший «нежную парижскую весну»».

То, что советское руководство этого не сделало, объясняется не только его претензиями к де Голлю, но главным образом другим. После смерти Сталина и Берия советское руководство постепенно утрачивало стратегическую инициативу. Стремясь к мирному существованию с Западом, номенклатура постепенно перешла от стратегии к тактике, от создания противнику определённых обстоятельств к реагированию на создаваемые им самим обстоятельства. Вынужденный ввод войск в ЧССР и упущенный шанс спровоцировать столкновения натовцев с парижанами – из этой серии, как и детант на рубеже 1960-1970-х годов, на который «купилось» брежневское руководство.

Первыми в соцлагере выводы по поводу чехословацких событий сделало польское руководство в лице В. Гомулки, причём весьма неожиданные. Исходя из того, что среди лидеров «прогрессистов» в Праге было много евреев, польское руководство решило (март 1968 г.) выдворить из страны (в основном в Израиль) около 15 тыс. евреев, особенно из среды так называемой творческой интеллигенции. В 1970 г. «товарищи по руководству» отправили Гомулку в отставку, его место занял Э. Терек, который нахватал у Запада кредитов, причём не на развитие производства, а на покупку у того же Запада предметов потребления, чтобы таким образом повысить свою популярность. Так польское руководство само накинуло себе на шею долговую удавку, которую

Запад и затянул в 1980 г., да так, что это ударило по всему соцлагерю в качестве пролога к его разрушению. В любом случае с либерализмом в Польше после чехословацких событий разобрались довольно жёстко, но без эксцессов.

Советское руководство действовало значительно более выдержанно и спокойно (подр. см. ниже). Даже когда в апреле 1970 г. премьер-министр Израиля Голда Меир призвала евреев «к тотальному походу против СССР», это не повлекло никаких ответных действий со стороны СССР. Провокационный призыв Голды Меир был по сути повторением провокационного заявления Сэмюэля Унтермейера, президента Мировой еврейской экономической федерации, сделанного им по радио в августе 1933 г. 7 августа 1933 г. оно было напечатано в «New York Times». Унтермейер, ещё до начала преследования евреев в Германии, призвал всех евреев к священной войне против Германии, а тех евреев, кто не приложит усилий в этой войне, он назвал «предателями своей расы». В 1934 г. в. Жаботинский отметил, что война против Германии ведётся еврейскими диаспорами уже в течение нескольких месяцев. И действительно, за несколько месяцев до выступления Унтермейера, 24 марта 1933 г., «Daily Ехрге88»опубликовала статью «Иудея объявляет войну Германии». Речь шла о демонстрациях евреев в Нью-Йорке и объявленном ими экономическом бойкоте Германии. Своим заявлением Унтермейер пытался ещё более обострить этот процесс и спровоцировать прежде всего конфликт между еврейской диаспорой в Германии и правительством Гитлера. Аналогичную цель, только в отношении СССР, преследовала Голда Мейер, однако на этот раз трюк не удался. Более того, советское руководство упредило выступление израильской премьерши.

4 марта 1970 г. в столичном Доме дружбы прошла пресс-конференция высокостатусных евреев, в которой приняли участие историк академик И. Минц, генерал Д. Драгунский, депутат Верховного совета В. Дымшиц, писатели Л. Безыменский и А. Чаковский, театральный режиссёр В. Плучек, кинорежиссёр М. Донской, актёры А. Райкин и Э. Быстрицкая, балерина М. Плисецкая. Не буду обсуждать, насколько искренни были эти люди, в данном случае это неважно – свою «политическую» роль они сыграли, задание «партии и правительства» выполнили, объяснив иностранным журналистам, что в СССР евреям живётся хорошо. Можно уточнить: основной массе – и это будет правда.

А вот 3 августа 1972 г. советское руководство допустило досадную ошибку в еврейском вопросе. Внезапно была увеличена цена выезда евреев из страны с 900 руб. до 12–15 тыс., а для докторов наук – до 30 тыс. Именно этот шаг привёл к принятию в США дискриминирующей СССР поправки Джексона – Вэника, обострил отношения СССР с еврейским лобби в США; впрочем, основные последствия проявились не сразу, а в среднесрочной перспективе. На отношения с США в краткосрочной перспективе они не повлияли. Более того, именно в 1972–1973 гг. по инициативе США, оказавшихся в затруднительном экономическом и внешнеполитическом положении, начался процесс «разрядки международной напряжённости», «детант», а в 1973 г. состоялся первый визит, причём весьма успешный, Брежнева в США.

Забегая вперёд, отмечу, что «разрядка», т. е. международные конъюнктурные требования оказали влияние на положение либералов в партаппарате и совинтеллигенции. Чтобы продемонстрировать Западу свой либеральный характер, власть шла на уступки либералам из различных сфер. В свою очередь Запад стремился поддержать именно это направление, хитро используя левое движение в Европе и действуя через него. В отличие от европейских правых, именно среди левых было много агентуры ЦРУ и других западных спецслужб, и во время разрядки активизировались контакты советских либералов именно с левыми (включая левых либералов) и еврокоммунистами.

5

Внешнеполитические успехи начала 1970-х годов укрепляли уверенность номенклатуры вообще и брежневского руководства в частности в прочности и своих внутренних позиций.

Внутреннее положение СССР и его господствующей группы – номенклатуры в это время казалось незыблемым, как никогда. Был создан мощный экономический базис, затянулись раны войны, улучшалась повседневная жизнь людей; жилфонд к середине 1960-х годов увеличился на 80 %, 54 млн. человек (четверть населения!) получили отдельные квартиры; росла продолжительность жизни, снижался уровень смертности; становился разнообразнее быт. О культуре и спорте я уже не говорю.

Избавившись от хрущёвского «волюнтаризма», в брежневское время к гарантиям физической безопасности, обеспеченным в период между мартовским пленумом 1953 г. и XX съездом КПСС (февраль 1956 г.), номенклатура добавила социальные гарантии. Именно это обеспечит ей «застой», т. е. господство горизонтальной кадровой мобильности над вертикальной – не случайно в новом партийном уставе, принятом в 1966 г. на XXIII съезде КПСС, была отменена обязательная ротация партийных кадров на всех уровнях. В начале 1970-х годов практически все потенциальные возмутители номенклатурного спокойствия в лице так называемых «комсомольцев» из группы А.Н. Шелепина были зачищены. Последний арьергардный бой Брежневу Шелепин, которого вместе с его группой брежневцы уже несколько лет оттирали от власти, собирался дать на мартовском пленуме 1970 г., заручившись поддержкой К. Мазурова и рассчитывая на поддержку М. Суслова, который начал свою игру. Однако Брежнев подтвердил свою репутацию сильного орговика (как он сам говорил, теория – это не его, он – по части организации). Генсеку удалось перенести пленум на более поздний срок, после чего он улетел в Белоруссию, где с конца февраля проводились манёвры под руководством самого министра обороны А. Гречко, а потому там собралось почти всё высокопоставленное военное руководство страны. Заручился ли Брежнев поддержкой военных, не любивших Суслова, или же устроил демонстрацию, но Суслов отыграл назад, а Шелепин и Мазуров без его поддержки действовать не рискнули.

Противостояние Шелепина и его команды Брежневу не было простой борьбой за власть двух личностей, они были сторонниками различных курсов. Шелепин выступал за более жёсткий внешнеполитический курс, за более жёсткую позицию по отношению к Западу, а внутри страны – за более жёсткий контроль по отношению к номенклатуре – не зря его называли «железным Шуриком», а недруги пытались приклеить ему ярлык (нео)сталиниста. Ясно, что для основной массы номенклатуры бонвиван Брежнев, первым среди членов Политбюро начавший носить модные костюмы и тёмные очки, с его принципом «живи и давай жить другим» был предпочтительнее Шелепина.

Проигрыш Шелепина имел свои последствия и для идейной («идеологической») сферы: его курс автоматически отодвигал либералов-западников на второй (в лучшем случае) план, тем более что Шелепин и его «комсомольцы» испытывали определённую симпатию к представителям державнопатриотического лагеря. Брежнев же, при всей его симпатии к Сталину, предпочитал поддерживать равновесие, полагая, что оно сокращает поле для конфликтов. Начиная с 1970-х годов у номенклатуры наступала не просто сытая, но спокойно-уверенная жизнь энного количества «толстяков», которым предстояло стариться на своих должностях вместе с генсеком. «Эх, шестидесятые, гордые, пузатые» – эти слова из песни группы «Любэ» точно характеризуют то время, когда и номенклатура, и вообще практически все советские люди уверенно – свидетельствую как очевидец – смотрели в будущее. На рубеже 1960-1970-х годов советское общество вступало в стадию зрелого состояния. И именно в это время начали всё более активно работать те механизмы, которые, проявившись в 1960-е, сыграли решающую роль в «закате» и разрушении нашей страны.

Да, шестидесятые – пик развития СССР во многих отношениях и в то же время начало работы тех социальных механизмов, которые «обеспечили» закат и разрушение нашей страны. Вообще, как правило, упадок любой системы начинается в отдельных её точках именно в момент цветущей зрелости. И если точкам удастся соединиться в цепь – как «камням» в игре го, система практически обречена. Подчёркиваю: первые щемящие и печально-тревожные звуки виолончели посреди бравурного звучания оркестра, выражающего мощь системы, раздаются именно на пике её развития. Не случайно У. Гиббон начал свой многотомник «Закат и падение Римской империи» не с момента её возникновения, а с эпохи расцвета, с Антонинов, 96-192 гг. н. э., когда после, а в чём-то уже и на фоне последних серьёзных завоеваний Траяна начался переход Римской империи к стратегической обороне (Адриановы валы) и заработали внутренние разрушительные механизмы, которые привели к кризису III в. н. э., после чего Рим уже никогда не стал прежним, а заросший травой Форум превратился в место выпаса свиней – вдвойне символично.

В начале 1960-х годов закончилось практически не имеющее аналогов советское «экономическое чудо» 1950-х годов, качественно превосходящее не только капиталистические рывки XIX и XX вв. и избыточно разрекламированный китайский «экономический бросок» конца XX – начала XXI в., но даже советский рывок 1930-х годов. С началом 1960-х экономический рост и научно-технический прогресс в СССР стали терять темп. Если за шестую пятилетку (1956–1960 гг.) промышленное производство выросло на 64,3 %, а производство продукции сельского хозяйства – на 30 %, то за седьмую пятилетку (1961–1965 гг.) – на 51 % и 11 % соответственно. По сути уже к середине 1960-х годов та модель социалистической промышленной экономики, которая сложилась в 1930-е годы, обеспечила победу в Великой Отечественной войне и советское «экономическое чудо» 1950-х годов, начала испытывать серьёзные трудности (хотя инерции сталинского задела хватило на десятилетия, да и сейчас мы живём на этом фундаменте), а социалистическое планирование стало пробуксовывать. Страна (и система) медленно въезжала в структурный кризис, дальнейшее качественное («путь вверх») развитие советской системы требовало перехода к новой структуре той же системы.

6

Намечавшийся структурный кризис был обусловлен развёртыванием базовых противоречий советского общества. Противоречия, о которых идёт речь, начали активно проявляться с конца 1950-х годов, однако сформировались они раньше, на фазе генезиса и ранней фазе развития советской системы. Собственно, те решения, благодаря которым эта система состоялась как послесамодержавная антикапиталистическая, породили её противоречия. Любая система развивается на основе неких противоречий. У системы «СССР» были свои.

Первое противоречие связано с объектом присвоения – именно последний конституирует присваивающего субъекта и определяет его системноисторическое качество. Если присваивается тело человека или земля, т. е. воля по поводу присвоения этих природных факторов производства, то мы имеем рабовладельца или феодала; если присваивается капитал, т. е. овеществлённый труд, реализующий себя в качестве самовозрастающей стоимости в процессе обмена на рабочую силу, то перед нами капиталист. Что присваивала номенклатура как господствующая группа советского общества, как субъект производственных отношений?

Секреты всех социальных систем, прав был А.А. Зиновьев, лежат на поверхности. Именно на этом построены рассказы «Похищенное письмо» Э. По и «Сломанная шпага» К.Г. Честертона («Где умный человек прячет камешек? Среди камешков на берегу. Где умный человек прячет лист? Среди листьев в лесу. Где умный человек прячет настоящий бриллиант? Среди фальшивых бриллиантов»). Этот принцип работает и в социальных системах. В данном случае «поверхностью» являются совершенно открытые документы, в частности Устав КПСС. Согласно ему, КПСС являлась «общественно-политической организацией высшего типа» и все остальные организации советского общества имели право на существование, если они признавали этот факт со всеми вытекающими последствиями, т. е. признавали за КПСС исключительное право на субъектность высшего типа, целеполагание, монополию на власть, включая власть-знание. Что присваивалось в этом случае?

Присваивала ли номенклатура (т. е. имела ли она в собственности) фабрики, заводы, землю и т. д.? Нет. Это была государственная («народная») собственность, её превращение в частную происходило в 1989–1991 гг. (de facto) в ходе начинавшейся криминализации экономики и в 1991–1993 гг. и позже (de jure) с чудовищным нарушением законов. Т. е. по советским законам приватизировать ничего было нельзя. Если номенклатура не имела собственности на вещественные факторы производства, то какие факторы производства она присваивала?

В начале 1970-х годов в разгар взаимных обвинений КПСС и КПК советские китаисты получили возможность несколько более свободно писать о маоистском Китае, о китайском социализме, анализируя его как систему. В частности, А.С. Мугрузин, характеризуя общество КНР, отметил, что, хотя «ганьбу» (китайские номенклатурные чиновники, численность на рубеже 1960-1970-х годов – около 40 млн. чел.) сами не имели собственности на средства производства, они стояли между ними и народом.

В качестве описания тезис Мугрузина вполне годится, в качестве концептуального объяснения – нет, но Мугрузин двигался в верном направлении, обозначив сферу между народом и материальными (правильнее – вещественными) производительными силами. Что это за сфера?

Помимо вещественных факторов производства есть также социальные и духовные факторы производства, т. е. сферы отношений «субъект – субъект» и «субъект – дух». Социальные производительные силы – это процесс реализации способности создавать социальные организации. Это не имеет отношения к политике, последняя – внепроизводственный процесс, у нас же речь идет именно о производственной сфере. Духовная сфера – это целеполагание, это процесс отношений «субъект – дух», процесс создания, производства образов, смыслов, понятий; культура – это духовные производительные силы, взятые вне процесса производства.

Номенклатура есть такая господствующая группа, чьё особое положение в системе разделения труда, в совокупном процессе общественного производства базируется на отчуждении невещественных факторов производства – социальных и духовных. Присвоение «нематериальных» факторов в силу их природы (природа присваиваемого объекта определяет природу присваивающего субъекта или агента) может быть только коллективным, а вот потребление на основе этого присвоения вещественных продуктов (факторов) производства, т. е. экономических факторов после их распределения, носило индивидуальный характер. Именно коллективное присвоение нематериальных факторов производства – членство в партноменклатуре – являлось основой и условием индивидуального присвоения каждым номенклатурщиком вещественных («экономических») факторов в виде их потребления (внешняя, поверхностная аналогия: индивидуальное присвоение экономического продукта, создаваемого рабом на основе коллективного отчуждения его воли в качестве члена полиса в античном мире).

Таким образом, первое базовое системное противоречие советского коммунизма как системы и номенклатуры как его системообразующего элемента заключается в следующем: коллективное отчуждение внеэкономических факторов производства при индивидуальном присвоении/потреблении экономических. Практической формой снятия (das Aufhebung) данного противоречия было ранжированно-иерархическое (или иерархически-ранжированное) потребление, т. е. каждому рангу номенклатуры был предписан определённый уровень потребления. Существовал жёсткий социодисциплинарный (вспоминается «надзирать и карать» М. Фуко) контроль над этим процессом, внешне выступавший как «диктатура над потребностями»[230].

Как долго может существовать такая система – ведь каждый номенклатурный работник хотел получать материальных благ больше, чем ему положено? Такая система может существовать до тех пор, пока обеспечен жёсткий контроль со стороны центроверха и репрессивно-контролирующих органов. После смерти Сталина и с постепенным превращением номенклатуры из слоя-в-себе в слой-для-себя, т. е. в квазикласс, этот контроль начал стремительно слабеть, одним из факторов этого процесса стало развитие со второй половины 1950-х годов «теневой экономики» – помимо экономических причини у этого процесса были и системно-властные: так обходился принцип иерархически-ранжированного потребления.

В соответствии с «краями» указанного противоречия в номенклатуре выделились две группы, которые, начиная с середины 1950-х годов, получили неточные обозначения как «либералы» и «неосталинисты». Ничего либерального в строгом смысле слова в советских либералах не было. «Либеральным» в них было только одно – получать больше, чем положено по рангу, и нести минимальную ответственность перед центроверхом. И естественно, эти люди были ориентированы на сотрудничество с Западом и на более тесные контакты с ним. Это обеспечивало спокойную, ненапряжённую жизнь, а более частые поездки за кордон решали вопрос качественного статусного потребления. И разумеется, их тяготили дисциплинирующая ответственность и эгалитаризм сталинской системы – отсюда их отношение и к ней, и к самому Сталину.

«Неосталинисты» были ещё дальше от Сталина, чем Хрущёв. «Неосталинистами» оказывались те, кто акцентировал роль и значение внеэкономических факторов, того, что называлось «идеологией», контроля со стороны центроверха. Они правильно – с социосистемной точки зрения – определяли угрозу: «экономизация», рост потребленческих настроений. Перестройка показала, что они были правы в своих опасениях. Другое дело, что, как и «либералы», они ничего не могли предложить в плане путей перспективного развития страны и системы.

С середины 1950-х годов «либеральная» тенденция постепенно набирала силу, причём, вопреки общественной мифологии, реально – в значительно большей степени в так называемый брежневский «застой», чем в хрущёвскую «оттепель». Это проявлялось в разных сферах, прежде всего в деятельности тех групп так называемой творческой интеллигенции, которые ориентировались на «либералов» во власти (прежде всего в Международном отделе ЦК КПСС под патронатом такой фигуры, как О. Куусинен), нередко выступая их внешним рупором. Одно из главных направлений деятельности этих групп – критика «культа личности» Сталина, которая переросла в «критику сталинизма». Другим проявлением «либеральной» тенденции стало усиление акцента на роли и значении материального в жизни, быта, экономических факторов. Позднее это найдёт отражение и в принятой на XXII съезде КПСС новой программы партии и в экономической реформе Косыгина – Либермана.

Усиление «либеральной» тенденции происходило в такт с углублением интеграции СССР, точнее определенных сегментов номенклатуры, в мировую капсистему, в мировой рынок по линиям торговли сырьём, золотом, драгметаллами, а затем и нефтью. В результате «либерализм» определённой части советской номенклатуры как бы приобрёл вторую, пусть ещё очень слабую, основу – мировую капиталистическую. С этого момента для определённой части господствующих групп советского общества дальнейшая интеграция СССР в мировую капсистему (тайная мысль и надежда: конвергенция с ней) стали средством преодоления первого базового противоречия Большой системы «СССР» путём выхода за его рамки. Ясно, что наличие такой тенденции подрывало антикапиталистическую суть системы и означало эрозию последней.

Второе базовое противоречие советской системы связано с природой власти в системе советского коммунизма. Это была не политическая, не экономическая и не идеологическая власть. Не была это и сумма этих властей. Речь должна идти о социальнооднородной, гомогенной по сути, по субстанции власти, являвшей себя в различных своих функциональных ипостасях в зависимости от задач. В руках любого представителя номенклатуры находилась всеохватывающая социально-однородная власть. Даже паспортистка в паспортном столе обладала на своем крохотном пятачке всей полнотой власти над данным социальным пространством.

Власть в СССР была основой самой себя. Поэтому в 1989 году я ввел термин «кратократия» (власть власти, «властевластие»), а потом уже у Ленина встретил фразу, что власть коммунистической партии основывается на насилии, неограниченном ничем, никакими законами. Если эта власть такова, то она в силу своей имманентной однородности в принципе исключает разделение на качественно различные ветви. Как только она начинает делиться, как это произошло у нас в 1987–1988 годах, эта власть умирает.

Однако социально однородная власть должна как-то развиваться, и развивается она путем сегментации, дробления. А поскольку каждая новая «дробинка» этой власти обладает в миниатюре всеми качественными характеристиками, значит, где-то этот процесс должен затормозиться, остановиться и стабилизироваться. По закону средних чисел он останавливается на середине, что и произошло у нас на рубеже 1960-1970-х годов, когда реальная власть во многом ушла из центра на уровень обкомов и ведомств/министерств (за исключением прежде всего внешней и оборонной политики).

Внешне второе противоречие советской системы («кратократии») проявлялось как противостояние центроверха, с одной стороны, и ведомственных и территориальных (республики, края, области) единиц, с другой. Однако главное здесь не в административно-территориальной форме, а во властном содержании.

Как и в случае с первым противоречием, в соответствии с «краями» второго сформировались группы «централистов» и «региональных баронов». С 1960-х годов чаще всего первые совпадали/коррелировали с «неосталинистским» «краем» первого противоречия, а «региональные бароны» – с «либеральным». Таким образом, центроверху противостояли «либералы» и «регионалы», объективно выступавшие в качестве союзников. Именно этот союз в значительной степени и взорвал СССР в перестроечное время, но взорвал в соответствии с логикой развертывания базовых противоречий социума системного антикапитализма, которые активно использовала, а с какого-то момента начала направлять верхушка мирового капиталистического класса.

Третье базовое противоречие советской системы связано с базовой социальной единицей, ячейкой советского общества. Такой базовой ячейкой был «производственный коллектив» – завод, фабрика, колхоз, институт, больница и т. д. Каждая такая производственная единица была прежде всего властной единицей, её ядром была партийная организация. Это чётко зафиксировано в Уставе КПСС: «Первичные партийные организации предприятий промышленности, транспорта, связи, строительства, материально-технического снабжения, торговли, общественного питания, коммунальнобытового обслуживания, колхозов, совхозов и других сельскохозяйственных предприятий, проектных организаций, конструкторских бюро, научно-исследовательских институтов, учебных заведений, культурно-просветительных и лечебных учреждений пользуются правом контроля деятельности администрации.

Партийные организации министерств, государственных комитетов и других центральных и местных советских, хозяйственных учреждений и ведомств осуществляют контроль за работой аппарата по выполнению директив партии и правительства, соблюдения советских законов. Они должны активно влиять на совершенствование работы аппарата, подбор, расстановку и воспитание его сотрудников, повышать их ответственность за порученное дело, за развитие отрасли, обслуживание населения, принимать меры по укреплению государственной дисциплины, вести решительную борьбу с бюрократизмом и волокитой, своевременно сообщать в соответствующие партийные органы о недостатках в работе учреждений, а также отдельных работников, независимо от занимаемых ими постов.

Примечание: В первичных партийных организациях могут образовываться комиссии по осуществлению права контроля деятельности администрации и за работой аппарата по отдельным направлениям производственной деятельности»[231].

В Уставе КПСС также перечисляется, что «основными обязанностями республиканских, краевых, областных, окружных, городских, районных организаций партии, их руководящих органов являются:

а) политическая и организаторская работа в массах, мобилизация коммунистов, всех трудящихся на осуществление задач коммунистического строительства, ускорение социально-экономического развития на основе научно-технического прогресса, повышение эффективности общественного производства, производительности труда, улучшение качества продукции, на выполнение государственных планов и социальных обязательств, обеспечение неуклонного роста материального благосостояния и культурного уровня трудящихся;

б) организация идеологической работы, пропаганда марксизма-ленинизма, повышение коммунистической сознательности трудящихся, руководство местной печатью, радио и телевидением, контроль за деятельностью учреждений науки, культуры, народного образования;

в) руководство Советами народных депутатов, профсоюзными комсомольскими, кооперативными и другими общественными организациями через коммунистов, работающих в них, всё более широкое вовлечение трудящихся в работу этих организаций, развитие самодеятельности и активности масс, как необходимого условия дальнейшего углубления социалистической демократии»[232].

Совпадение базовых ячеек власти и производства, по сути наличие единой ячейки властепроизводства было фундаментальной чертой советской системы, определявшей её развитие. И хотя принцип организации КПСС формально назывался территориально-производственным, по сути он был производственным; территориальный принцип был только у одной категории советских коммунистов – у пенсионеров, которые, выходя на пенсию, прикреплялись к парторганизации по месту жительства. Во всех других случаях ячейка власти и ячейка производства совпадали. Повторю: институт, поликлиника, фабрика, колхоз – ядром всех этих учреждений была парторганизация. Это означает, что в воспроизводстве любой ячейки главной целью было воспроизводство прежде всего властной структуры, структуры автосубъектной власти, а собственно профессионально-специфические качества отступали на второй план. В этом была заложена потенция к деградации системы, к вытеснению содержательно-профессиональных аспектов системы функционально-властными.

Понимало ли эту опасность советское руководство? Понимало. Поэтому с конца 1930-х годов и особенно в последний год жизни Сталин стремился переместить реальное управление обществом в Совмин, прекратив дублирование отделов ЦК КПСС и министерств, а партии оставить вопросы пропаганды, идеологии и отбора кадров. Если бы не смерть Сталина, то это было бы сделано, и партаппарат был бы отодвинут от реальной власти. Показательно, что после смерти Сталина считавшийся его наследником Г. Маленков, выбирая между должностями первого секретаря КПСС и предсовмина, остановился на последнем, полагая, что власть «уезжает» именно туда. Но она не «уехала», всё вышло по-другому. План Сталина не реализовался, Хрущев затем переиграл Маленкова, и эта была победа партаппарата над Совмином.

История советской системы – это история развёртывания её базовых противоречий, на который накладывался ряд привходящих внутренних и внешних факторов. Одновременное обострение в 1960-е и особенно в 1970-е годы указанных противоречий и воплощающих их «края» групп вкупе с подключённостью этих групп к различным сегментам и фракциям верхушки мирового капиталистического класса породили структурный кризис советского общества, который во второй половине 1980-х годов заинтересованными группами внутри и вне страны был превращён в системный, окончившийся гибелью системного антикапитализма и распадом СССР. Указанные противоречия, точнее, их решения упирались в серьёзную проблему, слабость советского социалистического общества как системного антикапитализма. Суть в следующем.

7

Отрицая капитализм по линии производственных отношений, системный антикапитализм СССР имел ту же систему производительных сил, что и капитализм – индустриальную, причём менее развитую. Преодоление капитализма в СССР шло прежде всего по линии социальных и духовных производительных сил, по линии производственных отношений, а не по линии материально-вещественных производительных сил. У такого преодоления есть свой материально-технический предел, к тому же реальный посткапитализм должен иметь и качественно более развитую систему (организацию) производительных сил, чем капитализм и уж тем более чем системный антикапитализм, то есть советский социализм. Превращение антикапитализма в посткапитализм (иными словами, в коммунизм), то есть содержательное, позитивное отрицание капитализма требовало качественно, стадиально более развитой системы производительных сил – постиндустриальной (а точнее – гипериндустриальной). Рывок в посткапитализм предполагал решения трёх задач:

1) строительства принципиально новой (информационной) системы управления экономикой как необходимого условия создания качественно новой системы производительных сил;

2) создания принципиально новой энергетической системы, оставлявшей капиталистический Запад с его «нефтянкой» в глубоком экономическом (и финансовом) офсайде;

3) военно-технического обеспечения решения двух указанных выше задач мирного строительства, которое полностью лишало Запад возможности военным способом прервать это строительство, навсегда оставляло его позади СССР и по сути ставило крест на капитализме как на системе как на типе развития; ленинский вопрос «кто кого?» однозначно решался в советскую пользу.

Были ли у СССР в начале 1960-х годов, когда советское экономическое чудо 1950-х по сути заканчивалось и возник целый ряд структурных проблем, возможности совершить рывок в посткапитализм, в тот мир, который Стругацкие назвали «Миром Полдня» (по книге «Возвращение. Полдень. XXII век»)?

Безусловно, да – и были они созданы именно в 1960-е на том фундаменте, который заложил советский народ под руководством Сталина, а если брать структуры безопасности и ядерное оружие, то и Берия.

В первой половине 1960-х годов под руководством академика В.М. Глушкова была разработана не имевшая на тот момент аналогов система ОГАС – общегосударственная автоматизированная система. Эта система обеспечивала научно-техническое (кибернетическое) управление обществом, прежде всего экономикой, на основе динамичного самосовершенствующегося социалистического планирования. Внешне ОГАС представляла собой мощный справочно-информационный комплекс, охватывавший всю экономику страны. По сути это было создание принципиально новой социалистической системы планирования, управления и хозяйствования, выводившей социализм как систему на качественно новый уровень. Документооборот страны переводился в электронный вид, система управления (и отчётности) становилась прозрачной снизу доверху. Что очень важно, всё это предлагалось к реализации тогда, когда существовавшая в СССР плановая экономика начала давать серьёзные сбои, как реальный выход из складывающейся неблагоприятной ситуации. Система Глушкова позволяла не просто исправить эту ситуацию, но заложить фундамент индустрии высоких информационных технологий.

Наметился и вполне очевидный прорыв в энергетике. К середине 1960-х годов группа советских учёных под руководством И.С. Филимоненко завершила разработку термоэмиссионной гидролизноэнергетической установки (ТЭГЭУ), то есть установки холодного термоядерного синтеза. Это означало получение дешёвого источника энергии и в перспективе обнуляло западную нефтянку – привет Рокфеллерам, Ротшильдам и всем-всем-всем: СССР становился монополистом «производства» дешёвой энергии.

Такую монополию, способную спровоцировать Запад на военные действия, нужно было защищать, остужая пыл потенциального агрессора. Эту проблему должно было решить внедрение блестящих разработок гениального конструктора В.Н. Челомея. Назову лишь некоторые из них. Прежде всего, это уникальный наступательно-оборонительный комплекс «Закат» (намёк на закат, то есть конец Америки в случае применения этого комплекса; другое его название – «Башмак», в память о том, как Хрущёв стучал башмаком на заседании ООН). Был также разработан уникальный подводный автономный автоматизированный контейнерно-ракетный комплекс (ПААКРК); он размещался вдоль границы территориальных вод США, и даже в том случае, если СССР пропускал первый удар, система всё равно срабатывала, делая возмездие неотвратимым благодаря наличию не имевшего аналогов устройства беспрограммного наведения на цель Л.Г. Ткачёва. Ещё одним детищем Челомея была манёвренная орбитальная боевая система Космос-252 («истребитель спутников»).

Иными словами, уже к середине 1960-х годов СССР имел все возможности для прорыва в посткапитализм. Прорыв, однако, не был реализован: на его пути монолитом встала верхушка советской номенклатуры. Да и Запад, понимая нависшую над ним смертельную угрозу, приложил максимум усилий, чтобы воспрепятствовать советскому рывку в будущее. Так, в США уже в 1964 г. при президенте Л. Джонсоне была создана группа по противодействию введения ОГАС в СССР. В 1966 г. участники совещания у Л. Джонсона пришли к выводу о том, что к 1970 г. СССР создаст новую организацию и технологию производства и в этом случае выиграет соревнование у США. Неудивительно, что во время пребывания Глушкова за границей на него было совершено два покушения, а пресса США и Великобритании развернула против него и ОГАС мощную информационную кампанию. «The Washington Post» и «The Guardian» опубликовали статьи под провокационными названиями «Перфокарта управляет Кремлём» и «Цифра сменяет Ленина». Адресатом этих статей было советское руководство, которое Запад откровенно пугал социальными и властными последствиями для него внедрения в жизнь системы Глушкова. В самом СССР американская агентура влияния тоже не дремала: в 1972 г. в газете «Известия» за подписью Г. Арбатова была опубликована статья «Уроки электронного бума», где утверждалось, что США уже отказались от развития ЭВМ и электронных коммуникаций – в смысле: и нам этим заниматься нечего. К критике Глушкова присоединились либеральные экономисты-рыночники типа Е.Г. Либермана и И.Я. Бирмана, вообще не видевшие перспектив развития социалистического планирования и уповавшие на рыночные методы.

Однако главной причиной, из-за которой был поставлен крест на ОГАС, были не действия внешнего противника, а социальный («классовый») интерес партноменклатуры, с одной стороны, и хозяйственников, с другой. Деятельность последних в случае реализации программы ОГАС становилась полностью прозрачной: приписки, игры с цифрами, фальсификация и «подработка» планов, теневой «административный рынок» – всё это становилось невозможным. Показательно, что А.Н. Косыгин, который традиционно считается экономически наиболее продвинутым из советских руководителей той поры, сделал всё, чтобы ОГАС не была внедрена. Его позиция понятна: во-первых, исходя из ведомственных соображений, он стремился не допустить появления ещё одного, причём конкурентного и перспективного, ведомственного комплекса. Во-вторых, он понимал, что ОГАС начнёт менять производственные и властные, короче говоря, общественные в целом отношения, и наряду с номенклатурой наверху пирамиды власти неизбежно появятся новые группы – технократического типа.

Если Сталин в самом начале 1950-х годов хотел потеснить «партократию» совминовской бюрократией, то в результате полномасштабного внедрения ОГАС и «хозбюрократов», и «партократов» должны были подвинуть «технократы». По сути это означало ещё одну социальную революцию, но только без репрессий, железа и крови, как в 1930-е годы, а мирным, «техническим» способом. Однако история с ОГАС показала: исключительно мирным путём социальные революции не происходят. Те, кто теоретически мог бы (в ограниченном, разумеется, масштабе) применить к номенклатуре «железные методы», – группа А. Шелепина, «железного Шурика», – были разгромлены, предварительно купившись на предложения Суслова – Брежнева и приняв самое активное участие в заговоре против Хрущёва.

Ни Косыгин, ни другие высшие «партократы» появление рядом с ними альтернативной властной группы, да ещё выступающей в качестве властелинов новой технологии вообще и тем более технологии управления (власти) в частности, допустить не могли, а потому сделали всё, чтобы спустить работы над ОГАС на тормозах. Хотя формально работы в вялотекущем режиме продолжались до 1980 г., по сути это было либо использование каких-то частных элементов, сторон программы, либо откровенная её имитация – номенклатура могла спать спокойно, цифровая опасность была устранена.

Более трагически сложилась судьба разработок И.С. Филимоненко. В 1967 г. военно-промышленная комиссия Совета министров дала официальное заключение, что разработки И.С. Филимоненко – это переворот в энергетике, системах вооружения, медицине и космической технике, однако уже в конце того же 1967 – в начале 1968 г. закрытым постановлением Секретариата ЦК КПСС работы И.С. Филимоненко были прекращены, его межотраслевое объединение закрыто, экономическая и техническая документация уничтожена. Хотя до нефтяного кризиса 1973 г. и подскока цен на нефть было ещё далеко, определённая часть высшей советской номенклатуры была крайне заинтересована в развитии «нефтянки»; к тому же после того, как в конце 1950-х годов СССР по совету Г.А. Насера активизировал экспорт дешёвой нефти (цель – нанести ущерб «реакционным арабским режимам»), это стало ещё и вопросом внешней политики.

Что касается челомеевских новинок, то, несмотря на успешные испытания 1963 г., к лету 1967 г. все работы по ПААКРК были приостановлены. Можно сказать, что последней серьёзной попыткой повернуть вспять процесс свёртывания прорывных направлений в военной сфере стало выступление первого секретаря Московского горкома КПСС Н. Егорычева[233] на июньском (20–21 июня) пленуме ЦК КПСС в 1967 г. Поставив вопрос о недостатках средств ПВО, защищающих Москву, он предложил провести отдельный пленум по вопросам развития военной техники. Егорычев рассчитывал, что на таком пленуме противникам Челомея, прежде всего Д.Ф. Устинову, придётся сдать свои позиции. В случае успеха по принципу кумулятивного эффекта это могло «вытащить» Глушкова и Филимоненко. Однако ни Косыгин, ни Брежнев предложение Егорычева не поддержали, военные и Устинов были в ярости от того, что гражданский вторгается в их сферу. Вскоре Егорычев был снят со своей должности.

Другие челомеевские работы были прекращены после 1967 г.; например, работы по созданию манёвренной орбитальной боевой системы Космос-252 («истребитель спутников») – в 1968 г. (полностью свёрнуты в 1972 г.), по созданию пилотируемых военно-разведывательных платформ – в 1969 г., а программа «Закат» – в 1971 г. (документация была разбросана по различным КБ, главным образом, конкурентов Челомея и по сути дела пропала)[234]. Тем не менее, точкой невозврата, на которой был оборван путь в посткапитализм, то есть к построению реального коммунистического общества, в котором номенклатура, если бы и сохранилась, ни в коем случае не была бы единственным властным субъектом, следует считать именно 1967 год. Именно 1967-й стал годом эволюционного перелома в развитии системного антикапитализма, годом отказа от рывка в реальный посткапитализм, началом отрицательного эволюционного сдвига в истории Большой системы «СССР» (а вместе с ней – мира в целом), старта её подспудной деградационной динамики.

По иронии Истории произошло это в год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции, причём на пленуме, где одним из главных вопросов было обсуждение (и, конечно же, единогласное одобрение) «Тезисов ЦК КПСС к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции» (опубликованы в «Правде» от 22 и 25 июня 1967 г.). В тезисах говорилось о том, что «социализм – сегодняшний день сотен миллионов людей и завтрашний день всего человечества»[235]. И говорилось это в документе, принятом на том самом пленуме, который окончательно похоронил перспективу перехода к посткапитализму и перевёл СССР (и мир) на рельсы такого развития советского общества, которое уже через четверть века превратит социализм во вчерашний день сотен миллионов людей и выдвинет такого руководителя, который, будучи в Вашингтоне и выхолуиваясь перед конгрессменами, заверит их: на российской земле коммунизм никогда не возродится. Разумеется, такого развития советская верхушка не хотела, но не хотела и ничего менять, не хотела ничего такого, что могло бы как-то нарушить её квазиклассовый интерес и ослабить позиции как слоя-для-себя. 1991 год пришёл и мздой, и наказаньем, а, самое главное, закономерным результатом отказа от строительства коммунизма – кто не идёт вперёд, тот катится назад.

Противоречие между стремительно растущим научно-техническим потенциалом СССР и системой властных и производственных отношений «номенклатурного социализма», форму которого принял в 1950-е годы системный антикапитализм, номенклатура решила в свою пользу. Для меня символическим изображением целенаправленного уничтожения высшей номенклатурой устремлённого в посткапиталистическое будущее военно-научно-технического комплекса стал один эпизод из «Часа Быка» И.А. Ефремова. Там руководство планеты Торманс («Совет Четырёх» – нечто вроде Политбюро) принимает решение уничтожить звездолёт Прямого Луча (на нём прилетели посланцы коммунистической Земли), чтобы избежать социальной революции. Звездолёт всё-таки уцелел, вернулся на Землю, а на Тормансе, напоминавшем брежневский СССР, всё же произошла социальная революция – коммунистическая. В СССР, где номенклатура уничтожила устремлённый в будущее «звездолёт» в виде гениальных изобретений советских учёных и конструкторов, тоже произошла революция, антикоммунистическая, в 1991 г. – привет Брежневу и Косыгину сотоварищи. Не случайно «Час Быка» изымали из книжных магазинов и библиотек.

Отказ советской верхушки от прорыва в посткапитализм был не просто отказом от новой, мирной, социальной революции, но её блокированием, ликвидацией её материально-технической возможности, угрожавшей превращению номенклатуры в закрытый квазикласс. Именно в это время «всем, – пишет Э. Неизвестный, – стало ясно, что бог революционных свобод в России умер. И советская верхушка стала замкнутой суперсектой, окончательно оторвавшейся от задач, её породивших (подч. мной. – АФ.), и имеющей одну цель: удовлетворение собственных постоянно растущих потребностей и бесконечное продление своего существования. И людям достаточно грамотным ясно, что сама непроницаемость, окостенение, невозможность творчества в рамках этой секты, невозможность её изменения изнутри, ибо общественная функция её такова, что она не может измениться, не разрушившись, – свидетельствуют о реакционности развития общественного процесса».

Посткапиталистическую, реально коммунистическую революцию номенклатура избежала, но взамен – через поколение – получила антикоммунистическую революцию, то есть контрреволюцию 1991 г., которую организовала часть следующего за брежневским поколения номенклатуры. Напрашивается аналогия с самодержавной Россией. «Реформы сверху» 1860-х годов проводились с целью сохранения власти и привилегий хозяев существовавшей тогда в России системы, чтобы избежать буржуазной революции по европейскому образцу. Буржуазной, по европейскому образцу революции избежали, однако следствием «избегания» и того, как оно было организовано, стала антибуржуазная революция по русскому образцу всего через два поколения после отмены крепостного состояния. Законы истории нельзя обмануть. Номенклатура, как и самодержавие, пыталась это сделать. Результаты нам известны.

Если первые 50 лет существования СССР были временем подъёма, то следующие десятилетия – временем ускоряющегося регресса и упадка с мизерабельными результатами преемницы СССР в канун столетия Октябрьской революции. Эти результаты были практически запрограммированы поворотом 1967 г. – поворотом к попытке сотрудничества с хозяевами капиталистического мира со всеми вытекающими из этого внешними и внутренними последствиями, результаты которых мы начали в полной мере расхлёбывать после 1991 г. и расхлёбываем до сих пор. На рубеже 1960-1970-х годов организаторская (управленческая) деятельность номенклатуры, превращавшейся в закрытую группу, в квазикласс, оторвалась и от трудовой практики работников машинно-ручного труда (рабочих), и от трудовой практики наиболее передовых групп научно-технического труда. В результате организационноуправленческая деятельность утрачивала связь с реальностью и, как следствие, подбор кадров в ней приобретал всё более регрессивный характер, на что накладывалась их деидеологизация и деморализация. О том, что после смерти Сталина (за редкими исключениями, не делающими погоды) практически прекратилось сколько-нибудь серьёзное теоретическое осмысление и капитализма, и социализма, я уже не говорю. А ведь предупреждал Сталин: «Без теории нам смерть! Смерть! Смерть!».

До советской верхушки, опьянённой военным могуществом СССР и хлынувшими в страну нефтедолларами, не доходила простая вещь. Блокируя свой технический прогресс, превращаясь в замкнутую группу – новую господствующую группу, в новых «толстяков», всё более отделяясь и отдаляясь от народа, по сути противопоставляя себя ему в нарушение собственных же провозглашаемых идеалов и ценностей и интегрируясь в мировую капсистему, она совершает отложенное самоубийство. Тем самым она, высшая номенклатура, вступает на поле, на котором игра ведётся только по тем правилам, которые пишет и произвольно, в своих интересах меняет верхушка мирового капиталистического класса. Что ещё более важно, эта верхушка имеет как минимум трёхсотлетний (а по ряду параметров намного больше) опыт игр и борьбы на этом поле, и у новичка здесь шансов нет. Так опытные картёжники заманивают простаков, отдают им одну-две-три игры, а затем обдирают как липку и пускают по миру. Отсутствие реального представления о той силе, которая противостоит СССР, о её реальной организации, о надгосударственных структурах мирового согласования и управления – всё это убаюкало-убедило советскую верхушку, что с ней собираются играть на равных и долгосрочно. А «зелёненькие» из Международного отдела ЦК активно убеждали её в том, что с Западом надо дружить – их шкурные интересы совпадали с интересами Запада.

Риторический вопрос: а чем же в это время занимались КГБ, ГРУ и святая святых – партийная разведка и контрразведка под названием Комитет партконтроля? Неужели тем же самым?

Иными словами, превращаясь в замкнутую группу господствующего типа, советская номенклатура, даже не будучи буржуазией, функционально начала вливаться в мировой капиталистический класс, в потенции и перспективе превращаясь из хозяев мировой антикапиталистической системы в мелких хозяйчиков полупериферийного сырьевого сегмента капиталистической системы. Иного и не дано: в многовековом господствующем классе новичок может быть только «салагой», поглядывающим снизу вверх на «дедов». Всё просто: либо ты вместе с народом идёшь по пути прогресса, либо – пикник на обочине капсистемы. Брежневское руководство лишь оттянуло выбор, горбачёвское его сделало. В результате мы оказались там, где оказались, – у разбитого корыта, как и позднее самодержавие (ещё на трон посадить какого-нибудь придурка, и будет полное трагифарсовое повторение).

«Странные» закрытия решениями «партии и правительства», то есть советской верхушкой, проектов и целых прорывных направлений в конце 1960-х – начале 1970-х годов не ограничиваются приведёнными выше примерами. Так, в 1968 и 1973 гг. спецпостановлениями Политбюро ЦК КПСС были прекращены работы по созданию советских ЭВМ, в том числе персональных компьютеров (якобы подразумевалось: всё украдём у американцев, однако дело в том, что на тот момент мы существенно обгоняли США по данному направлению). Были остановлены – навсегда – перспективные разработки в биологии, генетике, трансплантологии, медицине. И уж совсем поразительно следующее: есть информация, что часть документации ушла (была передана) по каналам спецслужб на Запад. Значит ли это, что мы имеем дело с широкомасштабным предательством? Скорее всего нет, не значит. Дело также не в личных отношениях в высших эшелонах власти СССР. Так, автор великолепной биографии Челомея (вышла в серии «ЖЗЛ» в 2014 г. и почти сразу стала библиографической редкостью) Н. Бодрихин обращает внимание на личную неприязнь секретаря ЦК КПСС Д.Ф. Устинова к конструктору. Факт действительно имел место, главное, однако, не в этом.

Отказавшись от рывка в посткапитализм, советское руководство по сути решило интегрироваться в мировую систему и, планируя потеснить в ней Запад, двинулось по пути размена научно-технических достижений на доступ к финансовой сфере Запада, на активное участие в ней. И действительно, во второй половине 1960-х – первой половине 1970-х годов, во-первых, начинается расширение сети Совзагранбанков в Европе; во-вторых, активизируется деятельность этих и других советских банков; в-третьих, начинают расти (как это выяснилось после 1991 г.) советские вклады в западных банках. Если к этому добавить, в частности, тот факт, что в 1960-е годы одним из самых деятельных банков лондонского Сити был Московский народный банк во главе с А.И. Дубоносовым и что без деятельности этого банка и вообще без СССР евродоллар едва бы так быстро встал на ноги, то картина в целом проясняется.

Остаётся только сожалеть, что советская верхушка с её маленькими и коротенькими, как у Бурати-но, мыслями посчитала не просто равноценным, но выгодным (по-видимому, полагала, что переторговала, перехитрила Запад) обмен прорывных научных и технических разработок на доступ в такую сферу, в которой, повторю, она в принципе не могла выиграть. По сути это был размен стратегии на тактику, будущего – на настоящее, идеального – на материальное. Необразованность советской верхушки, низкий уровень культуры (в широком смысле слова), узкий кругозор, вульгарный материализм и, конечно же, отсутствие стратегического видения – всё это, помноженное на квазиклассовый интерес и наличие привластных и хозяйственных групп, заинтересованных в превращении советской экономики в донора Запада, и привело её в конечном счёте к капитуляции. СССР не только не воспользовался плачевным положением Запада и особенно США на рубеже 1960-1970-х годов, но по сути в течение всех 1970-х годов помогал им из него выбраться. И это вместо того, чтобы если не «уронить» США, то максимально ослабить. Получив передышку в виде де-танта и перегруппировавшись, США с приходом Рейгана начали «последний и решительный бой» с Советским Союзом.

Обратим внимание на то, что главным аргументом в пользу сворачивания прорывных работ Челомея в оборонке был курс на разрядку напряжённости с Западом; утверждалось, что дальнейшее развитие этих разработок противоречит этому курсу вообще и советско-американскому договору СНВ-2 в частности. Договор был заключён в 1972 г. и именно в этом году были окончательно похоронены разработки Челомея – всего через пять лет после прохождения в 1967 г. точки невозврата. Иными словами, будущее системы и страны приносилось в жертву квазиклас-совым интересам номенклатуры, ориентирующейся на улучшение отношений с Западом и интеграцию СССР в капиталистическую систему по финансовой, сырьевой и другим линиям. Ясно, что наиболее вероятным результатом такой интеграции был демонтаж советского строя, системного капитализма с последующим разрушением и распадом СССР. Показательно, что 1967 г. был отмечен двумя знаковыми событиями во внешней сфере, отражавшими поворот советского руководства к курсу на сближение с миром капитализма, его хозяевами. Во-первых, это визит А.Н. Косыгина в США, где он встретился с президентом Л. Джонсоном; во-вторых, это встреча будущих активных членов Римского клуба (создан в 1968 г.) с представителями советского руководства. Знаковый был год.

8

Стадиально новая модель советского общества – уже не просто антикапиталистическая, но посткапиталистическая (и «постиндустриальная») – была не только решением накопившихся за послевоенный период проблем (обратная сторона советского «экономического чуда» и угрожающая самому антикапитализму превращением пусть жестокого, но народного, сталинского социализма в номенклатурный, квазиклассовый, брежневский), но и единственным способом прогрессивного, качественнопоступательного развития самого советского общества, сохранения его как такового и его исторических завоеваний. Это развитие предполагало серьёзные изменения в конфигурации и типе власти и производственных отношений, метаморфозы номенклатуры и неизбежное наступление странного для её представителей будущего мира. Чтобы не допустить этого, номенклатура по сути заняла антикоммунистическую (с точки зрения исторической перспективы) позицию и в год 50-летия Октябрьской революции встала на пути Будущего.

Тот, кто не идёт вперёд, неизбежно катится назад. В данном случае речь идёт о том, что нередко именуют «капиталистическим откатом». Разумеется, советское руководство 1960-1970-х годов о таком откате не помышляло; напротив, оно стремилось законсервировать ситуацию, «озастоить» её, что и было исполнено Брежневым сотоварищи. Застой, однако, – и в этом его природа – относительно быстро сменяется регрессом. Брежневское поколение оказалось последним, воспользуемся названием знаменитого рассказа Р. Шекли, «поколением, достигшим цели». Достижение цели вывело Большую систему «СССР», подобно васнецовскому витязю, к распутью. Как любая нелинейная система, – прав С. Карелов – СССР имел три варианта выбора дальнейшего развития:

1) вертикальный сложный аттрактор – прогрессивное развитие по имманентному для системы (социализм – коммунизм) восходящему пути развития («путь вверх»);

2) плоскостной («горизонтально-боковой») аттрактор, консервирующий достигнутое («путь вбок»);

3) примитивный аттрактор – падение кривой развития, нисходящая ветвь, то есть упрощение, деградация и саморазрушение («путь вниз»).

Возможность принятия вертикального варианта совноменклатура похоронила по вполне классовым (или, если угодно, социально-групповым) эгоистическим причинам. Выбран был плоскостной аттрактор – развитие вбок в той же плоскости. Этот вариант, кстати, хорошо описан Стругацкими в «Хищных вещах века» (ведь говорил А. Стругацкий, что они с братом пишут не о будущем, а о настоящем, только зашифровано: sapienti sat. Так, умнознающий сможет разглядеть в перипетиях некоторых романов «поздних Стругацких» противостояние Международного отдела ЦК КПССС и Первого главного управления КГБ, да и многого другого – нужен «ключик»).

Проблема с «горизонтальным» вариантом, однако, заключается в том, что он не может существовать долго, со временем он, как правило, сваливается в третий вариант – в примитивизацию-деградацию. Результатом кризиса системы с основой в качестве такого аттрактора с максимальной вероятностью является исход в понижение организованности. Именно это произошло с нашей страной: после двух десятилетий зигзагов по плоскости во главе с маразматеющими стариками, на фоне которых глуповатый, но активный (т. е. не старый) болтун Горбачёв выглядел молодцом, прежняя система разрушилась и из её элементов был собран примитивный вариант, алгоритм и цель существования которого – поедание и проедание того, что осталось от прежней системы. Каждая новая фаза проедания ведёт к упрощению того, что осталось. Этот процесс приобретает кумулятивный характер, система утрачивает системные характеристики, проходит точку невозврата, превращается в объединение, поддерживаемое лишь внешним воздействием, а затем приобретает вид множества не связанных простых элементов. Прошла ли РФ точку невозврата – вопрос открытый, однако оснований для оптимизма очень мало.

Нарушение социумом, будь то в результате восстания низов или реализации проекта (заговора) верхов, имманентной траектории развития, адекватной его социальной природе, генерирует деструктивные процессы, эволюция меняется на инволюцию (в лучшем случае), а системообразующий элемент социума приобретает черты патологического субъекта (квазиразумного актора), который начинает работать в основном на себя. Это во многом характеризует брежневскую номенклатуру с её слоями-прилипалами (0,5 млн. семей, то есть около 2,5 млн. чел., что составляло 1 % населения), в ещё большей степени – горбачёвскую команду с самого начала её деятельности (отсюда и результаты – Ю. Нагибин уже в 1986 г. записал, что в стране идёт «неудержимый распад материи и расход духовной сути») и практически полностью характеризует постсоветские господствующие группы, окончательно сформировавшиеся в последнее десятилетие – после того, как все попытки и надежды сотворить нечто вроде корпоративного государства оказались тщетны. Вместо корпоративного государства оформилось корпорация-государство, «общность», специализирующаяся, как метко заметил В. Цымбурский, на «утилизации государства Россия».

Закукливающаяся система, утрачивающая внутренние стимулы развития, начинает развиваться по чужой логике, по логике внешней по отношению к ней и нередко враждебной к ней или, как минимум, несовместимой с ней системы. Как отмечают И.Ю. Сундиев и А.Б. Фролов, в результате проникновения чужого в утрачивающую свои смыслы и содержание систему эта последняя начинает приобретать аномальную форму[236], меняется не только социотип, но также психотип, а в крайних случаях – генотип. По любому начинается процесс упрощения системы, проедания её субъектом, потерявшим цель, а следовательно, субъектные качества и превратившимся в патологического актора мародёрско-паразитического типа. С определённого момента, поскольку почти ничего не создаётся, единственным способом существования такого актора становится безудержное и бесконтрольное в режиме социального безумия проедание-разграбление-разрушение уже созданного. По сути это кризисная фаза развития с потенциалом превращения в терминальную. В любом случае она характеризуется учащением негативных явлений и ростом ориентации различных слоёв на пассивные формы поведения и потребления. Потребление и передел почти полностью торжествуют над производством (созиданием).

В этом плане интересно взглянуть на историю Большой системы «СССР» сквозь призму соотношения производственных и потребленческих ориентаций социума, прежде всего его верхов. 1930-1950-е годы – это, безусловно, период торжества производственных ориентаций над потребительскими. В 1960-е годы возникло нечто похожее на меняющееся равновесие, а 1970-1980-е – это победа потребленческо-трофейных ориентаций. Недопотребление 1930-1960-х годов в ситуации утраты смыслов и целей общества в 1970-е годы обернулось, с одной стороны, перерождением верхов, с другой, безудержной погоней значительной части населения за материальным, за «шмотками», за «дефицитом»; маятник качнулся в противоположную сторону: идеологизация 1930-1950-х годов обернулась деидеологизацией и ростом цинизма и пофигизма, то есть социальной патологизацией. При таких настроениях рынок и примитивно, в виде сырно-колбасного изобилия, воспринимаемый капитализм показались желанными огромной массе населения как либо альтернатива социализму, либо (чаще) как желанная добавка к его завоеваниям, которые население СССР стало воспринимать как данность, как то, что будет всегда.

Все эти изменения, однако, вплоть до конца существования СССР имели своей основой производство. А вот в РФ в основе триумфа потреблятства лежало уже не столько производство, сколько эксплуатация природы, «проедание» созданной в советский период производственной базы, экспроприация населения, то есть социально узаконенный грабёж (обнулившее сбережения повышение цен в 1992 г., залоговые аукционы и многое другое).

Результаты отказа в конце 1960-х годов от перехода к посткапитализму не замедлили сказаться: номенклатура стала пытаться решать проблемы структурного кризиса социализма несоциалистическими методами – рыночными, т. е. такими, которые в СССР традиционно считали капиталистическими. Ещё в самом начале 1960-х годов в ходе дискуссий о путях развития советской экономики, ряд экономистов (в частности, Е.Г. Либерман) верно указывали на реальные проблемы и сбои тогдашней модели социалистического планирования, говорили о необходимости отхода от планирования и «внедрения элементов рыночного регулирования». Б отличие от этого система ОГАС В.М. Глушкова предлагала социалистическое планирование более высокого, «кибернетического» уровня.

Отказ от неё объективно толкал номенклатуру в рыночном направлении, тем более, что по уровню культуры и мышления (прежде всего стратегического) послесталинское советское руководство реально не представляло себе, что такое капитализм, в лучшем случае полагало, что это нечто вроде НЭПа, который многие из них помнили. Оно просто не понимало, что никакие «элементы» чего-либо невозможно внедрить в ту или иную систему, поскольку либо они станут элементами этой системы, утратив своё качество (так и произошло с провалившейся так называемой «реформой Косыгина»), либо сломают систему (как это произошло в 1987–1991 гг.); наконец, плохо просчитывало последствия своих шагов. А вот умные и дальновидные современники хорошо представляли, чем грозит советскому обществу рыночнизация под маской демократии. Ещё в 1971 г. экономист Я.А. Певзнер писал в дневнике, что последствия будут таковы: «С государственной точки зрения развал немедленный и неотвратимый: кроме Белоруссии все вышли бы из Союза… В социальном смысле – немедленное и неотвратимое возрождение мелкой собственности и крупной частной торговли. В общежитейском смысле – все потенциальные силы гангстеризма во всех его разновидностях в действии». И ведь как в воду глядел!

Практически все попытки «усовершенствовать социализм» в СССР на рыночных рельсах провалились. Это и «реформа» Косыгина – Либермана (на Западе эту совокупность разрозненных, плохо продуманных и мало связанных мер назвали «либер-манизацией» советской экономики) 1965–1971 гг.; реформа оптовых цен 1967 г.; ряд других мероприятий. Неудивительно, что «реформа» с её псевдорыночными методами уже в 1971 г. зашла в тупик и была свёрнута, поскольку создавала больше проблем, чем решала, – причём проблем как общеэкономического характера для общества в целом, так и социального характера для номенклатуры; в частности, номенклатура стремилась не допустить увеличения общественной роли научно-технических кадров и самостоятельности трудовых коллективов. Впрочем, в этом плане страхов было больше, чем реальной угрозы: псевдорыночные мероприятия не могли стать серьёзным фундаментом для подобного рода изменений.

Какое-то время экономический курс номенклатуры топтался на месте, однако произошедший (точнее: созданный заинтересованными группами по обе стороны не только океана, но и, по-видимому, «формационного барьера») нефтяной кризис 1973–1974 гг. принёс СССР огромные доходы (только в 1974–1975 гг. порядка 170–180 млрд, незапланированных «нефтяных» долларов). Это имело троякий результат. Во-первых, какая-то часть номенклатуры успокоилась и решила, что на нефтяных деньгах можно жить долго, а потому не стоит заморачиваться по поводу «реформ», «совершенствования социализма» и т. п. «Симплициссимус» Н.В. Подгорный – председатель Президиума Верховного Совета СССР и по совместительству главный доминошник Политбюро ЦК КПСС – почти афористически сформулировал эту мысль в разговоре с А.Н. Косыгиным.

Во-вторых, определённая часть номенклатуры (а вместе с ней – определённый сектор советской экономики) начала ускоренно интегрироваться в мировой рынок по нефтяной линии, функционально превращаясь в советский сегмент мировой капиталистической корпоратократии с вовсе не антикапиталистическими интересами. Таким образом, к сегментам номенклатуры, связанным с мировым капиталистическим классом по линии финансов и торговли драгметаллами и алмазами, добавился нефтяной сегмент, что, безусловно, подтолкнуло процесс интеграции СССР в мировую капсистему, а часть советской номенклатуры, пусть функционально, – в мировой капиталистический класс. В перспективе это стало дополнительным, внешним фактором превращения социалистического застоя в капиталистический откат, плоскостного аттрактора – в деградационно-примитивный.

В-третьих, при всём провале косыгинской реформы принципы её проведения внедрили в головы многих партноменклатурщиков и хозяйственников, не говоря уже о части совинтеллигенции, мысль о принципиальной возможности исправления социализма рыночными методами. Такая постановка вопроса имплицитно предполагала в качестве бесспорных три тезиса: а) социализм – неправильный строй, подлежащий исправлению; б) средства исправления – рыночные, несоциалистические; в) следовательно, правильная экономика – рыночная, а правильный строй – капитализм (поскольку в советском сознании, будь то простой люд, научный или номенклатурный, рынок ассоциировался с капитализмом). Таким образом, в идеологическом плане последствия косыгинской реформы оказались – так вышло – не чем иным, как диверсией, результаты которой сработали в годы перестройки на разрушение системы и реставрацию полукапитализма в уродливых и криминальных формах. О потенциале «буржуазного перерождения» верхушки в лице её второго (дети) и третьего (внуки) поколения я уже не говорю.

9

Интересно, что в своё время возможность и даже высокую вероятность капиталистического реванша в СССР предсказал не кто иной, как АД. Троцкий, а опасения такого рода высказывал не кто иной, как И.В. Сталин. Как мы видели, отказ от посткапитализма совпал (вовсе не случайно) с завершением к середине 1960-х годов оформления номенклатуры в слой-для-себя, в квазикласс, после чего началась её инволюция или, если угодно, контрреволюция; контр – с точки зрения логики системного антикапитализма, который в этом процессе начал утрачивать черты и системного целого, и антикапитализма. Закономерным финалом стали горбачёвщина и ельцинщина. Начальную фазу процесса перерождения, отчасти смазанную, отчасти затушёванную борьбой за власть в 1930-е годы (то есть тем, что пытаются представить в виде «сталинских репрессий», Большого террора и т. п.) и Великой Отечественной войной, зафиксировал в конце 1930-х годов Троцкий. Уже тогда он писал: «Режим СССР заключает в себе… ужасающие противоречия…он продолжает оставаться режимом переродившегося рабочего государства. Политический прогноз имеет альтернативный характер: либо бюрократия, всё более становящаяся органом мировой буржуазии, опрокинет новые формы собственности и отбросит страну к капитализму, либо рабочий класс разгромит бюрократию и откроет выход к социализму».

Как мы знаем, в истории СССР в конечном счёте реализовался первый вариант: всё с той же середины 1960-х годов, а отчасти раньше советская номенклатура интенсифицировала процесс своей интеграции в мировую капиталистическую систему, определённая часть номенклатуры действительно стала функциональным органом мировой буржуазии и, совершив в 1989–1993 гг. контрреволюционный поворот, отбросила страну в дикий, отсталый, кланово-криминальный олигархический квазикапитализм.

Выходит, по логике Троцкого, рабочий класс потерпел поражение? Не совсем точная формулировка. Ведь сам Троцкий в одной из последних, «закатных» своих работ объяснял перерожденческие процессы в СССР следующим образом: «Мы вынуждены будем признать, что дело не в отсталости страны и не в империалистическом окружении, а во врождённой неспособности пролетариата стать правящим классом». Откуда же поражение, если рабочий класс исходно, имманентно не мог стать правящим классом? Здесь необходимо добавить следующее. Во-первых, дело, конечно же, отчасти и в отсталости, и в империалистическом окружении. Во-вторых, если пролетариат исходно неспособен стать правящим классом, то:

а) какова природа русской революции октября 1917–1922/1939 гг.?

б) какова была социальная природа советского общества во времена НЭПа, когда Троцкий был у власти? Ведь перерождение началось уже тогда – НЭП был его формой. Этот процесс, в частности, великолепно изобразили в один и тот же год в художественной литературе в романе «Зависть» (1927 г.) Ю. Олеша, показавший, как вчерашние революционеры-борцы против «толстяков» Просперо и Тибул превращаются в новых «толстяков», а в научной – Ю. Ларин (Лурье) в работе «Частный капитал в СССР»;

в) кто может быть реальным субъектом создания новой, то есть посткапиталистической системы? Сама буржуазия, которая в таком случае самоуничтожается как буржуазия, перестаёт быть таковой?

Оставляя эти вопросы без ответа – для дискуссии, зададимся другим вопросом: понимал ли Сталин угрозу перерождения номенклатуры и поворота социализма в сторону капитализма? Безусловно, понимал, не хуже, чем Троцкий. Именно этим пониманием продиктована его теория усиления классовой борьбы по мере продвижения по пути социалистического строительства. Вождь, конечно же, имел ввиду формирование того слоя, который он именовал «проклятой кастой». Сталин, по-видимому, полагал, что жёсткий контроль со стороны «подсистемы страха» над партноменклатурой позволит отсекать загнивающие сегменты; кроме того, в конце 1940-х годов он вернулся к своей идее конца 1930-х о перемещении реальной власти от партаппарата, партноменклатуры, которой оставлялись идеология, пропаганда и подготовка кадров, в Совет министров. Однако после смерти Сталина партаппарат во главе с Хрущёвым взял верх, подмяв под себя и «подсистему страха» (после убийства Берии в 1953 г.), и Совет министров (1955 г.), и армию (1957 г.).

Не имея более сдержек и противовесов и утратив страх, номенклатура к середине 1960-х годов в целом завершила тот путь, на который вступила ещё при Сталине и который Сталин пытался заблокировать, однако слой оказался сильнее и не позволил антикапиталистической системе превратиться в посткапиталистическую, сначала законсервировав процесс («застой»), а затем активизировав классовую борьбу – свою, в своих интересах борьбу, sein Kampf, развернул его в противоположную сторону («перестройка»).

Пророческими оказались слова вовсе не друга России и русских Троцкого: «Советская олигархия имеет все пороки старых господствующих классов, но не имеет их исторической миссии». Постсоветская олигархия – фарсовое проявление этой трагической ситуации, мы имеем дело уже не с перерождением, а с социальным вырождением. Если в 1960-1970-е годы на смену сталинским «соколам» и лауреатам пришли их дети-мажоры (за энным количеством исключений – «социальный хлам», как заметил в своём дневнике актёр Г. Бурков), если в 1970-1980-е годы настало время «внуков»-дельцов и фарцовщиков по сути, по жизни, то в 1990-е – нулевые годы им на смену пришли бандиты, бригады различных социальных уровней и рангов, начавшие грабить и распродавать советские активы. Пророческими оказались и слова Сталина, незадолго до смерти обращённые к соратникам, – слова о том, что после его смерти империалисты их как котят обманут и передавят. Впрочем, нередко обманывают тех, кто готов обмануться, в том числе и из-за корыстных социально-групповых интересов.

10

Отказ номенклатуры от посткапиталистического перехода происходил в условиях нараставшего с начала 1960-х годов идеологического и идейного кризиса советского общества (и самой номенклатуры), кризиса советского общественного сознания. Более того, данный отказ этот кризис углубил, обострил и расширил. В то же время он стимулировал размышления и дискуссии о том, как должно развиваться советское общество, какими путями идти в будущее. Споры эти велись в среде интеллигенции и, повторю, их общим фоном были негативные изменения в социуме и общественном сознании; прежде всего, речь идёт об утрате частью общества (в том числе частью номенклатуры и интеллигенции) веры в советскую идеологию, в идеалы социализма. Это проявилось, например, в праздновании 50-летия Октября (1967 г.) и в ещё большей степени – 100-летия со дня рождения В.И. Ленина. Эти помпезно отмечаемые властью события породили массу анекдотов, снижающих, профанирующих («карнавализирующих») идеологию и саму власть, показали, что помимо революции и социализма нужны ещё и иные сплачивающие ценности, непосредственно связанные с общей памятью и идентичностью. Такой ценностью на рубеже 1960-1970-х годов становится Великая Отечественная война, победа в ней – наша Победа.

Иными словами, на рубеже 1960-1970-х (и тем более в 1970-е годы) революционно-социалистической героики, связанной с ней романтики, уже не хватало, и номенклатурные идеологи сделали ставку на героику Великой Отечественной. Это был не только правильный ход, но и восстановление исторической справедливости по поводу роли и значения Великой Отечественной войны не только в советской, но вообще в русской истории. Проблема, однако, заключалась в том, что из советского общества 1960-х уходила не только революционно-социалистическая героика, но героика вообще, и это чётко отразилось в киноискусстве. «Галерея мужественных образов героев революции, войны и первых пятилеток, – пишет В. Белов, – сменилась в конце 60-х годов обыденными персонажами, изображавшими портреты наших современников – обычных рабочих и служащих. Что же это были за портреты? Безвольный и бесхарактерный Аркадий из фильма «Начало», бестолково мечущийся между двумя властными женщинами; ни рыба, ни мясо, да вдобавок ещё и пассивный пьяница Женя из культовой комедии «Ирония судьбы», «мужественно» покинувший в одну ночь сразу двух своих «ненаглядных»; тяжело пришибленный жизнью, с вечно заискивающей улыбкой и бегающими глазками убогий Толик из «Служебного романа», безуспешно пытающийся сделать карьеру альфонса; недотёпа Вася со своим соседом дядей Митей из фильма «Любовь и голуби», вынужденные затравленно прятаться от своих собственных законных жён, чтобы пропустить по кружечке пива в выходной день, и многие другие, представляющие собой жалкую пародию на сильную половину рода человеческого».

Разумеется, одной из причин такой метаморфозы послевоенного поколения – прав В. Белов – стало то, что острый послевоенный дефицит на мужчин снизил планку предъявленных к советским мужчинам качеств. Плюс преимущественно женское окружение и женское же по преимуществу воспитание подрастающих мальчиков, превращение школьного учителя в женскую профессию плюс трусливый избыточный пацифизм («лишь бы не было войны») – всё это вело и к демаскулинизации, и к дегероизации. Однако главной причиной дегероизации было то, что в середине – конце 1960-х годов номенклатура своим бытием, своими интересами, своей психологией закрыла героическую (сталинскую) фазу советской истории и не допустила возникновения другой героики, которую описали и предсказали советские фантасты второй половины 1950-х – начала 1960-х годов и которую можно было бы осуществить на фундаменте научно-технических достижений Глушкова, Филимоненко, Челомея и многих других.

Эрозия общественной морали усиливалась и зафиксированной в новой программе КПСС (XXII съезд, 1961 г.) установке на создание по сути социалистического варианта общества потребления (тезис о том, что одна из главных задач партии – обеспечить удовлетворение растущих материальных потребностей советских граждан). В то же время в СССР система массового производства требуемых товаров потребления не была достаточно развита, существенно отставала от роста запросов граждан, на всех не хватало, и нехватка компенсировалась «в тени» общества – теневым способом. Уже в 1970-е годы мы имели расцвет теневой экономики, которую на самом деле контролировали и использовали в своих интересах определённые структуры и группы Системы, главным образом – охранительные, что способствовало их разложению. Тем более что, как известно, пороки любых систем и так концентрируются в подсистеме защиты, и если (когда) начинает разлагаться инквизиция, церкви конец.

Удивительно ли, что социалистическое общество потребления, заявленное де-факто XXII съездом, уже через десяток лет обрело вполне различимые очертания в виде слоя советских «лавочников»? Только их экономической базой были не производство и собственность, а распределение, не официальный сектор, а теневой.

Сформировавшийся в 1970-е годы слой советских лавочников, о котором уже тогда написал в своём дневнике Леонид Филатов, обрёл несколько внешних символов, выражавших его суть и вкусы. Одним из таких символов писатель А. Константинов, автор ряда великолепных книг, включая блестящий политический детектив «Журналист», абсолютно точно назвал Аллу Пугачёву – символ «всепобеждающего хабальства»; когда примадонной становится тип вульгарно-скандальной бандерши – это, что называется, приехали. Место мастеров культуры уже в позднесоветское время постепенно начала занимать рвань. Именно это слово употребил Муслим Магомаев, отвечая в приватной обстановке (дело было в 1980-е годы) на вопрос, почему он перестал участвовать в концерта – уж 2–3 раза в год вполне мог бы: и голос, и мастерство, и здоровье позволяли. Не позволяли чувство собственного достоинства, эстетики и социальной брезгливости: Магомаев ответил, что не может выходить на сцену вместе с «этой рванью».

Каков слой, особенно ставший господствующим, такова и культура, точнее – в данном случае – «культурка-мультурка». Похабень 1990-2000-х годов выросла из сора 1970-1980-х годов, только тогда хабальство неолавочников сдерживалось остатками социальной дисциплины и идеологии, а после 1991 г. барьеры реальной культуры были сметены и трофейно-мародёрные установки стали доминантой даже в той области, которую называют культурой.

Потребности «лавочников» формировались не системой работ советского общества с его приматом производства средств производства, а системой работ капиталистического Запада, выглядевшего в глазах этой публики как шмоточный (а следовательно, и социальный) рай. Удовлетворение материальных потребностей оказалось тесно связанным либо с капиталистической заграницей, либо с тенью, изнанкой социализма. «Лицевому» социализму в такой ситуации места вообще не оставалось. И если в 1960-е в Москве за валюту и чеки «Берёзки» можно было купить многое, то в 1970-е – практически всё. Но могли это себе позволить далеко не все, а только те, кто был связан по работе с заграницей и фарцовщики различного рода. Впрочем, и эта публика не могла позволить себе в плане удовлетворения материальных потребностей то, что было доступно номенклатуре.

Номенклатура, декларировав заботу об удовлетворении материальных потребностей советских граждан, свои потребности удовлетворяла вовсе не декларативно (спецраспределители, закрытые магазины, загранпоездки). Ясно, что это не могло не порождать цинизм и безыдейность как на верхних, так и на нижних ступенях социальной пирамиды и противопоставлять номенклатуру и население. «Они уже и так при коммунизме живут» – так нередко народ характеризовал положение номенклатуры.

В 1977 г. партноменклатура сделает важный шаг на пути дальнейшего оформления особого положения себя в качестве квазикласса – конституционно ликвидирует определение советского государства как «диктатуры пролетариата». Вместо этого Советский Союз был провозглашён «общенародным государством», «ведущей силой которого выступает рабочий класс». Тут же подчёркивалось, что при этом, однако, «возросла руководящая роль Коммунистической партии – авангарда всего народа». Таким образом, рабочий класс был лишён положения субъекта диктатуры, ему была оставлена некая ведущая роль, а роль КПСС, напротив, возросла, причём в качестве авангарда уже не рабочего класса, а всего народа. Если ранее, по крайней мере, формально-теоретически руководящая роль компартии обусловливалась тем, что она выступала авангардной частью рабочего класса, то теперь эта роль приобретала самодовлеющий характер, что абсолютно адекватно отражало превращение партноменклатуры в квазикласс. А рабочий класс растворялся в народе, пусть и в качестве его ведущей силы, т. е. его роль и значение снижались. Более того, партия (партноменклатура) и пролетариат, ранее объединённые в диктатуре пролетариата, теперь как бы разводились.

Если Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков), ВКП(б) по Конституции 1936 г. осуществляла власть от имени пролетариата, с которым большевики связывали себя социально, политически и формально-идеологически, то по Конституции 1977 г. Коммунистическая партия Советского Союза, КПСС уже не связывала себя непосредственно с рабочим классом, что было альфой и омегой большевистской традиции. Впрочем, уже в 1952 г. на XIX съезде компартия перестала называться большевистской, поменяв название ВКП(б) на КПСС. По сути это был первый формальный шаг партноменклатуры в том направлении, которое привело к «депролетаризации» партии в Конституции 1977 г. – этому предшествовала «дебольшевизация», произведённая за четверть века до этого. Не случайно Сталин был против переименования партии, как и против созыва съезда в 1952 г. – он планировал более поздний срок; отсюда и его поведение на съезде, демонстративно отстранённое отношение к происходящему. Однако и по вопросу о сроках созыва съезда, и по вопросу изменения названия партии, устранявшего слово «большевистский», тесно связанное с народным социализмом, Сталин потерпел поражение от номенклатуры, как и в 1937 г., когда её верхушка сорвала его попытку провести закон об альтернативных выборах, а затем, для большей верности развернула массовый террор. На него Сталин с некоторым опозданием ответил террором по верхам, «огнём по штабам»; по завершении последнего началась «бериевская оттепель» 1938–1939 гг.

Вообще нужно отметить просто-таки удивительную десятилетнюю периодичность в действиях партноменклатуры по обеспечению/завоеванию квазиклассовых позиций, квазиклассового качества. В 1937 г. партноменклатура во главе с такими (будущими) «стахановцами террора», как Эйхе, Хрущёв, Постышев и другие, срывает попытку подведения юридического основания под социальную базу народного социализма. В 1947 г. саботирована инициатива Сталина по разработке новой, более демократичной Конституции и нового Устава партии; правда, здесь на партноменклатуру сработало ухудшение международной обстановки – начало Холодной войны. В 1957 г., разгромив так называемую «антипартийную группу», лидер партаппарата Хрущёв устранил тех деятелей, которые были связаны не просто со сталинской, а с большевистской эпохой в истории партии и СССР, с моделью «народного социализма», «последними солдатами» которого – как бы к ним ни относиться – были «антипартийцами»; только вот «анти» они были по отношению к «партии» номенклатурного социализма. В 1967 г., как уже было показано, партноменклатура заблокировала переход к посткапитализму, т. е. путь построения коммунистического общества. В 1977 г. брежневская Конституция зафиксировала «развод» КПСС как организации власти «номенклатурного социализма» и рабочего класса. Наконец, в 1987 г. июньский пленум ЦК КПСС своими экономическими решениями подписал смертный приговор советской экономике, советской власти и системному антикапитализму. Перерождение, о котором так долго говорил Троцкий и которого так опасался Сталин, свершилось. Точнее, завершилось: из тела социализма с кровью и слизью вывалился отвратительный Чужой, многие десятилетия питавшийся плотью и кровью системы, могильщиком которой – при попустительстве народа, населения – он выступил. Могильщиком и пожирателем-мародёром-утилизатором того, что осталось. Пятидесяти лет (с 1937 по 1987) партноменклатуре хватило на то, чтобы превратится в квазикласс и превратить суровый народный социализм в грязно-оттепельно-застойный номенклатурный социализм, а затем – в не менее грязный, но ещё более уродливый, чем дореволюционный российский, капитализм. В течение столетия (1917–2017 гг., с 1967 г. посерединке) колесо русской истории сделало полный оборот – 360°. То немногое, что отличает РФ от Российской империи и не позволяет Западу разделаться с ней так же, как с самодержавием в феврале 1917 г., – ядерное оружие, существующий до сих пор советский человек и, пусть в искорёженном виде, но до сих пор сохраняющиеся геополитические результаты советской победы 1945 г. – суть достижения народного социализма сталинской эпохи и её инерции, сохранявшейся до середины 1960-х годов.

Во время горбачёвщины отчуждение народа от власти, о котором шла речь, станет одним из факторов, который противники, а проще говоря – враги системы направят против неё в качестве оружия, используя «втёмную» народ с его социалистическими представлениями о социализме и справедливости, чтобы этот социализм разрушить и сварганить на его месте несправедливый по определению капитализм. Во время горбачёвщины именно «лавочники» и либерально настроенные представители совинтеллигенции станут массовой базой перестройки, обеспечив реализацию соблазна «демократии, рынка и прав человека». Но именно они, этот (статистически) средний слой советского общества пойдут под нож в условиях поздней горбачёвщины и ельцинщины, вынужденные становиться «челноками», массово вылетая с работы и т. п. Ведь сказано же: «Невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят» (Лук. 17.1).

11

Уже в 1960-е годы, чувствуя серьёзное расхождение «слова» (идеология) и «дела» (реальность) и ощущая кризисные явления (хотя «что-то не так» ещё не превратилось в «нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята»), определённые сегменты советской интеллигенции, как связанные с властью, так и относительно автономные от неё (насколько это было возможно в советской системе), начали обсуждать острые социальные проблемы, пути развития страны. Одной из первых дискуссий, в которой косвенно нашла отражение социальная проблематика, были споры «физиков и лириков». Впрочем, социальное в этой дискуссии касалось в большей степени вопроса самоопределения, идентификации советской интеллигенции, её места в обществе, чем проблемы оценки этого общества и перспектив его развития.

Эти вопросы нашли отражение в феномене шестидесятничества.

Шестидесятники, представлявшие собой не столько оформленную группу или движение, сколько скорее совокупность людей с определёнными настроениями и взглядами, выступали как более или менее ярые антисталинисты. Их идеалом был чистый (по их мнению) ленинский социализм, который (по их мнению) был предан, деформирован и извращён Сталиным. Призыв к возврату в трактуемые ими в романтическом плане временам революции, Ленина, гражданской войны свидетельствует о нескольких вещах. Во-первых, шестидесятничество – это утопия. Во-вторых, это реакционная утопия, поскольку она ориентировала общество на реставрацию таких порядков, которые уже дважды были преодолены самим этим обществом – сначала в сталинское время, а затем в хрущёвское. Изображая из себя оппонентов и критиков власти, шестидесятники на самом деле в большинстве случаев были привластной, прикормушечной публикой. Их антисталинская установка совпадала как с общеноменклатурной (неприятие сталинской системы в силу незафиксированности в ней гарантий даже физической безопасности господствующей группы советского общества, не говоря об экономических), так и с установками либеральной фракции номенклатуры: «ленинские нормы» – т. е. коллективное олигархическое правление; большая открытость миру (т. е. читай: Западу); более либеральные порядки и в то же время элитарность. В-третьих, шестидесятничество – это попытка создания неофициальной элитарной идеологии советского общества, на базе которой смыкались либеральная номенклатура и либеральная совинтеллигенция, противопоставлявшие себя как «консерваторам» (сталинистам), так и населению (народу).

Шестидесятники сыграли большую роль в фальсификации советской истории и в перестроечном разрушении СССР, не говоря уже об идейной подготовке этого разрушения, чем сработали на определённую часть советских номенклатурщиков и спецслужбистов, по сути – кто невольно, а кто и вольно, инициативно – выступив их агентурой. Шестидесятники создали миф не только об СССР, но и о самих себе как борцах за свободу, противостоявших произволу номенклатуры, нарисовали фальшивую картину одного из базовых конфликтов верхнего сегмента советского общества того времени.

Согласно шестидесятнической схеме, главная ось 1960-1970-х годов – это противостояние либеральной интеллигенции (то есть шестидесятников) и консервативной («тоталитарной») власти. Конечно же, это не соответствует действительности: не было никакого противостояния и не было у шестидесятнической интеллигенции никакого проекта, который они могли бы противопоставить системе. Они сами были элементом системы, могли существовать только в ней и за её счёт, разве что в «красной» системе они фрондёрски носили не ярко-красное или – верх смелости – ярко-розовое. Об этой группе интеллигенции В. Кормер в статье «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» писал, что она «не стала выступать при Советской власти не только оттого, что ей не давали это сделать, но и оттого, в первую очередь, что ей не с чем было выступить»; она, добавлю я, не была экзистенциально самостоятельной, не то что самодостаточной; она была – изнанкой системы. Как писал тот же Кормер, имея в виду именно шестидесятническую интеллигенцию, ей «нечего было противопоставить коммунизму, в её сознании не было принципов, существенно отличавшихся от принципов, реализованных коммунистическим режимом».

У совинтеллигенции, разумеется, прежде всего у её либеральной части, действительно было раздвоенное сознание. С одной стороны, она разделяла ряд принципов коммунизма, особенно тех, которые позволяли ей поддерживать её элитарный статус. С другой стороны, она критиковала всё тот же коммунизм с буржуазных позиций. Это специально подчеркнул в блестящем эссе «Будущее интеллектуалов и восхождение нового класса Элвин Гулднер. «Советская интеллигенция, – писал он, – громко претендуя на то, что она носитель необыденного сознания, идеологически полностью остается в пределах того, что было свойственно буржуазии в начале XIX в., присваивая весь буржуазный идеологический фольклор, то есть продукт обыденного сознания буржуазии. К тому же не первоначальной кальвинисткой буржуазии, а более поздней, зараженной социальным дарвинизмом и перенявшей у старой аристократии все замашки «досужего класса» (Веблен). И уж тем более интеллигенция остается в пределах самого вульгарного обыденного сознания, когда разговаривает о самой себе.

Этот дефект сознания не сойдет советской интеллигенции с рук. Либо она не сумеет осуществить историческую роль, на которую претендует. Либо сумеет – но ко всеобщему несчастью. Потому что пока она не представляет собой реальной социальной (политической) силы, её ложное сознание – это её личное дело». В перестройку совинтеллигенция не стала реальной политической силой, но её использовали разрушители советской системы в качестве одного из таранов, убедив, что она именно таковой и является.

На самом деле в советской системе интеллигенция никогда не играла самостоятельную социальновластную роль, не была субъектом, она всегда была более или менее зависимой фракцией того или иного сегмента властных групп, номенклатуры. Это – во-первых. Во-вторых, с середины 1950-х интеллигенция была представлена не одной, а как минимум двумя группами – либеральной (частично с большим или меньшим антисоветским душком) и державно-патриотической (сразу о нескольких «крыльях» или «ликах» – социалистическом и почвенническом, «красном» и «белом»). Эту вторую группу с подачи либералов нередко называют либо «консервативно-охранительной», хотя «консерваторами» и «охранителями» в ней были далеко не все, пожалуй, даже не большинство, либо русско-националистической, причёсывая одной гребёнкой и патриотов, и националистов, и имперцев (причём разных типов – самодержавно-монархического и сталински-социалистического). Более того, либералы-шестидесятники государственников («охранителей») вообще выводили за рамки интеллигенции, поскольку право быть таковой оставляли только за представителями своего лагеря, якобы самостоятельного. На самом деле обе группы интеллигенции были в большей или меньшей степени зависимыми фракциями двух групп номенклатуры – «либералов» и «консерваторов» (опять же по шестидесятнической терминологии).

Суть жульнического трюка, проделанного «идеологами» шестидесятников в ходе создания мифа о себе любимых как «пупе земли» советского общества, такова: из сложной реальной картины власти и общества изымались либеральный сегмент номенклатуры (без которого ни «либеральная интеллигенция», ни шестидесятники, этот сегмент так или иначе обслуживавшие, не могли бы существовать) и «консервативная» интеллигенция. В результате на арене неравного противостояния оказывались консервативная, со склонностью к сталинизму власть («дракон») и либеральная интеллигенция («герой»).

Это как если бы А. Дюма-отец представил главный конфликт «Трёх мушкетёров» в качестве противостояния не Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна, с одной стороны, и высокопоставленной команды во главе с кардиналом Ришелье, с другой, а противостояние этой команды со слугами мушкетёров – Гримо, Мушкетоном, Базеном и Планше. Ясно, что схема «слуги мушкетёров против Ришелье» «не прокатывает», а вот «либеральная интеллигенция», то есть обслуга (объективно, по функции) либеральной номенклатуры против консервативной верховной власти – «прокатывает». И на это очевидное напёрсточничество некоторые ловятся до сих пор.

Фрондирующие шестидесятники в своих идеалах и ценностях по сути совпадали с таковыми значительной части послесталинской номенклатуры: «комиссары в пыльных шлемах» коррелируют с «возвращением к ленинским нормам»; «нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим» – с «героизмом советского народа под руководством коммунистической партии» и т. д. Как умонастроение «шестидесятничество» части совинтеллигенции было в целом довольно безобидным для номенклатуры и, более того, полезным для неё. Этот, как сейчас модно говорить, дискурс, отличаясь от схемы «православие, самодержавие, народность» хотя бы тем, что не был официальным, эквивалентно сравним с ней, т. к. объективно работал на то, чтобы затушевать, заретушировать нарастающий разрыв между номенклатурой («партией») и народом, апеллируя к идее «доброго», якобы когда-то существовавшего «ленинского социализма», а потому выполнял важную системную («классовую») идеологическую функцию. В то же время шестидесятники, критикуя власть, полагали себя частью элиты, отличной от основной массы населения. В своём советском реакционном романтизме, объектом восхваления которого был досталинский период, шестидесятничество вполне совпадало с «генеральной линией» второй половины 1950-х – 1960-х годов на «восстановление ленинского стиля руководства» и т. п. Так закладывалась основа для номенклатурно-интеллигентского мифа о сталинском периоде, для фальсификации этого периода прежде всего в интересах номенклатуры, но руками-мозгами – прогнувшимися спинами «продвинутой» совинтеллигенции.

Неудивительно, что в реальности подавляющее большинство так называемых шестидесятников не просто хорошо уживались с режимом, но обслуживали его, пусть и с фигой в кармане. Как заметил уже цитировавшийся В. Кормер, либеральная интеллигенция не принимает советскую власть, отталкивается от неё, ненавидит её, но между ними симбиоз: именно советская власть питает эту интеллигенцию. Режим, прекрасно понимая эту специфическую роль и функцию шестидесятников, вознаграждал их, а при возникновении каких-то ситуаций в лучшем случае мягко журил.

Ещё раз обращаю особое внимание на то, что шестидесятничество – это именно реакционная утопия советского общества (а также советской номенклатуры и приноменклатурной части советской интеллигенции). Реакционная в том смысле, что сталинскому периоду они противопоставляли прошлое – ленинский период, ленинские нормы. Это очень соответствовало целям и задачам номенклатуры второй половины 1950-х – начала 1960-х годов, когда своё превращение в слой-для-себя, в квазикласс она представляла и камуфлировала как критику «культа личности Сталина» и «возвращение к ленинским нормам».

«Ленинские нормы» организации власти – это олигархия, о чём писал сам Ленин, откровенно признавая этот факт. «Партией руководит… ЦК из 19 человек, – писал он, – причём текущую работу в Москве приходится вести ещё узким коллегиям… Оргбюро и Политбюро… Выходит, следовательно, самая настоящая «олигархия»… Ни один важный политический вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний ЦК партии! Таков общий механизм пролетарской государственной власти, рассматриваемый «сверху» с точки зрения практики осуществления диктатуры… Вырастал этот механизм из маленьких, нелегальных, подпольных кружков в течение 25 лет».

Реальная олигархизация послесталинского руководства как важный элемент превращения номенклатуры в квазикласс потребовала, во-первых, определённой десталинизации. Вообще десталинизация верхов и их обслуги в СССР («развенчание культа личности») есть показатель и мерило олигархиза-ции власти и превращения верхов в квазикласс, а в РФ – в квазибуржуазию, в новых «толстяков». И чем более сытой и вороватой является верхушка, тем больше ненавидит она и Сталина, и его систему, и социалистическую революцию, и – в конечном счёте – народ. Ненависть к Сталину – явление классовое. Впрочем, для определённых этнических групп, точнее, их части – национальное, однако и в этом случае работает сталинская формулировка «национальное по форме, классовое по содержанию».

Во-вторых, превращение номенклатуры в квазикласс и олигархизация её власти в 1950-1960-е годы потребовали в качестве прикрытия обращения к ленинскому прошлому (и обоснования им), к временам гражданской войны. Шестидесятничество с его «идеалами» («и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной» – Б. Окуджава) не просто оказалось созвучно олигархизации-оттепелизации номенклатуры, но придало ему некое внешне привлекательное, дозволительно фрондёрское обрамление и обаяние. При этом шестидесятники желали быть при власти, устраивать свои делишки за её счёт (актёр Г. Бурков в своём дневнике отметил удивительное умение шестидесятников – якобы оппозиционеров власти – устраиваться за её счёт), хотели по возможности поучать власть (эдакие «учительные старцы» в свитерах a la «старина Хэм»), получать все блага и в то же время иметь образ гонимых («гонимость за сходную цену»), приторговывая этим образом не только и даже не столько внутри страны, сколько на Западе. Немало представителей этого типа было в советской обществоведческой науке; в «Зияющих высотах» их прекрасно изобразил А.А. Зиновьев, достаточно вспомнить фрондирующих Социолога, Супругу и др. Кстати, «западная ориентация» шестидесятников тоже устраивала номенклатуру, особенно либеральный её сегмент, работала на решение их задач.

Большую роль в распространении шестидесятнических настроений сыграли модные молодые «эстрадные поэты», собиравшие огромные по тем временам аудитории городской молодёжи – Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский и Б. Ахмадуллина. У них, действительно, были неплохие стихи, по мерках русской/советской поэзии – средние, но, разумеется, не уровня Ю. Кузнецова, Н. Рубцова или Н. Заболоцкого. То, что на слуху именно «эстрадная четвёрка», которую удалось потеснить только Бродскому, объясняется просто. Механику прекрасно объяснил П. Палиевский в статье «К понятию гения». В ней показано, как заинтересованные группы создают/назначают «гениев» из своей среды, а далее работает схема: «Он – гений, он с нами – и потому он гений». Дутые величины – такая же реальность мира искусства, как и мира науки. Время с его «гамбургским счётом», однако, всё расставляет на свои места.

В начале 1960-х главным было то, что «эстрадники» уловили настроение времени, настроение на какой-то момент совпавшее с вектором превращения номенклатуры в квазикласс. Поэты-шестидесятники либерально-романтического направления были мощным средством управления многотысячными аудиториями молодёжи в нужном для власти направлении. Правда, случались и осечки; в таком случае кого-то одёргивала власть – как Хрущёв Вознесенского; кто-то, как Евтушенко, быстро корректировался и исправлялся сам и, «колеблясь с курсом партии», бросался, например, прославлять Братскую ГЭС. Однако в целом «поэты-эстрадники» были не просто безобидны для превращающейся в слой-для-себя партноменклатуры, но весьма полезны ей. Во-первых, либерально-романтический пафос и имплицитный антисталинизм работали на прогресс «номенклатурного социализма», были созвучны ему, а значит, разворачивали молодёжь «в правильном направлении» (хотя и здесь случались осечки, и партия строго указывала «творцам», как это произошло с фильмом «Мне 20 лет»/«Застава Ильича»). Во-вторых, романтика отвлекала молодёжь от реальности. В-третьих, сами поэтические вечера позволяли манипулировать сознанием и коллективным бессознательным молодёжи как любой ритуал.

Те, кому известны шаманские практики, массовые действа и механика достижения их эффекта, знают, что именно молодёжь, как заметил О. Маркеев, используется в качестве аккумулятора био– и психоэнергии. Другое дело, что «поэты-эстрадники», будучи советскими людьми, апеллировали к светлому и чистому в человеке; энергия, будившаяся ими и аккумулируемая в виде эгрегора на поэтических вечерах, была светлой – повторю: иная в рамках советской идеологии была невозможна. Это не пробивающие перегородки между «нижним» и «средним» мирами тёмные биоэнергии, возникающие во время концертов рокгрупп, наркошабашей, сексуальных оргий и т. п. Заложенные в советскую культуру гуманизм и позитив русской культуры (при всех «нюансах» «закладывания») создавали ситуацию, когда даже массовые мероприятия типа поэтических вечеров порождали не низкое, а высокое. Но в том-то и дело, что в послесталинский период советская верхушка длительное время использовала светлое и высокое в своих квазиклассовых целях. Б этом плане она попадала в шизофренически двойственную, противоречивую ситуацию, когда дела противоречили словам, реальность – «идеологии». Какое-то время это противоречие снималось тем, что Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» назвали обманом и одновременно самообманом идеологов. Однако длительное время комбинация самообмана и обмана существовать не может: первый уходит, второй остаётся. В СССР то, что можно назвать «самообманом партноменклатуры», полностью исчезло в середине 1960-х годов, окончательно – с уходом с властной сцены шелепинцев. К этому времени и либеральная романтика «поэтов-эстрадников», а также некоторых кинорежиссёров уже перестала быть нужной – потребность в ней смыли «июльские дожди» середины 1960-х. Но в первой половине 1960-х годов она была нужна.

Правда, была одна проблема: «эстрадная поэзия» воздействовала на определённые психотипы молодёжи, но оставляла неохваченными другие, если можно так выразиться, менее сложные, менее рефлексирующие, менее романтичные. Претенциозная заумь Вознесенских, не всегда звучавшая искренне романтическая патетика Евтушенко и сладковатая романтика Ахмадуллиной не были ни органичными, ни понятными ребятам типа Саши Савченко – героя «Весны на Заречной улице» (роль Н. Рыбникова), типа героев Л. Харитонова, Г. Юматова, короче говоря, парням и девушкам, которые жили «за Рогожской заставой», трудились там, где день и ночь «горят мартеновские печи» или там, где шумит «голубая тайга» (стихи написаны задолго до того, как прилагательное «голубой» стало определять сексуальное отклонение). Власть прекрасно отдавала себе отчёт в наличии этой проблемы и (в лице идеолога и по совместительству одного из распорядителей международной партийной кассы М. Суслова) сделала заказ на создание дополняющей альтернативы (или альтернативного дополнения) «эстрадникам».

Ситуация несколько напоминает историю возникновения группы «Rolling Stones». После того, как по схеме Тавистокского института для управления молодёжью был создан феномен «Beatles», довольно быстро выяснилось, что музыка «ливерпульской четвёрки» воздействует только на часть молодёжных психотипов. И понадобилось альтернативное дополнение – буйные «роллинги» с большеротым уродом Миком Джагером вглаве. По сравнению с ними «битлы» выглядели как ангелы – собственно они так и пели о себе, предварительно спародировав «роллингов», – «and now the angels come», вслед за этим звучала композиция «Let it be».

У советской власти не получилось то, в чём преуспели тавистокцы. Её альтернатива не сработала. «Эстрадникам» решили противопоставить поэтов типа Е. Исаева, Вл. Фирсова или А. Передреева. Из этой затеи ничего не вышло по разным причинам, включая степень таланта. Однако главным было то, что «альтернативники» не получили времени для раскрутки: брежневцы быстро прочно встали на ноги, выдавили шелепинских «комсомольцев», и нужда в «эстрадной поэзии» любого типа отпала: мавры и маврикьевны своё дело сделали. Любимец Суслова Исаев в 1970-е годы получит ленинскую премию, но так и не встанет вровень с «эстрадниками». Впрочем, и их звёздный час закончится тоже быстро – всё в той же середине 1960-х годов. Позже спрос на серьёзную поэзию будут удовлетворять другие люди, в частности, презиравший Евтушенко и «эстрадную поэзию» в целом И. Бродский.

Социальный (в потенции – классовый) союз либеральной номенклатуры и шестидесятничества стал закладкой на будущее, когда у власти в СССР окажется невоевавшее поколение номенклатуры, главной целью которого станет только обеспечение личного благополучия и передача его детям. А достичь этой цели можно было, только превратившись в собственников. Так линия из 1956 г. прочерчивается в 1986, а из 1961 г. – в 1991 г., от «грязной оттепели» (Ст. Куняев) и «нуворишей партийной элиты, детей XX съезда» (Э. Неизвестный) к перестройке с её «Детьми Арбата» и прочим литературнополитическим мусором.

12

В идейном плане в одну сторону с шестидесятниками с их ориентацией на Запад, прикрываемой интернационализмом и реверансами в адрес Ленина, его гвардии и его времени[237] (внешний романтизм a la «старина Хэм» нередко скрывал мещанско-лавочную, пошло-деляческую суть и пустоту многих шестидесятников), было повёрнуто диссидентско-западническое либеральное направление в советском инакомыслии. Разница заключалась в том, что если либералы-шестидесятники стремились, показывая власти фигу в кармане и писая на начальство с застёгнутой ширинкой, не конфликтовать с властью, а быть при ней и получать дивиденды и за бытие при ней, и за фигу в кармане, то диссиденты вступали с властью в конфронтацию, получая дивиденды за это от Запада, а ещё точнее – от западных спецслужб.

Прозападное диссидентство как направление в инакомыслии (его ни в коем случае нельзя отождествлять с инакомыслящими в целом, пресекая попытки бывших диссидентов приватизировать инакомыслие) оформилось в середине 1960-х годов и было одним из проявлений идеологического и идейного кризиса советского общества. Другим мощным, хотя и значительно менее организованным, чем либерально-западническое диссидентство, направлением в инакомыслии было неопочвенническое, державно-патриотическое, довольно пёстрое: в нём были «красные» и «белые», атеисты и православные, сталинисты и монархисты, националисты и имперцы (последних постоянно путают: так, черносотенцев нередко называют националистами, хотя на самом деле они, как правило, были имперцами, а имперский и националистический принципы – это всё-таки разные вещи). «Неопочвенничество» (назовём его так) ассоциировалось с державниками-охранителями («консерваторами» на языке либералов), которые тоже не были едиными и тоже «делились» на «красных» (среди которых было немало сторонников Сталина) и «белых» (монархисты и т. п.).

Наконец, ещё одно направление, точнее, линия, так и не оформившаяся в направление, – это разнообразные «левые», которые критиковали власть либо с марксистских, либо с социал-демократических позиций, а авангард прогресса видели не в рабочем классе, а в научно-технической интеллигенции. Марксизм здесь имеется в виду не карикатурновульгарный, в который его превратили сусловы-яковлевы-митины-трапезниковы, а реальный, способный к творческому развитию и, самое главное, ставящий неприятные для номенклатуры теоретические вопросы о классовых характеристиках, эксплуатации, неравенстве. Именно такие вопросы смертельно пугали номенклатуру – до такой степени, что даже дискуссии об «азиатском» способе производства, развернувшиеся на рубеже 1920-1930-х годов, были прерваны и запрещены, затем на короткое время дозволены и оживились в середине 1960-х годов (по инерции – до конца 1960-х), чтобы прекратиться уже до конца 1980-х. А дело было всего лишь в том, что «азиатский» способ производства оказывался эксплуататорской системой без частной собственности и господствующего класса, точнее, государство и господствующий класс совпадали (обратная сторона совпадения налога и ренты). Вытекавшее из теории Маркса существование системы без господствующего класса и частной собственности, но с государством и эксплуатацией внешне весьма напоминало СССР, и ряд исследователей (в частности, Р. Гароди и др.) прямо писали о советском социализме как о возрождении Марксова «азиатского» способа производства. Творческое развитие марксистской теории, научной программы Маркса таило много сюрпризов для советской номенклатуры, и, оживи Маркс, она повела бы себя по отношению к нему как Великий Инквизитор по отношению к Иисусу. Ну а уж с теми, кто в «живой жизни» пытался быть реальным марксистом – с приставкой «нео» или без неё, – она вообще особо не церемонилась.

Хотя рациональная критика режима с левых позиций отчасти смыкалась с либерально-западнической, буржуазно-ориентированной, в целом «левая линия» (повторю: так и не оформившаяся в направление как в силу слабости традиции рациональной левой мысли в России, так и по причине бдительности власти – об этом ниже) была самостоятельной, хотя в количественном плане мизерной. Впрочем, как говаривал Эйнштейн, мир – понятие не количественное, а качественное, и опасения, которые внушала «левая линия», особенно её влияние на научно-технические кадры, власти, лишний раз свидетельствуют о его правоте.

Практически все течения инакомыслия, особенно либерально-западническая диссида, находились в большей или меньшей степени «под колпаком» КГБ, были инфильтрированы гэбэшной агентурой, в них было немало стукачей, в том числе – инициативных.

Генезис диссидентства пришёлся на вторую половину 1960-х годов. В 1972–1973 гг. мы можем уже говорить о движении диссидентов, которое во второй половине 1970-х годов получило международное признание, в том числе и в виде поддержки со стороны западных спецслужб, впрочем, и КГБ не оставался в стороне: какая-то часть диссидентов работала на западные спецслужбы, какая-то – на КГБ, да и двойная агентура имелась. Если говорить вкратце, то вехами истории диссиды можно назвать:

– дело А. Синявского и Ю. Даниэля (1964–1965 гг.);

– публикацию памфлета А. Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года» (1969 г.; Амальрик предсказывал возможный распад СССР в результате войны с Китаем; в 1970 г. Амальрик, которого судили вместе с Л. Убожко, получил три года; в предисловии к переизданию памфлета его автор отметил, что, недооценил гибкость советского режима – и это именно тогда, когда в СССР уже работали разрушительные механизмы; Китай, отмечу, действительно сыграл роль в разрушении СССР, но не «горячей войной», а активной помощью Западу в Холодной войне Советского Союза, о чём всегда надо помнить);

– открытое письмо А. Сахарова, В. Турчина и Р. Медведева советскому руководству (1970 г.);

– арест и покаяние диссидентов А. Якира и В. Красина (1972 г.);

– письма Ю. Орлова А. Брежневу (1972 г.) и ЦК КПСС (1973 г.);

– русская секция «Amnesty International» (В. Турчин, А. Твердохлебов);

– солженицынская фальшивка «Архипелаг ГУЛАГ» (1973 г.; Нобелевская премия 1974 г.);

– работа Сахарова «Тревога и надежды» (1974 г.; Нобелевская премия 1975 г.).

О диссидентах, как и о шестидесятниках, создано немало мифов, большую часть которых сработали они сами же и западные спецслужбы. В этих «сказаниях о земле диссидентской» все её «жители» предстают чистыми, честными и бескорыстными борцами за свободу и права человека, дружной когортой, вступающей в неравный бой с «советским тоталитаризмом» и «кровавой гэбнёй». Сейчас, по прошествии четверти века после разрушения СССР, многие мифы развеялись, немало бывших диссидентов показали своё истинное (кто – рваческое, кто – холуйско-прозападное и т. д.) лицо, и теперь на эти мифы ловится значительно меньше наивных людей: постсоветская реальность – это вообще эффективное средство от наивности. Как сказал бы в замечательном стихотворении Н. Коржавин: «Наивность! / Хватит умиленья! / Она совсем не благодать. / Наивность может быть от лени, / От нежеланья понимать». Тем не менее, некий флёр, в том числе от умственной лени и нежеланья понимать, остаётся, поэтому имеет смысл привести свидетельства очевидцев, проливающие свет на реальную суть диссидентства.

Писатель В. Войнович, которого ну никак не заподозришь в любви к советской власти и который сам был диссидентом, в книге под названием «Портрет на фоне мифа» писал, что он, как и многие, относился ко всем диссидентам как «к правдолюбцам и правозащитникам, к тем людям, которые выступали против режима решительно и бескомпромиссно, относился с заведомым пиететом поначалу ко всем подряд. Потом стал различать, что среди них были:

а) крупные личности (А. Сахаров, П. Григоренко, Ю. Орлов, В. Буковский, А. Амальрик, В. Турчин и другие), вступившие на этот путь, потому что не могли молчать, а не потому, что ничего не умели другого;

б) наивные и бескорыстные, но пустые романтики;

в) расчётливые дельцы, сообразившие, что и на диссидентстве, умело действуя, можно сделать карьеру;

г) глупые, напыщенные и просто психически нездоровые, вступившие в борьбу по неспособности к рутинному ежедневному труду, вместо которого может быть краткий миг подвига – и жизнь оправдана. У многих тщеславие было первопричиной их поступков: где-то что-то дерзкое сказал, советскую власть обругал, Брежнева назвал палачом, и вот о тебе уже трубят наперебой все западные «голоса».

Иными словами, среди диссидентов, с одной стороны, были крупные фигуры (таких всегда мало) и наивные романтики (их тоже немного), с другой – и это большинство! – расчётливые рвачи-дельцы, сосущие средства из западных фондов и от западных служб и на этом зарабатывающих статус и карьеру, только не в Системе, а в Антисистеме, и глупые и психически нездоровые люди – «перманентные кли-мактерики», как называл их Вс. Кочетов.

Психическое нездоровье, хроническое неудачничество, элементарная безбытность и порождённые всем этим комплексы неполноценности и – компенсаторная реакция – сверхполноценности характерны для рекрутов многих анти– (или контр-) системных движений. Более того, эти качества становятся своеобразным маркером, индикатором своих – удачливыми и состоявшимися по этой логике могут быть только те, кто продался системе. Эпизоды, подтверждающие это, приводит тот же В. Войнович, да и другие тоже. Интересный эпизод, в основе которого ситуация из реальной жизни, есть в романе О. Маркеева «Чёрная луна». Там КГБ внедряет свою агентессу в группу диссидентов, в результате чего та «переходила из чистой контрразведки на «израильской линии» в сумеречную зону Пятого управления». Однако, несмотря на активные выступления и действия против советской власти, диссида не приняла агентессу как свою – и не потому, что заподозрила, дело в другом: «…без пяти минут кандидата наук и счастливую жену там принимали настороженно. Не хватало печати неудачника, закомплексованного брюзги и дегенерата, чтобы всерьёз винить в своих бедах власть и общество». Короче говоря, степень социального здоровья, а точнее нездоровья, определённым образом фигурировала в отборе и самоотборе материала в диссидентское движение и уж совсем точно – в околодиссидентскую среду; я это наблюдал невооружённым глазом.

Вовсе не были диссиденты и «дружной когортой». В движении была жёсткая статусная иерархия (прекрасно изображена В. Кормером в романе «Наследство»), строившаяся на основе доступа к западным деньгам, грантам, к западной прессе. Диссида – это внутренняя эмиграция, и, как всякую эмиграцию, её раздирали склоки. Неудивительно, что большие фигуры движения, «генералы» с изрядной долей презрения относились к массовке и без зазрения совести жертвовали солдатами в «борьбе с режимом» и в играх с КГБ. Достаточно почитать мемуары или особенно поражающий своей откровенностью и цинизмом опус Солженицына «Бодался телёнок с дубом».

На диссиде и отчасти на шестидесятничестве лежит двойная «каинова печать» российской интеллигенции, по крайней мере, значительной её части – печать, которую унаследовала от неё её отрицательница и могильщица советская интеллигенция (нет чтобы что-то хорошее взять).

Во-первых, это нерасположенность к содержательному, профессиональному («полезно-профессиональному», как говорили в дореволюционной России)делу и стремление подменить его ненапрягающей, но выглядящей общественно престижной, значимой и позволяющей надувать в экстазе самоуважения щёки деятельностью, желательно хорошо оплачиваемой. Отсюда разница между основной массой российской и советской интеллигенцией, с одной стороны, и профессионалами (в том числе профессиональными интеллектуалами), с другой.

«Средний массовый интеллигент в России, – писал в начале XX в. А.В. Изгоев, – большей частью не любит своего дела и не знает его. Он – плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник и проч. и проч. Его профессия представляет для него нечто случайное, побочное, не заслуживающее уважения. Если он увлечется своей профессией, всецело отдастся ей – его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей, как настоящих революционеров, так и фразерствующих бездельников». Меняем «революционера» и «фразерствующего бездельника» на «диссидента» и получаем аналогичную картину. Тот же Изгоев подчёркивал резко негативное отношение «среднемассового интеллигента» к профессионалам своего дела. Прошло почти сто лет, и в конце XX в. ничего в этом плане не изменилось.

Д. Галковский: «Интеллигенты, сознавая свою второстепенность (в советской системе эта социальная второстепенность интеллигенции фиксировалась в её определении как «прослойки» между классами и графой в анкетах «из служащих» – А.Ф.), подсознательно завидовали людям, имеющим, по их мнению, серьёзную профессию».

А. Гера (о советской и постсоветской интеллигенции): «А что такое интеллигенция? Сборище недоучек, отовсюду понемногу знаний, в целом каша, которую скармливают дурачкам»; «так называемая русская интеллигенция, неспособная себя прокормить из-за низкого уровня знаний, неудачники и авантюристы, не смогшие выпестовать собственное дело». Аналогичные мысли высказывали А.А. Зиновьев, Л.Н. Гумилёв и др., от них линия прочерчивается к тому, что сказал о диссидентах В. Войнович, и круг замыкается.

Во-вторых, это отношение интеллигенции к русской традиции, «к родному пепелищу». Как писал В.В. Розанов в 1908 г., т. е. после революции 1905–1907 гг., «если бы своевременно статьи Аксакова, Хомякова, Данилевского, Кон. Леонтьева, Страхова, Рачинского читались с тем вниманием, с тем распространением или просто спокойствием, с каким читались статьи Михайловского, Лесевича, Добролюбова, Писарева и всех больших и малых русских «социологов», – судьба русского общества была бы совсем другая. Бесспорно, мы не имели бы студенческих обструкций и всей великой смуты университетов. Мы имели бы парламент и конституцию, а не «говорильню» и опять же смуту, контрабандно прячущуюся под флагом «конституционализма». Мы не слышали бы и Россия не читала печальных речей Рамишвили и Зурабянца, и Г. Милюков не ездил бы на гастроли в Америку показывать свои усы, свою шевелюру и весьма посредственное красноречие. Всей этой галиматьи не было бы, будь мы национально здоровы; и мы были бы национально здоровы, если бы вот уже полвека не образовалось в нашей печати заговора молчания против русского направления мысли, против русского духа речи. Молчания – или мелкого издевательства, попросту зубоскальства, украшающего улицу и представляющего весьма печальное зрелище в литературе. Вокруг русского и славянофильского направления у нас всегда стоял балаган».

Иными словами, речь идёт о нигилистическом, антигосударственническом «вкусе» значительной части российской интеллигенции, включая и русский её сегмент, её (и его) по сути пренебрежительное отношение к русской национальной специфике и её (его), как следствие, национальное нездоровье. Не напоминает ли это отношение взгляды Яковлева, выраженные в статье «Против антиисторизма»?

Речь не о том, что среди диссидентов вообще не было достойных и бескорыстных людей, – были. Речь о другом – о диссиде как социальном явлении, как о форме, живущей по социальным законам советского общества (пусть и со знаком минус) и воплощаемой определённым человеческим материалом и тупиком. Ну и, наконец, одно из главных проявлений социального ума – это не играть в чужие игры, причём не только потому, что в них нельзя выиграть, а потому как – недостойно, унизительно и неэстетично. Диссидентское движение было средством и полем игры спецслужб – западных и наших со всеми вытекающими социально-антропологическими, психологическими и структурными («полицейско-провокаторская субкультура») последствиями.

Несмотря на шумную активность, крикливость, постоянные обращения к Западу, который реально поддерживал и финансировал диссидентское движение в СССР, в основном и целом отношение властей, КГБ к диссиде было более мягким, чем к русским патриотам, хотя они никогда не апеллировали к Западу, не получали от него помощи, а в идейном и ценностном плане выступали оппонентами как Запада, так и прозападной диссиды. И тем не менее КГБ, упорно вешавший на патриотов ярлык «русских националистов», давил их жёстче, чем либеральную диссиду.

Как говорил Андропов, «главная забота для нас – русский национализм, а диссиденты – потом, мы их возьмём за одну ночь».

Некоторые склонны объяснять резко неприязненное отношение Андропова к «русистам» (его термин) его еврейским происхождением. Однако ситуация сложнее: подробнее об отношении власти у нас, будь то Россия или СССР, будет сказано ниже.

Представители патриотического направления в инакомыслии издавали журнал «Вече» (Б.Н. Осипов, Д.С. Дудко, И.В. Овчинников; 1971), «Московский сборник» (Л.И. Бородин, 1974). Событием стал выход статей И.Р. Шафаревича в сборнике «Из-под глыб» (1974), позднее – книг «Социализм как явление мировой истории» (1977) и «Русофобия» (1980). Патриоты активно критиковали сионизм, с которым была так или иначе связана часть диссидентов (линия «Израиль – Моссад») и часть «статусных либералов» шестидесятнического или околошестидесятни-ческого толка. Критике сионизма были посвящены работы «Осторожно, сионизм» Ю.С. Иванова (1969), «Ползучая контрреволюция» В.Я. Бегуна (1974), «Де-сионизация» В.Н. Емельянова (1979) и др.

Несмотря на слабость национально-патриотического движения (из-за его разделённости на «красных» и «белых», православных и неоязычников, монархистов и коммунистов/сталинистов), власти вели с ним непримиримую борьбу: как правило, «срока» «русистов» были намного более длительными, чем у представителей диссиды. Ситуация практически не изменилась даже тогда, когда после призыва Голды Меир в 1970 г. к тотальному походу всех евреев против СССР активизировалась деятельность сионистских организаций – «русистам» как доставалось, так и продолжало доставаться. И ещё на одну вещь обратили внимание современники: странная череда смертей видных «русистов», пользуясь словечком Андропова: глава Союза писателей РСФСР Л. Соболев (1971), И. Ефремов (1972), Вс. Кочетов (1973), В. Шукшин (1974), художник К. Васильев (1976). Возможно, эта череда – совпадение. А может, и нет.

13

Линия, разделявшая инакомыслящих, т. е. Антисистему, на прозападных диссидентов и русских патриотов («националистов») прочерчивалась и сквозь Систему, рассекая совинтеллигенцию на две части, две группы, у каждой из которых был привластный сегмент, ориентировавшийся на «свою» группу номенклатуры, отражавший её настроения и по сути обслуживавший её, нередко – в качестве весьма неблагодарного хозяина. Между группами либералов-западников, размахивавшими знамёнами интернационализма, с одной стороны, и неопочвенниками и государственниками (державниками), апеллировавшими к национальной традиции, государственной мощи – с другой, шла серьёзная борьба. Если первые нередко обвиняли вторых в национализме или (реже) в сталинизме, то вторые получали обвинения в космополитизме или (реже и косвенно) в сионизме. Борьбе эта была не только идейная, принципиальная, но отчасти и за приближённость к власти – за должности, за контроль над журналами и газетами, творческими союзами, за статус и т. п. Эта борьба носила не только самостоятельный характер (хотя и это в значительной степени тоже), но и отражала противостояние двух основных фракций (в соответствии с «краями» первого базового противоречия кратократии) номенклатуры. Главной ареной официальных сражений в сфере культуры были кино и литература; здесь обе привластные группы интеллигенции в той или иной степени апеллировали к власти. Нужно сказать, что по мере эволюции советской системы, превращения её в квазиклассовую, а номенклатуры – в закрытую самовоспроизводящуюся группу всё больше симпатий у власти вызывали либералы, ориентирующиеся на Запад. Особенно это было характерно для молодого поколения номенклатурщиков.

Как либералы, так и державники постоянно подключались к борьбе различных групп номенклатуры, в то же время подключая их к своим конфликтам. По сути шёл обмен ударами, а власть старалась выступать в качестве арбитра, смещаясь то в одну сторону, то в другую.

В 1966 г. либералы отметились «Письмом 25» о недопустимости даже частичной и косвенной реабилитации Сталина (конкретно подписи организовывал тесно связанный с советскими спецслужбами Э. Генри) и «Письмом 13». В том же 1966 г. державники основали Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК); этому предшествовало закрытое решение Политбюро ЦК КПСС и официальное постановление Совмина от 24 июля 1965 г.; в 1968–1969 гг. в составе патриотического клуба «Родина» действовал «Русский клуб»; в 1969 г. в Новгороде была проведена конференция «Тысячелетние корни русской культуры».

Ситуация несколько изменилась после чехословацких событий. Советское руководство в отличие от польского никого не высылало. Нельзя сказать, что начала свирепствовать цензура, однако либеральные тона, излишне громко раздававшиеся в середине 1960-х годов, к концу десятилетия были намного приглушены – и это при том, что «пражская весна» и августовская реакция на неё стали стимулом развития прозападного диссидентского движения и кристаллизации антисоветских настроений в очень небольшом, но очень – до истерики – крикливом сегменте советского общества.

Важным было то, что власть поняла: нужно уходить от огульного очернения Сталина и его времени, начатого Хрущёвым в личных властных целях и подхваченного определённой частью номенклатуры и совинтеллигенции – либералами от «красненьких» и «зелёненьких». В феврале – марте 1969 г. журнал «Коммунист» печатает статью о Сталине Е. Болтина, где ему воздаётся должное как выдающемуся руководителю и где критикуется очернение сталинского периода истории СССР. В декабре 1969 г. к столетию со дня рождения Сталина «Правда» публикует статью, посвящённую этому событию и выдержанную в сдержанно-положительном ключе, – резкое отличие от хрущёвских времён. Часть либералов воспринимает это как реабилитацию Сталина и встаёт в оппозицию к этому, другая, наиболее конъюнктурная часть, «навостряет лыжи» в противоположный лагерь и начинает «колебаться с курсом партии» (во времена горбачёвщиньг они «искренне» побегут назад и станут трубадурами демократического социализма, а после 1993 г. – антидемократического криминального капитализма – «тушинские перелёты» времён Смуты отдыхают).

В октябрьском и ноябрьском номерах журнала «Октябрь» публикуется ненавидимый совлибералами роман Вс. Кочетова «Чего же ты хочешь?». Это роман о том, как западные спецслужбы ведут психологическую (психоментальную) обработку советской интеллигенции, по сути разлагают её, превращает в антисистемный элемент: «Разложение, подпиливание идеологических, моральных устоев советского общества – вот на что в Лондоне… решили потратить несколько десятков тысяч фунтов стерлингов». Роман Кочетова был навеян событиями в ЧССР; автор увидел в СССР ряд тенденций, которые обнажила в чехословацком обществе «пражская весна».

Совлибералы обвинили Кочетова в конструировании образа врага, в антизападничестве, в сталинизме, в призывах к повторению 1937 года (что, конечно же, не соответствовало содержанию романа). Но ведь именно о необходимости разложения моральноидеологических и культурно-психологических устоев советского общества и прежде всего его верхушки постоянно говорили с конца 1940-х – начала 1950-х годов западные спецы по информационно-психологической войне – говорили и делали, а Кочетов показал, как это делалось, ему бы только к Лондону добавить Вашингтон и многократно увеличить сумму. Кстати, после окончания Холодной войны наши бывшие противники откровенно признавали, какие огромные суммы были потрачены на подрыв советского общества и как всё это окупилось после 1991 г. Так что прав оказался Кочетов, причём не только в этом, но и во многом другом.

В то же время ни Кочетов, ни другая часть державнического лагеря – неопочвенники – не смогли предложить реальную альтернативу застойноконвергентному социализму номенклатуры. Разумеется, они не могли это делать по цензурным соображениям – пришлось бы открыто признать факт разложения, гниения советского общества, а, как известно, рыба гниёт с головы, однако мемуары показывают, что и в их «подцензурных» статьях и разговорах такая альтернатива не просматривается. В этом плане события в ЧССР выявили острую проблему развития социализма: неспособность как властей, так и сторонников социализма сформулировать интеллектуальную и социальную альтернативу «либерализации», которая в условиях существования двух систем в перспективе означала обуржуазивание.

В том же 1970 г. вышел роман И. Шевцова «Во имя отца и сына». Как и роман Вс. Кочетова, на который были написаны злые пародии «Чего же он хочет?» и «Чего же ты хохочешь?», он вызвал жёсткую критику со стороны либералов, однако время доказало прозорливость авторов этих романов-предупреждений, особенно Вс. Кочетова.

В 1970 г. на литературной площадке государственники («консерваторы») и либералы обменялись ударами: сначала с должности главного редактора журнала «Новый мир» (рупор либералов) был снят А.Т. Твардовский, а затем на заседании Секретариата ЦК КПСС с должности главного редактора журнала «Молодая гвардия» (рупор государственников) был снят А.В. Никонов за публикацию статей критика В.И. Чалмаева «Великие искания» (Чалмаев постоянно проводил мысль о необходимости возрождения русского духа, которому мешает у нас чужебесие – пристрастие к чужому)[238]и вызвавшего гнев Андропова научно-фантастического романа

И. Ефремова «Час Быка». Вообще власть старалась соблюдать равновесие между двумя идейными «краями» советской интеллигенции, тем более, что Запад явно благоволил к либералам, поддерживал их, а советское руководство, особенно в условиях де-танта, хотело хорошо выглядеть в глазах Запада. Эта пораженческая по сути «хотелка» впоследствии сыграла злую шутку с советской системой.

В конце 1970-х годов обмен ударами между либералами и державниками, которых иногда упрощённо и неточно называют «русской партией» (такой на самом деле не было), продолжится. Это будут дискуссии «Классика и мы», с разорвавшимся бомбой искромётным выступлением С. Куняева, напугавшим не только либералов, но и власть (1977 г.), и спора по поводу сборника «Метрополь» (1979 г.), организованного В. Аксёновым в качестве багажа для успешной жизни в планировавшейся эмиграции на Запад, и многое другое, но это отдельная тема.

14

Не менее острой была борьба между «державниками» и «либералами» в кинематографе. В середине 1960-х годов нешуточные страсти в противостоянии двух «лагерей» разгорелись по поводу двух четырёхсерийных картин – «Войны и мира» С. Бондарчука и «Страстей по Андрею» А. Тарковского. Фильмы эти отличались принципиально, прежде всего – отношением к русской истории, её ведением, изображением. В фильме Бондарчука, как писал критик Л. Аннинский, «тёплая русская традиция» вбирает человека, даёт ему Дом и Купол, у него история и человек как бы растворяются друг в друге. […] Тарковский же не может принять саму мысль об истории как о материнском лоне. Разумеется, он и фактуру соответствующую не приемлет. Он не увидел бы ни красоты стаи гончих, ни красоты аустерлицкой атаки, ни красоты «русских споров» под сенью липовых аллей в усадьбах. У Тарковского не Дом – бездомье, и человек у него не вобран в чрево Истории, а исторгнут из него вон; индивид, проходящий сквозь кровавый хаос истории, расплачивается жизнью за свою попытку облагородить дикое…».

Здесь очень многое верно схвачено. И то, что русская история – не материнское поле для западника Тарковского (о том, что он был абсолютным западником, точнее, вернулся таковым с венецианского фестиваля в 1962 г., пишет А. Михалков-Кончаловский; впрочем, то же он относит и к себе). И то, что это история для него нечто дикое, что должен облагородить индивид – эта старая песня, у неё несколько куплетов: пришли цивилизованные норманны на дикую Русь IX в.; пришли с Софьей Палеолог просвещённые византийцы в XV в.; попытался Пётр I цивилизовать архаическую Московскую Русь. Припев – лживый – один и тот же: дикая Русь, провинциальная по отношению к Западу, никак не хочет признать данный факт. Это уже даже не чаадаевщина, а смердяковщина с её тоской о том, что «умная нация» – французы – не завоевали в 1812 г. «глупую нацию», не победили её; отсюда один шаг до сожаления о том, что Гитлер не победил СССР.

Художник у Тарковского – атомизированный индивид, противостоящий целому, а не его часть. Иными словами, на средневекового русского творца Тарковский проецирует, во-первых, специфику положения и психологии художника на Западе XX в.; во-вторых, свою личную ситуацию. Недаром И. Глазунов заметил, что Рублёв показан в фильме «как современный метущийся неврастеник». О том, что русского художника XIV–XV вв. Тарковский подгонял под тип западноевропейского, свидетельствует простой факт: настольной книгой Тарковского во время работы над фильмом была таковая о Франциске Ассизском. Что это, если не сознательное искажение? Рублёв – не Франциск Ассизский, основатель в начале XIII в. ордена францисканцев и странствующий проповедник-одиночка, а Русь начала XV в. – не Франция XIII в. Тарковский смотрел на Рублёва сквозь призму Франциска, т. е. это нерусский взгляд на русскую историю, а сам Рублёв оказывался чем-то вроде русского Франциска.

Сама русская жизнь в фильме – грязь, мерзость, запустение, жестокость, бездомность. Холодный, отстранённый взгляд на Русь как на чужое, в отличие от бондарчуковской «Войны и мира», где русское – «это всё моё, родное». Либералы-западники, пишет Ф. Раззаков, приняли фильм Тарковского, естественно, «на ура», а «Войну и мир» Бондарчука раскритиковали. Фильм, однако, получил высокую оценку, в том числе за рубежом: в 1968 г. он получил «Оскара» как лучший иностранный фильм. Тарковского заставили переделать фильм, убрать излишне жестокие сцены – их было много, снизить градус в показе русской жизни как мерзкой безнадёги. В результате получился двухсерийный фильм «Андрей Рублёв», который либералам во власти и кинематографе удалось протолкнуть на Каннский фестиваль, где он вызвал фурор: западному зрителю не мог не понравиться фильм, в котором русские изображены варварами, а вся их жизнь – дикой и грязной бессмыслицей.

В 1966 г. «либералы» и «державники» сошлись в схватке за Ленинскую премию. Либеральная фракция номенклатуры и «творческой интеллигенции» пытались протолкнуть фильм М. Ромма «Обыкновенный фашизм», в котором исподволь проводились аналогии между национал-социализмом («фашизмом») и советским коммунизмом. И власть это поняла: Суслов после просмотра фильма спросил

Ромма: «За что же вы нас так не любите?». Впрочем, неприятностей Ромму, неформальному лидеру «либералов» в кинематографе, это не принесло. Но и «ленинку» он не получил, её вручили представителю противоположного лагеря – М. Ульянову за роль Трубникова в фильме А. Салтыкова «Председатель». Какое-то время спустя Ромм пытался снять фильм «Великая трагедия» о маоистском Китае, в котором собирался громить социализм, используя советско-китайский раскол. Однако здесь ему обмануть власть не удалось.

Не меньше копий было сломано по поводу киноэпопеи «Освобождение» (режиссёр Ю. Озеров). В сценарии фильма присутствовал Сталин, причём как талантливый стратег, как крупный и мудрый государственный деятель. Несмотря на решение ЦК КПСС и приказ трёх министров, в Госкомитете по кинематографу со сценарием обращались бесцеремонно, тормозили его прохождение, пытались сократить сцены со Сталиным. Во время показа фильма зрители часто встречали появление Сталина на экране аплодисментами.

Таким образом, на рубеже 1960-1970-х годов в идейном плане в советском обществе, по крайней мере, в думающей его части, наметилась поляризация. В то время как одна часть социума позитивно воспринимала и сталинскую эпоху, и саму идею социализма – и с этих позиций критиковала брежневский режим или, по крайней мере, испытывала недовольство им, другая часть общества отрицательно относилась и к сталинской системе, и к социализму, который она отождествляла со «сталинизмом» – и с таких позиций критиковала существующий строй, полагая его недостаточно либеральным и недостаточно повёрнутым в сторону Запада. Что ещё хуже для системы, в 1970-е годы в советском обществе начала, как заметил В. Бушин, формироваться мода на антисоветизм – нередко легкий, выражаемый в цинично-бытовой форме, но лиха беда – начало. Рос антисоветизм сразу из трёх источников и имел три составные части. Западнический «тяжёлый» антисоветизм диссиды и «лёгкий» либералов и антисоветизм на религиозной (чаще всего – православной) почве понятны. Однако антисоветизм захватил и часть державно-патриотического лагеря. Как отмечает Ф. Раззаков, «самым страшным было то, что классовое чутьё изменило многим державникам, которые из-за своей ненависти к отдельным большевикам-евреям вроде Троцкого, Каменева, Зиновьева, Ягоды и т. д., стали отождествлять большевизм исключительно с еврейским заговором и взялись петь осанну белогвардейцам» и, добавлю я, монархии и православию. Так на рубеже 1960-1970-х годов наряду с либерально-западнической, по сути буржуазной, появилась ещё одна линия антисоветизма – белогвардейско-монархическая (и это при том, что монархистов среди белых было не более 10 %). Она быстро нашла отражение в кинематографе, где не в лоб, не прямо, но вполне очевидно появились положительные образы белогвардейцев. Речь не о том, что таковых не было в реальности, были и, возможно, побольше, чем у красных (у последних, однако, в отличие от белых, был Проект Будущего – потому, помимо прочего, и победили). Речь о другом – об изменении социокультурной, а если говорить прямо, то классовой тональности в изображении белых, будь то «Бег», «Адъютант его превосходительства» или «Новые приключения неуловимых», где потрясающую песню «Русское поле» поёт белый офицер-красавец в исполнении актёра В. Ивашёва. Словами «Русское поле, я твой тонкий колосок» именно белый офицер фиксирует свою принадлежность русскости. Нетрудно заметить, что изменение тональности в изображении в кинематографе тех, кого на языке официальной идеологи называли «представителями эксплуататорских классов», шло абсолютно в такт с превращением номенклатуры в квазикласс, т. е. по сути в господствующую группу с эксплуататорским потенциалом: бытие определяет сознание!

Уже к концу 1970-х годов идейная («идеологическая») ситуация в стране изменилась. Два примера. Если в конце 1960-х фильм Ю. Озерова «Освобождение» зритель принял «на ура», то его по сути продолжение – фильм «Солдаты свободы» того же режиссёра – был встречен вяло и прохладно. Причём происходило это тогда, когда на Западе постепенно, исподволь начались попытки переписать историю Второй мировой войны, естественно, в неблагоприятном для СССР направлении, и это тут же нашло отражение в западном кинематографе. Действительно, второй фильм Озерова был слабее и ходуль-нее первого, но дело не только в этом – изменился сам зритель, который всё больше требовал лёгкой развлекухи и чтоб с «фигой в кармане» и намёком на лёгкую эротику, как в фильме «Вооружён и очень опасен»; впрочем, первая женская обнажёнка в советском кино появилась в серьёзном фильме – «А зори здесь тихие» (1972 г.). Кстати, советские фильмы с интеллигентской «фигой в кармане» хорошо шли на Западе, хорошо продавались и приносили валюту. Всё это усиливалось переходом советского кино на коммерческие рельсы со всеми вытекающими последствиями, в том числе идеологического порядка. Так вопрос ведомственных, групповых и индивидуальных заработков на лёгкой антисоветчине получил материальную базу. О том, как такое кино воздействует на советского зрителя, организаторы процесса либо не хотели думать, либо, напротив, хорошо это продумали.

Второй пример из другой области. В марте 1978 г. Шолохов написал Брежневу письмо по поводу атаки на русскую культуру зарубежного и внутреннего сионизма. Если в 1972 г. письмо Шолохова быстро возымело своё действие, то спустя шесть лет оно было «спущено на тормозах», а одному из секретарей ЦК КПСС поручили объяснить товарищу Шолохову, что он преувеличивает угрозу. А вот к мыслителям и писателям державно-патриотического толка отношение власти оставалось настороженным.

Неудивительно, что определённая часть номенклатуры, в том числе и А.Н. Яковлев, с большим подозрением относилась к писателям, которые в литературной форме выражали идеи и позиции неопочвенников, патриотов, апеллируя к деревне, к прошлому, к русским традициям и истории. Не меньшее подозрение вызывали те представители науки – обществоведческой, философской и в меньшей степени естественной – которые пытались творчески развивать-совершенствовать марксизм, соединяя его с естественнонаучными идеями (например, Побиск Кузнецов). Здесь, как и в сфере культуры, власть спокойнее относилась к тем, кто повторял зады либеральной западной социологии, политологии, экономики. Нужно сказать, что и в глазах большей части «передовой» (читай: либеральной с ориентацией на Запад) научной массовки такие «умельцы» выглядели привлекательнее и предпочтительнее, чем серьёзные левые и марксисты, стремившиеся осовременить марксизм и сквозь такую призму взглянуть и на капитализм, и на советское общество (например, В.В. Крылов).

Власти (и прежде всего КГБ) жёстко подавляли в общественном процессе, с одной стороны, представителей неопочвенническо-патриотической мысли, с другой – левой, марксистской. В результате «творчески-инаковую» нишу занимали худшие, но относительно безобидные для Системы образцы западного обществоведения, перенесённые на советскую почву. А их персонификаторы хотя и подвергались некоторому давлению, но в весьма щадящем режиме, да ещё и имели с этого профит – репутацию «гонимых», «запрещаемых». Так закладывался фундамент концептуальной катастрофы перестроечных и постперестроечных времён, когда в страну хлынула мутная волна второсортной западной науки об обществе, а вчерашние специалисты по научному коммунизму, истматчики, географы, филологи и пр. враз обернулись социологами, политологами и т. п. второго сорта и второй свежести – но кого это волновало? Это, помимо прочего, был долгосрочный результат курса КГБ по отношению к инакомыслию. Как пелось в поп-опере «Иисус-суперзвезда»: «Well done, Judas» («Ты хорошо поработал, Иуда»). Выпущенная в 2011 г. книга начальника Пятого управления КГБ (борьба с инакомыслием) Ф.Д. Бобкова называется «Как готовили предателей». У меня другой вопрос к генералу армии: кто и зачем готовил предателей, работавших на разрушение СССР, и какую ответственность за это несёт КГБ? Иными словами, как говорил один из персонажей фильма «Мёртвый сезон», «кто с тобой работает?». Чем закончились игры с агентами-провокаторами типа Виктора Луи и «распасовки» генерала Питовранова в андроповские времена?

Как мы видели, статья Яковлева «Против антиисторизма» била именно по тем направлениям литературы и философско-научной мысли, которые стремился в 1970 г. пресечь и КГБ – в обоих случаях мы имеем дело с системной реакцией. Но, быть может, отношение режима, номенклатуры к крестьянству, интеллектуалам, к русскому вопросу обусловливалось не только конкретно-системными, но и более глубокими причинами социального и исторического характера?

15

Позиции господствующих групп любого общества зависят прежде всего от того, в какой степени в процессе отчуждения воли (угнетение) или экономического продукта (эксплуатации) они посредством социального и духовного (оккультного, религиозного, идеологического) контроля определяют бытие и сознание иных групп, насколько эти последние интегрированы в систему, образующим элементом которой выступают господствующие группы, насколько система исчерпывает бытие и сознание (ценности, мораль, модели поведения) не-господ. Полностью интегрированных обществ нет – даже в тех случаях, когда системность совпадает с субъектностью, растворяет её в себе, как в восточных социумах. Чем больше социальный и духовный контроль (последний А. Грамши называл «культурной гегемонией»), тем больше интегрированы нижние и средние группы в систему – и наоборот. Ясно, что различные социальные группы в различной степени поддаются интеграции в систему, обладают различным потенциалом сопротивления и, как следствие, различной степенью свободы в системе и от её хозяев. Зависит эта степень от специфики системы, от места той или иной группы в общественном разделении труда, в особенностях тех средств производства, которыми они обладают. Особенно неудобным и для любой системы, и для её господствующих слоёв (классов) группами являются крестьянство и интеллектуалы. Казалось бы, что общего между ними? Общее, как это ни парадоксально, есть, и немалое. В обоих случаях имеет место то, что Маркс называл сращённостью, нерасчленённым единством работника с его природными средствами производства: у крестьянина это земля, у интеллектуала это его интеллектуальные навыки – наработанные технологии мышления, профессиональная и общая эрудиция.

Крестьянское хозяйство – это единица одновременно производства и потребления; крестьянин как земледелец сращён с природными факторами своего производства, именно поэтому генезис капитализма потребовал разрыва этой сращённости, и разрыв этот мог быть только насильственным. Первоначальное накопление капитала, которое, не являясь капиталистическим, предшествует ему в качестве condition sine qua non, и было решением этой задачи главным образом в виде огораживаний (классика – Англия, XVI–XVII вв.). Важно, что земледельческое хозяйство появляется до возникновения социально-антагонистических (классовых в широком смысле термина) отношений и соответствующих им групп (классов). Последние наслаиваются на земледельческое хозяйство, а не предшествуют ему как капитализм по отношению к индустриальному производству и пролетариату с его типом производственной деятельности. Что ещё важнее, у крестьян есть своя социальная организация – общинная в различных формах. И она тоже предшествует классовому обществу, коренится в доклассовом прошлом. Социальная организация антагонистического типа, будь то в «азиатских», античных или феодальных формах, наслаивается на неё и ни в коем случае не уничтожает. Уничтожает общину и – внимание – крестьянство как таковое только капитализм, развитие которого предполагает раскрестьянивание и превращение аграрного общества в посткрестьянское, главными фигурами которого становятся безземельные арендаторы и батраки, т. е. сельские пролетарии, не имеющие ни собственности, ни своей особой, имманентной их типу деятельности организации.

Общинная структура – готовый организационный каркас сопротивления, и неудивительны, например, попытки П.А. Столыпина посредством аграрной реформы покончить с общиной сразу же после революции 1905–1907 гг., когда в деревне именно община стала организатором новой пугачёвщины. До революции не только социалисты, левые были сторонниками сохранения общины, но и консерваторы. События 1905–1907 гг., особенно 1906 г., в деревне убедили даже их: с общиной нужно кончать по классовым соображениям.

Крестьянскую общину скрепляют общиннокрестьянские, т. е. народные ценности, которые выработаны определённым типом присвоения природных факторов (труд) и отношений между людьми в процессе этого присвоения. Эти ценности господствующие группы ни в одном доинду-стриальном, «докапиталистическом» обществе не смогли сколько-нибудь эффективно подчинить или вытеснить. В Западной Европе это произошло с генезисом капитализма в XVI–XVIII вв. путём навязывания классовых ценностей этих групп в виде общенациональных. В «докапиталистических» обществах крестьянин довольно эффективно сопротивлялся навязываемым сверху ценностям. Способы самые разнообразные: селекция (в деревнях Северной Индии низшие касты почитают лишь половину из 90 божеств, признаваемых брахманами), профанация (народный католицизм в Европе и Латинской Америке), локализация и синкретизация (культ вуду на Гаити), создание своих ценностей и своих культурных героев (Робин Гуд в Англии, Рьянгомбе – «потрошитель коров» у земледельцев-хуту, которые платили дань скотоводам-тутси в Восточной Африке). Таким образом, социально-пространственная и производственная изоляция крестьянства дополняется культурно-символической.

В ином положении находится пролетариат: рабочий исходно отделён от средств производства и заинтересован в том, чтобы его «взяли в эксплуатацию»; крестьянин как бы откупается, у него всё своё, только не надо путать крестьянина с арендатором или батраком, это – другое. В класс пролетарии оформляются позже, чем их контрагент буржуазия, и, что особенно важно, под воздействием последней. При этом буржуазии, как правило (и чем более развита в промышленном отношении страна, тем в большей степени), удаётся навязать рабочему классу свои ценности в той или иной форме и интегрировать в систему. Рабочий не находится в единстве со своими средствами производства, он отчуждён от них, они не принадлежат ему, а внеположены ему в качестве собственности капиталиста, т. е. в качестве капитала – овеществлённого труда, реализующего себя в качестве самовозрастающей стоимости в процессе эксплуатации. Последняя внешне выступает как добровольный обмен рабочей силы работника на овеществлённый труд.

Полагая, что пролетариат – самый революционный класс, могильщик капитализма, Маркс, Энгельс, да и другие допустили ошибку, отождествив пролетариат с «опасными классами» Западной Европы конца XVIII – первой половины XIX в., красочно описанными в романах Эжена Сю. Эти классы на самом деле пролетариатом не были, они стали им во второй половине XIX в., после революции 1848 г. в ходе и в результате интеграции в капиталистическую систему, превратившись из «опасных» в «трудящиеся классы». Значительную роль в этом сыграл национализм, движения типа синдикализма и лейборизма и «государственный социализм» в духе Бисмарка и Наполеона III.

Показательно, что так называемые социалистические революции XX в., сформировавшие общества системного антикапитализма, произошли не в промышленно развитых, а в аграрно-промышленных («слабые звенья», а не «сильные») или просто аграрных странах. Как тут не вспомнить Б. Мура-младшего с его знаменитой фразой о том, что революции рождаются не из победного крика восходящих классов, а из предсмертного рёва классов, над которыми вот-вот сомкнутся волны прогресса (буржуазного). История показывает, что сплочённость и способность к активным социальным действиям демонстрируют далеко не все отряды рабочего класса, а лишь те, которые, подобно крестьянству, обладают относительной «социопространственной и производственной изоляцией» (Дж. Скотт): шахтёры, лесорубы, докеры. Не случайно также наибольшее развитие коммунистическое движение в Западной Европе получило в странах с сильными докапиталистическими, доиндустриальными традициями (Франция, Италия).

Интеллектуалы, в отличие от крестьянства, ни многочисленностью, ни сплочённостью не отличаются. Впрочем, во-первых, в силу специфики трудовой деятельности много их и не надо; во-вторых, объект их воздействия – не столько им же подобные (хотя и они тоже), сколько более или менее организованная масса людей, на которую они воздействуют либо в интересах верхушки (системы), либо в своих интересах, стремясь занять место верхов, т. е. реализуя функцию контрэлиты. Самое главное, однако, заключается в том, что как и крестьяне, но в отличие от представителей рабочего класса, интеллектуалы сращены, физико-биологически едины со своими средствами производства: они одновременно субъект особого производства, его средство и в значительной степени (в той, в которой они совершенствуются в процессе труда) и его продукт. Как и земледельческая деятельность крестьянина, интеллектуальная деятельность возникла и развивалась задолго до возникновения социально-антагонистических и тем более классовых (капиталистических) отношений. Научно-технический прогресс и научно-техническая революция превращают меньшую часть интеллектуалов в сегмент господствующего класса, большую – в наёмных работников умственного труда, вступающих в антагонистические отношения с «хозяевами системы». Впрочем, относительно привилегированное положение интеллектуалов обусловливает их большую готовность к социальным компромиссам с господствующим классом, чаще подталкивая к выбору в качестве средства вертикальной мобильности индивидуальной карьеры, чем участия в коллективном протесте (не случайно Ж. Бенда назвал свою книгу об интеллектуалах начала XX в. «Предательство клерков»).

Это вдвойне так для основной массы так называемой «советской интеллигенции». Дореволюционная интеллигенция действительно могла представлять опасность для большевиков, поэтому первые массовые социальные удары в 1920-е годы обрушились прежде всего на неё, а на крестьянство чуть позже (репрессии против старообрядцев – отдельный вопрос); правда, ещё в ходе гражданской войны превентивный мощный удар был нанесён по казачеству, но это уже русская специфика – такого слоя больше нигде не было; показательно, что по свидетельствам современников, в 1970 г. именно А.Н.Яковлев готовил документ, заблокировавший празднование 400-летия донского казачества, – какая последовательность!

В отличие от слоя, сформировавшегося до революции, который и был интеллигенцией в строгом социальном смысле слова и который в массе своей, как любой продукт социального разложения (отсюда, в частности отношение значительного числа его представителей к русской национальной традиции), особых социальных симпатий тоже не вызывает, «советская интеллигенция» – это просто совслужащие, в лучшем случае наёмные работники умственного труда; в худшем – люмпены, нередко – нечто среднее. Совинтеллигенция так же не была интеллигенцией в строгом смысле слова (хотя претендовала на это), как не было крестьянством коллективизированное бессобственническое сельское население («посткрестьяне»), как не был пролетариатом советский промышленный рабочий-несобственник своей рабочей силы. Показательно, что в шестидесятническом мифе о революции и гражданской войне были только комиссары, крестьянству места не было. Как и в официальной, т. е. квазиклассовой номенклатурной версии. Какое совпадение!

Несмотря на вполне системный характер совинтеллигенции, номенклатура, чья власть была основана на коллективном отчуждении социальных и духовных (включая интеллектуальную деятельность) факторов производства, не доверяла ей как слою («прослойке»), самим своим местом в общественном разделении труда претендующему на присвоение духовных форм (образов, идей, теорий) и оперирование (манипуляцию) ими. И чем дальше и глубже развивался научно-технический прогресс, чем больше было разговоров о научно-технической революции и тех социальных изменениях, которые она несёт, тем сильнее были опасения.

А ещё больше даже не опасений, а страхов (так и вспоминаются сказочные «семь страхов») вызывала у номенклатуры возможность соединения Энергии, растущей и устремлённой в будущее социальной группы научно-технических работников, с Идеей или идеями – иными, чем переживающая очевидный кризис косная официальная идеология, особенно с учётом проявившегося к ней отношения населения и в 1967, и в 1970 гг. (празднование 50-летия Октября и 100-летия со дня рождения Ленина, сопровождавшееся появлением обилия анекдотов о революции и издевательских – об Ильиче). У технократов идеологии, настоящей идейной основы не было, они апеллировали к науке, тогда как у державников-неопочвенников она была. И связана она была с русской традицией. Технократический посткапитализм на основе русской национальной идеологии – кошмар не только для советской номенклатуры, но и для капиталистического класса Запада, особенно если учесть имманентную вне– и антикапиталистичность русских, русской социальной истории и традиции, резко противостоящей не только паре «протестантизм – иудаизм», но и католицизму.

В этом плане экуменизм части верхов РПЦ прекрасно вписывается в стремление части советской, а затем и постсоветской верхушки к интеграции в мировой капитализм в качестве одного из средств, путей и идейных обоснований такой интеграции. По-видимому, экуменизм для верхушки РПЦ может выполнить ту же функцию преодоления православия, какую для советской номенклатуры выполнил либерализм как средство преодоления советской коммунистической идеологии; кстати, связь между экуменизмом и либерализмом очевидна. Отсюда же отношение «чиновников от веры» РПЦ и к староверам, и к представителям ведической религии, т. е. исходно русской традиции, остатки которой изгоняла из православия реформа Алексея – Никона. Но это к слову.

Либеральное западничество шестидесятников и диссиды не очень пугало номенклатуру и в силу ограниченного ареала влияния, и в силу слабости и неукоренённости в русском населении (тем более что многие представители ориентировавшегося на Запад как шестидесятничества, так и диссиды были евреями), и в силу его связей с «истеблишментом», прикормленности его представителей властью. В этом плане либерально-западническая публика могла оказаться и оказалась отчасти попутчиком, отчасти союзником (в роли полезных идиотов) на пути советского «трёхчлена» (часть номенклатуры, часть спецслужб, часть теневиков) в его «светлое постсоветское будущее». Повторю: значительно большую опасность представляли неопочвеннические идеи и настроения, тесно связанные с русской традицией, историей, с огромной массой населения, с архетипами русского этнического сознания, к счастью, так и не перемолотого XX веком. Национальные идеи, «русизм», как сказал бы Андропов, в качестве идеологии передового научно-технического отряда трудящихся – это была интуитивно ощущаемая угроза, страх перед которой и выразил бедолага Яковлев своей статьёй. Бедолага, потому что выдал статью – и это была его служебная ошибка – не по команде начальства, т. е. не по чину, а по велению карьеристского сердца, так сказать, «от чувств-с» по поводу возможного промоушена, являвшегося ему в мечтах как образ дымящейся куриной ножки голодному Буратино. Забыл он, а, может, и не знал гаршинскую историю про лягушку, которая с криком «Это я! Это я придумала!» полетела вверх тормашками и «бултыхнулась в грязный пруд на краю деревни». Яковлев приземлился удачнее – в Канаде.

Негативно-настороженное отношение к писателям-деревенщикам, которую и власть, и либералы автоматически относили к «русской партии» было не только идеологическим (если о русском мужике Белинский говорил, что тот не религиозен, а суеверен, то о типичном номенклатурщике можно сказать: он не идеологичен, а суеверен, т. е. верит всуе – во всё, что гарантирует карьеру), но и нутряным, шкурно-классовым. Негативное отношение и к национальной традиции, и к патриархальному крестьянству было общим для либеральнозападнического сегмента совинтеллигенции и большей части официальной власти (хотя в ней были также и те, кто симпатизировал «деревенщикам» и русской традиции – не много, но были).

Обусловлена эта общность была по меньшей мере тремя факторами/причинами. Во-первых, это было связано с идеологией марксизма – западной по происхождению, созданной русофобом – из песни слов не выкинешь – Марксом.

Во-вторых, с конкретно-историческими обстоятельствами Октябрьской революции и гражданской войны: теми, кто вышел на первый план после Октябрьского переворота (Ленин, Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Каменев, Бухарин и др.), эти события рассматривались как начало и средство мировой (интернациональной) революции, в топку которой Россию и русских они собрались бросить в качестве социального и демографического «хвороста». «Дело не в России, на неё, господа хорошие, мне наплевать, – говорил Ленин в конце 1917 г. Г.А. Соломону, – это только этап, через который мы проходим к мировой революции». Под этой фразой подписались бы Троцкий, Зиновьев, Бухарин и многие другие большевистские лидеры. Но не Сталин. И хотя позднее интернационал-социалисты потерпели поражение и команда Сталина начала строить «социализм в одной, отдельно взятой стране»; и хотя Коминтерн сначала был отодвинут на второй план, а затем и вовсе ликвидирован (правда, левые глобалисты вроде О. Куусинена затаились и, тихо подбирая кадры, готовились к реваншу, который и наступил в 1956 г., – как тут не вспомнить Конфуция с его фразой «тот, кто отпрыгнул дальше всех, сможет прыгать ещё раз»), идеология и национальная политика в целом оставались интернационалистскими со всеми вытекающими последствиями. Период обращения к русской исторической традиции и подавления чуждого ей был кратким, продлившись с конца 1930-х годов до смерти Сталина, после которой бывший троцкист Хрущёв дал «задний ход».

После поражения интернационал-социалистов, мир-революционеров в ходе «холодной гражданской войны» 1924–1939 гг. их негатив по отношению ко всему русскому, включая русскую государственность, крестьянство и многие проявления национальной самобытной культуры приняли с их стороны закамуфлированную форму борьбы за ленинское (читай: ленинско-троцкистское при всех различиях между Лениным и Троцким, ленинизмом и троцкизмом) интернациональное наследие против национализма и патриархальной косности. И хотя с середины 1930-х годов оголтелая русофобия 1920-х ушла (в 1936 г. появился термин «советский патриотизм»; 7 ноября перестало быть праздником Первого дня мировой революции; была подвергнута жёсткой критике школа М.Н. Покровского и т. д.), «интернационалистская» линия в различных сферах жизни советского общества сохранялась и противостояла национально-русской. После смерти Сталина, при Хрущёве, она начала усиливаться – особенно по мере превращения номенклатуры в квазикласс, из слоя-в-себе в слой-для-себя. Не за это ли либералы прощают Хрущёву все его «грехи» – и гонения на церковь, по масштабу сопоставимые с таковыми 1920-х годов, и то, что он водил «мордой об стол» их на встречах с писателями, художниками, поэтами, грозя высылкой за границу, и многое другое?

В-третьих, как это ни парадоксально, советская власть унаследовала многое в отношении как к крестьянству, так и к русской традиции от самодержавия, точнее от самодержавия Романовых. Поскольку с первым фактором – идеологией марксизма – в данном контексте всё более или менее ясно, остановимся подробнее на втором и третьем факторах.

16

Номенклатура, формальное начало которой положил учраспред в 1921–1922 гг., а содержательное – ячейки профессиональных революционеров ещё в дооктябрьский период, пришла к власти в результате революции и гражданской войны. В этой войне победу большевиков, в конечном счёте, определило то, что крестьянин-середняк не поддержал белых и выбрал, как ему казалось, наименьшее зло – красных, тем более что они обещали землю, а белые туманно говорили о «непредрешенчестве», обещая всё решить после победы. Более того, с учётом введения в 1921 г., прежде всего после прокатившихся по стране крестьянских восстаний, НЭПа можно сказать, что в краткосрочной перспективе (5–6 лет) одним из победителей в русской смуте, начавшей в 1860-е гг. и перешедшей в свои острые фазы крестьянского восстания («новая пугачёвщина») в 1905–1906 гг. и в 1916–1921 гг. оказался и крестьянин, впервые в русской истории выигравший свою крестьянскую войну – причём первую в русской истории по-настоящему крестьянскую, а не привесок к казацким войнам русского Юга против русского Севера (Центра).

Пока красные и белые выясняли отношения, крестьяне к 1920 г. вернули в общинную собственность практически всю землю, утраченную в ходе столыпинской реформы. Симптоматично, что с наибольшей жестокостью гражданская война «громыхала от темна до темна» именно на юге и востоке России, где столыпинщина преуспела в наибольшей степени.

Именно крестьяне, выбрав большевиков как наименьшее зло, обеспечили им победу в гражданской войне, а затем прокатившейся по стране волной крестьянских восстаний вынудили «революцию комиссаров» развернуться в сторону НЭПа. После этого режим почти десять лет жил с опаской быть захлёстнутым крестьянским морем и поэтому, как только встал на ноги, материально-технически, и разделался с «левым» и «правым» уклонами, провёл вторую фазу городской «революции комиссаров» – антикрестьянскую, в виде коллективизации, уничтожившей крестьянство как класс. Эта революция победила, но печать подозрения по отношению к крестьянству, неприязни к нему у советского режима осталась, особенно если учесть, что большая часть советского руководства принадлежала к слою, представители которого уже перестали быть крестьянами, но ещё не стали горожанами. Как заметил по поводу советской номенклатуры Э. Неизвестный, это были люди, которые выбежали из деревни, а до города не добежали. То есть физически – добежали, а социокультурно – нет. Маргиналы, как известно, всегда свысока и подозрительно относятся к среде, из которой вышли (это хорошо показал в своих произведениях Н.С. Лесков, долго весьма нелюбимый советской властью писатель).

Вообще XX век был веком великих крестьянских войнореволюций – Мексика, Россия, Китай, Вьетнам, Колумбия (причём они вспыхивали даже там, где до этого их в течение всей истории не было – те-линганское восстание 1947–1951 гг. в Индии). Однако во всех этих событиях был элемент, которого до XX в. не было и который и превращал крестьянские восстания и войны в войнореволюций – это роль городских агитаторов; в русском, китайском и вьетнамском случаях эти агитаторы были коммунистами.

Великие революции первой половины XX в. – это революции двух потоков, «сдвоенного центра» – коммунистического (социалистического городского) и крестьянского (деревенского). Дж. Скотт называет это «революцией крестьян» и «революцией комиссаров». На каком-то – раннем и кратком этапе – их цели невольно, чаще по негативу, отрицанию совпадали. Однако затем, чтобы удержаться у власти, одни победители – комиссары – должны подмять других – крестьян – сразу или постепенно, на время отступив, чтобы потом ударить «с носка» и установить ещё более жёсткий социальный контроль, чем раньше, при «старом режиме». Как в момент введения НЭПа в 1921 г. обещал Ленин, большевики, власть, ещё вернутся к террору, в том числе к террору физическому. Как обещал, так и сделали во время коллективизации – при всей необходимости и неизбежности этого процесса не только для сохранения режима, Системы, но и для выживания русского народа в условиях XX века.

У городской революции и крестьянского восстания были не только разные цели, но и разные векторы и ценности. Однако тактически в лозунге «землю – крестьянам» две революции на определённом хроноотрезке совпали. При этом именно в марксизме (и особенно в русском марксизме, мужавшем в борьбе с народниками) отношение к крестьянству было особенно негативным («идиотизм деревенской жизни» и т. п.). После победы революции на это наложились сначала страх перед «русской Вандеей» (и гражданская война его подтвердила), а после победы в «гражданке» – и вплоть до середины 1930-х гг. – страх провозгласивших отмену частной собственности городских революционеров, которых в сельской стране может поглотить мелкособственническое крестьянское море, «море-окиян» «мелких хозяйчиков». Альтернативой этому поглощению могло быть только осушение «окияна-моря» – раскрестьянивание, уничтожение крестьянства как класса, который большевики обозвали «мелкой буржуазией» и который в 1910-е гг. продемонстрировал свою силу в сопротивлении столыпинской реформе и в гражданской войне.

Необходимо, однако, отметить, что коллективизация, раскрестьянивание диктовались не только краткосрочными императивами сохранения коммунистической власти в крестьянской стране. Трудно сказать, насколько большевики отдавали себе в этом отчёт, но в их действиях присутствовал долгосрочный, вековой императив, обусловленный логикой развития русской власти как особого субъекта в особой исторической системе.

После того, как в 1762 г. манифестом Петра III дворянство было превращено в привилегированное сословие, и особенно после пугачёвского восстания крестьянский вопрос стал главным социальным вопросом русской жизни. После 1861 г. он превратился в аграрно-крестьянский – к проблеме социального контроля над крестьянами, который реформа 1861 г. ослабила, не предложив ничего реального взамен, добавилась проблема земли. Возникла социально гремучая смесь. Ни одно дореволюционное правительство аграрно-крестьянский вопрос не решило. Для большевиков же он приобрёл дополнительную остроту: режиму, не являвшемуся режимом собственников, напротив, любую собственность, кроме «государственной», отрицавшему, противостоял класс собственников, средств социального контроля над которыми как над собственниками, разбросанными к тому же на огромном пространстве (это не Германия, которую можно проехать за восемь часов и которую, особенно с учётом «стука» населения властям как национальной традиции немцев, всю можно контролировать весьма небольшим по численности аппаратом гестапо), не было. В такой ситуации, усугублявшейся тем, что столыпинская попытка создать крупные индивидуальные хозяйства провалилась, решение вековой для русской власти и унаследованной большевиками из-за нерешённости её самодержавными предшественниками крестьянской проблемы оказалось возможным лишь одним способом – создать крупные коллективные хозяйства и уничтожить крестьянство как класс, т. е. лишить его собственности и, что часто упускают из виду, собственной социальной организации, дав ему взамен новую, осуществляющую такой контроль, который внедрялся внутрь деревенской жизни, взламывая административные и физические границы и распространялся уже не только на производство, но отчасти даже на сферу потребления – оплата по трудодням. Это – специфика всех стран с победившими под руководством коммунистов революциями. Нагляднее всего это проявилось в Китае, где до революции отношения деревни (крестьянства) и центральной власти определялись поговоркой и одновременно принципом «закон императора останавливается перед деревенской оградой». В коммунистическом Китае, а также в СССР, Вьетнаме, Корее, на Кубе и отчасти даже в некоторых восточноевропейских соцстранах деревенская ограда была не просто сломана, а сметена.

Необходимо также отметить, что процесс раскрестьянивания в XX в. так или иначе шёл не только в системно-антикапиталистической, социалистической части мира, но и в мире в целом, включая и ту его капиталистическую часть, где этот процесс запоздал. Главным образом это происходило на периферии и полупериферии капсистемы, хотя не только. Так, раскрестьянивание во Франции реально произошло в 1945–1985 гг.; социологи даже назвали это «второй французской революцией»; в первой крестьяне были среди победителей и полтора века пожинали эти плоды, особенно при Наполеоне III. В тех странах, где правящие партии (ХДП в Италии, ЛДП в Японии) нуждались в консервативном крестьянстве как социально-электоральной опоре в противовес левому/леволиберальному городу, процесс раскрестьянивания тормозился искусственно, по политическим соображениям. Парадокс: в странах, где победили крестьянские войнореволюции во главе или в союзе с коммунистами, раскрестьянивание было доведено практически до логического конца. На капиталистической же полупериферии, которая в послевоенный период вошла в ядро капсистемы, этот процесс был заморожен/заторможен, хотя и не в интересах крестьян, но явно им на пользу.

Можно сказать, что «коммунистическое раскрестьянивание» стало последней из попыток власти в России решить крестьянский вопрос, его «окончательным решением», и огромную роль в этом сыграли несобственническая (на вещественные факторы производства) природа номенклатуры и антисобственническая идеология большевиков. Напомню: марксизм, особенно русский марксизм, мужавший в борьбе с народниками, был идеологией городских революционеров, в «светлом будущем» которых не было места массе «мелких хозяйчиков» (читай Ленина, Троцкого, Горького и др.). Неудивительно, что патриархальное крестьянство – это одна из историко-генетических фобий советской номенклатуры, поднявшейся в том числе и на подавлении этого слоя, можно сказать, на его костях.

17

Ещё один идеологический аспект рассматриваемой проблемы связан не столько с крестьянством, сколько с Россией, пусть и анализируемой сквозь призму крестьянской специфики. Коммунизм – универсалистская идейная система, т. е. такая, которая исходит из примата универсальных, всемирных (т. е. всеобязательных) законов и стадий развития по отношению к любой цивилизационной, религиозной и национально-страновой специфике. В этом смысле коммунизм, как и либерализм – прямой наследник Просвещения, его геокультуры. В России большевики пришли к власти, упирая на то, что они, как марксисты, знают универсальные законы истории, оседлали их и именно на этой основе ведут людей к победе коммунизма. 1926/27, 1941 и 1956 гг. внесли свои практические коррективы в курс партии, однако идейные («идеологические») установки остались прежними, плохо стыкующимися с любой национальной спецификой, насильно впихивающими её в прокрустово ложе «пятичленки». Более того, как это ни парадоксально, данные установки облегчили советской верхушке либеральный поворот конца 1980-х, когда универсальные законы и ценности антикапитализма сменили на таковые капитализма, а вот Россия с её «национальной» спецификой, её историей и культурой оказалась, как и прежде, досадной помехой. И если у большевиков в 1930-е годы стояла задача «нулификации», изъятия из социобиологического кругооборота «избыточного» крестьянского населения, то перед «необольшевиками», а точнее – неотроцкистами 1990-х годов встала более масштабная задача – изъятия избыточного вообщероссийского населения, но это отдельная тема.

Прокрустово ложе либеральных схем уже, чем у марксистов: вместо «пятичленки» (первобытность, рабовладение, феодализм, капитализм, коммунизм, первая стадия которого социализм) у них совсем уж тупая и примитивная «двухчленка»: «традиционное общество – современное (modern) общество» с обязательной модернизацией всех и вся (а то плохо будет). Тем не менее, либерализм использует универсалистский лексикон, чужд национальной специфике, а потому в позднем СССР оказался предпочтительнее «неопочвенничества» не только в идейном, но и в практически-властном плане. Здесь мы подходим, пожалуй, к самому глубинному фактору, определившему настороженно-негативное, мягко говоря, отношение советской номенклатуры к акцентированию патриархальности русской исторической специфики, причём настолько сильную, что аж в 1972 г. родившийся в самом начале НЭПа выходец из крестьян, номенклатурный работник Яковлев в статье вопиёт: идейная позиция неопочвенников опасна тем, что это попытка «возвернуть прошлое»! И это говорится через сорок лет после коллективизации! Ну что же, как говорил герой романа Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать» губернатор Вилли Старк, напугать, так уж так, чтобы внуки писались в этот день, сами не зная почему.

На первый взгляд номенклатурный страх перед патриархальным крестьянством и его «идейными ревнителями» иррационален – патриархальное крестьянство уничтожено под знамёнами ниспровержения мира частной собственности и строительства коммунизма. И, действительно, если бы дело было только в крестьянстве, думаю, в статье Яковлева ему было бы уделено столько же места, сколько и интеллигенции. Но дело не только и даже не столько в крестьянстве. По логике вещей тема патриархального крестьянства его «ревнителями» тесно увязывалась с темой России, специфики (или даже уникальности) русской истории и культуры, противопоставления России Западу. А вот это уже было серьёзно. Во-первых, с идейной точки зрения. Во-вторых, что ещё важнее – с властно-практической, властно-технологической точки зрения, причём в плане не только коммунистической власти в частности, но её как конкретной формы Русской Власти, которая сменила санкт-петербургское самодержавие и находилось с ним в диалектических отношениях преемственности и разрыва.

Суть в том, что обеспечивавшие социальный контроль и эксплуатацию властные технологии всех крупных структур русской власти, будь то Московское царство, Петербургская империя или СССР, привносились извне, были заёмными: ордынская, византийская, западная бюрократическая, западная антикапиталистическая. Со временем они русифицировались, превращались в русские властные технологии – русская жизнь утрамбовывала и перемалывала их, делая своими до такой степени, что исходная форма исчезала, оставался разве что социальный геном, почти растворённый то в московской системе, то в послеекатерининском самодержавии, то в «социализме в одной, отдельно взятой стране». Однако на стадии возникновения и оформления той или иной структуры власти заёмные технологии играли большую роль и обрушивались на население как чужие. Показательно и то, что, по крайней мере на начальной стадии, все технологии воплощались в жизнь «людьми неместными», нерусскими: татары, немцы, евреи, латыши, опять евреи. Как правило, впоследствии их вытесняли (часто из жизни) «местные», получавшие шанс свалить всё на инородцев и искусственно раздуть их роль. Ну-ну. О том, как бьют «свои», читай Лескова, да и не только его.

Подчёркиваю: речь не идёт о существовании в различных структурах русской власти некой чужой и чуждой технологии. Чужой она была в момент принятия, затем происходила русификация, адаптация к местным условиям и т. д. Но по происхождению все модели были заёмными, начиная с первой – ордынской. Показательно, что из всех завоёванных монголами народов только русские приняли чужую властно-эксплуататорскую технологию. У китайцев, среднеазиатов, персов были свои, и это они организационно-институционально влияли на завоевателей, а не наоборот.

Эффективная властно-эксплуататорская технология может возникнуть только на такой почве, на которой, как писал М.Н. Тихомиров о Западной Европе, прошлый труд, собственность так охватывают человека со всех сторон, что в сравнении с ними наличный труд – ничто, что трудно представить революцию, способную сокрушить всё это. То же можно сказать о Востоке. Но не о России.

Полная адаптация заёмной модели, как правило, приводила к её постепенному растворению в русской реальности и, по прошествии определённого времени и устаревания модели, началу поисков новой. Вот тогда-то и начинались споры «западников» и «незападников», которые, помимо прочего, суть первый показатель того, что данная система вступила в кризисную полосу.

Для идейных споров между сторонниками западной и русской моделей характерны две особенности. Одна – научно-методологического плана, другая – практико-социального. Западники всегда отказывают России в собственной мере; у них метод не соответствует объекту изучения, а навязывается ему. На практике это означает навязывание социуму неадекватной его природе социальной схемы, отсюда контрпродуктивность русских/советских реформ. При этом, поскольку западные властные модели (даже антиэксплуататорские) ориентированы на рационализацию власти (а следовательно, и эксплуатации!) и ужесточение социального контроля, акцентирование русской социокультурной особости объективно направлено против чрезмерных (для русских условий) эксплуатации и контроля. Представители господствующих групп это и понимают, и – ещё лучше – чувствуют.

Будучи заёмной, антикапиталистическая (антисобственническая, антиэксплуататорская, антиклассовая, антикрестьянская) модель революционным путём решила несколько эволюционных проблем русской истории, доведя до логического конца, завершив несколько вековых тенденций. Одна из этих тенденций – расширение властной группы при уменьшении собственнического потенциала. Номенклатура – массовая господствующая группа без собственности, реализация мечты любимца Иосифа I – Ивана IV. Об окончательном решении крестьянского вопроса сказано. Наконец, как антиклассовая система (но с эксплуатацией) советский строй стал единственной в русской истории положительной неклассовой формой, реализовав (как – другой вопрос) многие русские традиции и чаяния. Ясно, однако, что продержаться долго такой строй не мог: проблема противостояния капитализму, Западу в целом и в то же время функционирование в качестве антиэлемента капсистемы и необходимость решать проблему передачи привилегий детям в условиях общества без частной собственности – всё это существенно (но не фатально) ограничивало хронопотенциал «исторического коммунизма», т. е. такого, который реально существовал в истории, а не на страницах работ советских «научных коммунистов» и западных советологов. Но вернёмся к истории.

Как правило, отношение власти к России как к чужой, завоёвываемой территории иллюстрируют примером правления Петра I. Действительно, именно при нём на основе западноевропейской технологии (в её брутальном шведско-голландском варианте) возникла автономная от общества, от населения военно-полицейская машина, сработанная на иностранный манер и заполненная иностранцами. Однако было бы ошибочно вести отсчёт сложностям в отношениях русской власти и русских, формирования её специфики и заимствования чужих технологий власти с Петра и петербургского самодержавия. Всё началось гораздо раньше, и дело здесь не только во власти и народе, но и в особенностях сельского хозяйства Руси/России. При относительно низкой продуктивности сельского хозяйства, с которого не так много возьмёшь, классовый уровень (порог) эксплуатации требовал хотя бы частичного вторжения в «зону» «необходимого продукта», что диктовал необходимость значительной массы насилия, которой у князей не было. К тому же наличие почти поголовно вооружённого народа (следствие постоянной борьбы со степняками – хазарами, печенегами, половцами) ставило дополнительный барьер на пути усиления эксплуатации. Наличие огромного массива свободных пространств позволяло князьям, боярам и церкви решать свои проблемы иным, чем эксплуатация, способом.

Ситуация изменилась в ордынскую эпоху. Именно Орда впервые в русской истории обеспечила князей, прежде всего московских, такой массой насилия, которая была необходима для изъятия продукта для выплат дани Орде, ну и самим князьям оставалось. Именно на основе этой ордынской технологии контроля над населением и пространством сформировалась особая московская власть, которая не только несводима к ордынской, но и является её отрицанием. В конце XV в. сюда добавились элементы ромейской (византийской) традиции, отделившей (при Василии III) великого князя от бояр. Однако мирным способом эти формы окончательно победить не смогли; понадобилось чисто русское ноу-хау – опричнина. Это – стопроцентно русская власть, эмбрион самодержавия.

С воцарением Романовых в русскую систему власти начали проникать чуждые элементы. Это было связано и с тем, каким путём Романовы пришли к власти; и с особенностями пребывания Филарета в плену, равно как и с более ранними его контактами с католиками; и с тем, какие силы способствовали победе Романовых. Однако ещё важнее церковная реформа Алексея – Никона, проведённая с подачи иезуитов при активном участии украинско-польских униатов. По сути это была «идеологическая», точнее, религиозная диверсия, которая, во-первых, отодвинула истинно русских православных (староверов) на задний план, сделала их гонимыми; во-вторых, десакрализовала и государственную власть, и саму церковь.

Алексей Михайлович был сторонником активного внедрения «немецкого» (т. е. западноевропейского) образа жизни. Хотя в 1675 г. он издал указ, запрещающий носить «немецкую» одежду (это само по себе говорит о распространении западноевропейских бытовых образцов в то время), хотя ни сам он, ни его вторая жена Нарышкина этого запрета не придерживались. Детей – Алексея (умер раньше отца) и Фёдора (правил в 1676–1682 гг.) – образовывали на западный манер, а Фёдор вообще был полонофилом. При Алексее и Петре шла борьба грекофилов и латинофилов (а вот русофилов не было), причём многие из тех и других учились в иезуитских школах. При Петре победили латинофилы. Показательно и то, что в конце XVII – начале XVIII в. наиболее распространёнными при дворе музыкальными произведениями были канты – музыка главным образом торжественного характера, заимствованная в основном из Польши и Литвы. Да и само дворянство у нас до середины XVIII в. называлось на польский манер – шляхетство.

Реформа Алексея – Никона была первым западноевропейским ударом по русскому религиозно-цивилизационному коду, по русской традиции; кстати, именно при Алексее необязательным стал посмертный постриг у Романовых. Реформа выдавила на окраину (в прямом и переносном смысле) русского общества активный социальный элемент, способный сопротивляться чужому и чуждому. Без церковной реформы середины XVII в. реформы Петра I едва ли были возможны: первая социокультурно и психологически готовила почву и пробивала стену для вторых. Не случайно в народе Никона называли Антихристом, на что Аввакум возразил: «Дело-то его (Антихриста. – Л.Ф.) и ныне уже делают, только последний-ет чёрт не бывал ещё». Но будет – появится мальчик с кошачьими усами, который ликвидирует патриаршество и к которому народ прочно приклеит прозвище «Антихрист».

Оформление крепостнического строя и интеграция в «европейские конъюнктуры» потребовали резкого усиления эксплуатации и нового класса, способного её обеспечить и живущего по потребностям западной аристократии и буржуазии. Проблема, однако, заключалась в том, что потребности западной верхушки удовлетворяла система работ, сформированная более урожайным земледелием, протоиндустриализацией и грабежом Азии, Африки и Южной Америки. Чтобы обеспечить хотя бы приблизительно такой уровень, новое, созданное Петром дворянство должно было изымать у крестьян не только прибавочный продукт, но и часть необходимого.

Новая – западная – технология власти, создавшая, помимо прочего, западоподобный, вестернизован-ный слой с нерусской культурой и нерусским (французским) языком повседневного общения решила ряд проблем. Однако и создала не меньше. Так, она не позволила сделать то, что она обеспечила на Западе: объединить господствующие и угнетённые группы в рамках национального целого и на основе одних ценностей. В России низы остались народом, а верхи превратились в квазинацию – со своим языком (le frangais), культурой и ценностями, которые резко отличались от народных и которые народу нельзя было навязать. В результате классовые противоречия приобрели квазиэтническую форму, что и обусловило крайне жестокий характер «красной смуты» начала XX в.

Петербургское самодержавие Романовых (с 1762 г. – «Романовых»), расколовшее страну на два социокультурных уклада, по сути было правлением чужой для русских династии. Недаром Николай I объяснил одному из своих сыновей, задавшему вопрос о причине обилия немцев на службе: русские служат России, а немцы – нам, династии.

Разумеется, ситуация не эквивалентна той, что сложилась, например, в Китае при правлении маньчжурской династии Цин (1644–1911 гг.), современницы Романовых/«Романовых», но определённые сходства и параллели очевидны.

Реформы Александра II имели противоречивый результат: при том, что санкт-петербургское самодержавие уже в значительной степени русифицировалось, экономическая и культурная жизнь в городе, пусть и в уродливо-капиталистическом плане, менялась на западный лад, становилась ещё более чужой и чуждой подавляющей массе населения и в то же время порождала западоподобную контрэлиту, ориентированную на западные властноорганизационными технологиями, и идеологию. В 1917 г. контрэлита пришла к власти. То были интернационал-социалисты («левые глобалисты»), стремившиеся не к русской революции, а к мировой, в которой отсталым русским предстояло сыграть роль пушечного мяса. Интернационал-социалисты, сокрушившие чуждый для России капиталистический строй, относились к русскому народу, пожалуй, ещё хуже, чем Романовы, чьё позднее самодержавие социокультурно (но не по крови) подверглось русификации (впрочем, тех же будущего Николая II и его будущую жену воспитывали как маленьких англичан).

История, однако, полна парадоксов: «минус» на «минус» даёт «плюс». В результате схватки двух «чужих» победила третья сила и результатом стала не мировая революция, а Красная империя, отрицавшая как самодержавие, перехваченное Романовыми у Рюриковичей, так и капитализм. Жизнь и логика истории заставила Сталина и его команду, по крайней мере с середины 1930-х годов, двигаться в направлении русской национальной традиции. Однако официальная идеология марксизма-ленинизма с её интернационализмом и упором на всеобщность исторического процесса серьёзно ограничивала взятый Сталиным курс и делала его обратимым. Так оно и вышло после смерти Сталина, с Хрущёвым процесс пошёл в противоположном направлении. Брежнев пытался удерживать равновесие между «интернациональным» и «русским» векторами (за попытку нарушить его, а вовсе не за атаку на «неопочвенников» «схлопотал по шапке» Яковлев), между либералами и державниками.

Горбачёв с его «общечеловеческими ценностями» оказался в одной лиге с интернационал-социалистами начала XX в. и коминтерновскими левыми глобалистами, ну а при Ельцине состоялось второе пришествие русофобии a la 1920-е годы. В последние годы в связи с усилением давления Запада на Россию ситуация несколько изменилась, но не кардинально, в частности, 282-я статья УК так и остаётся «русской».

В сухом остатке. Основывающийся на коммунистической, интернационалистски-западной идеологии коммунизма (марксизма) советский режим, отрицавший капитализм и самодержавие «Романовых» в значительной степени, прежде всего в идеологии, воспроизвёл определённые черты отношения верхушки санкт-петербургской империи, включая буржуазию (но не старообрядческую), к русской национальной традиции.

Иными словами, при всём различии самодержавия Романовых/«Романовых» и «реального социализма» с его интернационалистской идеологией господствующие группы обеих этих структур власти воспринимали русскую традицию как нечто не своё, даже как нечто опасное. Этот страх, как ни парадоксально, особенно остро проявлялся в условиях идеологического кризиса, что и выразил, в частности, Яковлев своей статьёй. И не случайно в конце жизни он проговорится, что стремился сломать не только Советский Союз и коммунизм, а русскую традицию, т. е. сделать то, что не удалось ни Никону, ни Петру, ни интернационал-социалистам типа Ленина и Троцкого. Судя по всему, Яковлев просчитался даже несмотря на разгул русофобии во времена ельцинщины.

И последнее: статья Яковлева не только приоткрывает завесу над великой «политтехнологической», как сказали бы сейчас, тайной Русской Власти, секретом её «кощеевой смерти», но и показывает практическую закономерность (но не необходимость) при определённом ходе истории «либерального» перевёртывания советского режима посредством «антикоммунистической» революции, логичную смену посредством горбачёвщины брежневского курса «ельцинско-чубайсовским» (фамилии употребляются не в смысле персон – это было бы неверно, – а в смысле социальных знаков).

18

Итак, к моменту публикации статьи Яковлева Большая система «СССР» при всём внешнем блеске находилась в состоянии структурного кризиса, который охватывал практически все сферы, что довольно остро проявлялось в идеологии. Всё это напоминает ситуацию галактической империи из азимовской «Академии» («Foundation»), только вот стратега спасения типа математика Селдена в СССР не нашлось.

Системный антикапитализм исчерпал качественные возможности развития, номенклатура заблокировала его трансформацию в посткапитализм, реализуя инерционный застойно-плоскостной вариант развития, который не мог продолжаться длительное время и на который в связи с отказом номенклатуры от рывка в посткапиталистическое будущее всё более деформирующее давление и влияние объективно должен был оказывать системный противник, капитализм – сначала по модели «волк в виде бабушки» (1970-е годы), а затем в виде самого натурального волка с ощеренными клыками и физиономией Рейгана.

В начале 1970-х годов до этого было далеко; к тому же часть западной верхушки готова была к сотрудничеству с советской (эта часть впоследствии проиграла, в том числе и потому, что её противники нашли себе в СССР адекватных подельников). Однако более или менее дальновидным номенклатурщикам уже на рубеже 1960-1970-х годов были видны невесёлые перспективы. Темпы экономического роста и научно-технического прогресса снижались; снижались показатели роста производительности труда: с 39 % в 1966–1970 гг. до 25 % в 1971–1975 гг. (цифры завышены официальной статистикой, впрочем, и ЦРУ часто завышало показатели советской экономики). Две республики – РСФСР и Белорусская ССР – по сути кормили все остальные; при этом из-за роста населения среднеазиатских республик (т. е. роста преимущественно неславянского мусульманского населения) Центру приходилось вкладывать средства именно в эту, разбухающую и, как минимум, не менее коррумпированную, чем Закавказье, часть Союза, в которой материально-денежные потоки из Центра исчезали как в «чёрной дыре». Плюс угроза нарушения этнического баланса со всеми вытекающими этнокультурными и властными последствиями.

Общий рост населения, пусть и замедляющийся, разбухание на основе «застоя» и благодаря ему номенклатуры и её слоёв-прилипал (обратная сторона – закупорка «социальных каналов» и пробуксовка «социальных лифтов»), формирование партийно-хозяйственно-мафиозных кланов с собственной экономической базой, рост слоя советских «лавочников», подстёгнутый косыгинской реформой, – всё это давило на «общественный пирог», уменьшало его. Последний увеличивался намного медленнее по сравнению с растущим спросом всё большего числа претендентов на него, и нефтяные деньги не были кардинальным решением этого вопроса, тем более что даже в номенклатурной среде они распределялись неравномерно и, с точки зрения определённых ведомств, несправедливо; неудивительно, что в конце 1970-х годов эти ведомства (МО, КГБ) оказались заинтересованы в «небольшой» (как им казалось) войне, способной перенаправить денежные потоки в их сторону и вообще изменить расклад ведомственного контроля над ресурсами страны. Хотели как лучше (для себя). Вышло иначе.

Отчасти решать ряд экономических проблем, купируя кризисные явления, позволяла «теневая экономика». Уже в 1970-е годы в неё было вовлечено значительное число людей: в конце 1970-х она обеспечивала 10–15 % национального дохода и 25–30 % личного потребления граждан. Это – согласно официальным цифрам, явно заниженным.

В виде «теневой экономики» советская верхушка столкнулась с угрозой накопления частных средств, способных превратиться в капитал, независимый от центроверха («государства»). Этот процесс должен был быть поставлен под контроль. Кем? КГБ, МВД, Комитетом партконтроля и контрразведкой; скорее всего, последним в острой конкуренции с первым. В острой ситуации второй половины 1980-х годов во время «эвакуации режима» «теневая экономика» стала спасительной зоной помещения «средств партии», как во второй половине 1970-х – неожиданно пришедших и не вполне учтённых нефтедолларов. Такая подзаконная экономика превращалась во внезаконную или даже надзаконную.

Однако, решая экономические проблемы системы в качестве спасательного пояса, «теневая экономика» топила её социально: коррупция, подрыв морали (доход среднего теневика в 5-10 раз превышал доход среднего советского гражданина), внелегализация/криминализация социальных процессов. Поддержание застойно-плоскостного аттрактора «на свету» в определённой степени поддерживалось социальной энтропией «в тени». А перелёты «из света в тень» и назад ещё больше разлагали верхушку. Важный сегмент верхних слоёв всё больше жил по законам «тени», и контакты с Западом только усиливали эту тенденцию, выковывая целое поколение советских негодяев-терминаторов системы. Впрочем, она их и породила – как и свою «тень», теневую, т. е. подзаконную экономику. И когда встала задача превращения в собственников и перехвата управления страной, эта экономика стала одним из средств, рычагов. Надо было, помимо прочего, только поменять/уничтожить советские законы, прежде всего те, что регулировали экономику (например, на июньском пленуме 1987 г.), и создать хаос, «возрастающее расхождение элементов системы», как сказал бы А. Богданов. «Тень» перестала знать своё место, а результат – в 1990-е – чётко определил М. Ножкин: «Опять Россию словно леший сглазил, опять наверх попёрла лабуда».

Особенность большой части нынешней лабуды заключается в её негативном отношении – от неприязни до ненависти – к России вообще и к СССР, в котором они родились. Причина понятна: кем эти персонажи были в СССР? Кем бы они остались, если бы Союз сохранился? Кем им и положено быть – неудачниками, шлемазлами, лузерами: кто-то продолжал бы завлабствовать; кто-то – преподавал бы научный коммунизм или марксистско-ленинскую философию в непрофильных вузах и, пуская злобные слюни, втихаря читал антисоветскую и русофобскую литературу; кто-то торговал бы цветами или поддельными джинсами, время от времени покуривая травку; кто-то пытался бы совращать девочек или мальчиков после произнесения прочувствованных речей на комсомольских активах районного масштаба.

Разве могут те, кто сегодня выскочил из грязи, признать, что в советское время они были неудачниками? Конечно, нет. Легче обвинить во всех личных бедах систему, которая их не оценила, которая, подумать только, призывала к творчеству и хотела, чтобы граждане были творцами, словно бросая им в лицо, подобно швейковскому капралу, его бессмертное: «Помните, скоты, что вы люди» (в данном контексте не имеет значения, что сама система нарушала свои же призывы и принципы). А какое творчество может быть у тех, о ком, например, немецкая газета написала, что в Германии его не взяли бы даже бухгалтером на захудалую мыловаренную фабрику? Характерная черта всей этой бездари, всех этих позднесоветских маргиналов, которые в постсоветской реальности так и остались маргиналами, только с деньгами (которые ещё как пахнут), в – ненависть к интеллекту, к образованности, к высокой культуре, в конечном счёте – к уму. Их любимый вопрос-присказка: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Невдомёк этим кармическим троечникам, что почти 200 лет назад на этот вопрос ответил Талейран: «Для того чтобы иметь много денег, не надо иметь много ума, а надо не иметь совести». Социальная пена её и не имеет.

И вот теперь эта пена, поднятая во власть исторической бурей, мстит. Мстит России реальными делами. Мстит народу, на который всегда смотрела свысока, как на лохов, созданное которыми она разворовывает, распродаёт и проедает. Мстит СССР – словами: чернухой, ложью, клеветой. Разумеется, шакалы могут обтявкивать льва, если он мёртв; однако лев, даже мёртвый, остаётся львом – таким его и запомнят, а шакальё останется шакальём – и именно такими запомнят их. Но вернёмся к номенклатуре.

Решать накапливающиеся проблемы своего «пирога» путём усиления эксплуатации номенклатура в условиях социализма не могла – на пути стояли не только официальная идеология, но вся структура общества, вся его история с колоссальными социальными завоеваниями, к которым, впрочем, население привыкло как к данности, как к чему-то, что есть и будет всегда. Говорят, одним из любимых тостов Брежнева был следующий: «Все в России хорошо жить не могут. Только некоторые. Выпьем за то, чтобы быть среди них» (или что-то в этом роде). Но в том-то и штука, что выбранный номенклатурой экстенсивный, застойно-плоскостной вариант в перспективе ставил под вопрос «быть среди них» и он начинал всё больше звучать как «быть среди них или не быть?». Для Брежнева и его команды застойных лет (представленной немалым числом пенсионеров-доминошников, чья кармическая судьба – что-то вроде «дяди Васи-банщика» или баяниста на свадьбе, но поди же – вознесло) хватило, отчасти нефть помогла. Однако nihil dat fortuna mancipio (судьба ничего не даёт навечно), застойный вариант, всё больше превращавшийся в пикник на обочине мирового развития (окончательно на эту обочину его отправили Горбачёв и Ельцин) не мог быть длительным, а шанс на реализацию вертикального (посткапиталистического) аттрактора, пути вверх был не просто упущен, а сознательно отвергнут.

Иными словами – налево пойдёшь… направо пойдёшь… «Налево» в данном контексте – качественное усовершенствование социализма, на что номенклатура была готова только на словах. «Направо» – два варианта: либерально-западнический и национально(державно) – неопочвеннический. Именно два эти варианта активно обсуждались определёнными сегментами советской интеллигенции с 1960-х годов в качестве желаемых путей, перспектив развития страны. Оба варианта, однако, предполагали смену идеологической легитимности режима. Причём неопочвеннический, с опорой на русскую традицию, – кардинальную. В частности, акцентирование в нём социальной справедливости и коллективизма («соборности»), формально совпадавшее с идеалами социализма, по сути не могло вдохновлять номенклатуру – напротив; вспомним тост Брежнева.

Либеральный проект был куда приятнее и приемлемее. Во-первых, внешне он казался менее воинственным и радикальным. Во-вторых, он мягко предполагал неравенство. В-третьих, происходя, как марксизм, из геокультуры Просвещения (по сути – «двоюродный брат» марксизма), он нёс в себе всё более манящий перерождающуюся номенклатуру образ Запада: «либеральный коммунизм», «либеральный социализм», «социализм с человеческим лицом» (читай: с либеральным), «рыночный социализм» – разве плохо? И «мостик» к либерализму есть – социал-демократия; то, что на Западе социал-демократы давно превратились в партии, по сути обслуживающие капитал, т. е. в социал-предателей, не смущало: ведь можно же договариваться с капиталом на международной арене, а почему на внутренней нельзя? Либерализм хорошо пахнет: французским парфюмом и коньяком, дорогими сигарами и дымком барбекю техасских ранчо. Показательно, что в интеллектуальной обслуге четырёх последних генсеков КПСС (а это почти три последних десятилетия существования СССР) доминировали те, кого называют «либералами-западниками» (разумеется, на советский манер) из Международного отдела ЦК КПСС. Все эти полужурналисты-полуучёные, получиновники-полуинтеллигенты-полуподлецы партийного типа, которые если что и любили русского, то икру и водку, как Нессельроде, которому светлейший князь Горчаков, говорят, заметил: нельзя есть и гадить в одном и том же месте – так поступают только свиньи. По сути у этой своры карьеристов и принципов-то с убеждениями никогда не было, о чём сегодня они без стеснения пишут в мемуарах, так же, как и о том, что потихоньку вписывали в доклады генсеков закамуфлированные пассажи из работ «буржуазных социологов» – и опять вспоминается: «Well done, Judas!».

Партийно-комсомольская, а отчасти и гэбэшная карьера на рубеже 1960-1970-х годов стала особенно привлекательной именно из-за возможности загранпоездок на Запад, т. е. из-за возможности представителей верхушки антикапитализма жить при капитализме, т. е. не по законам своей системы. О капитализме же любили говорить: «Да, разлагается, но как пахнет!». Речь, иными словами, идёт о формировании целого слоя привластной карьерной молодёжи с совершенно определённым «поворотом мозгов»; в стишке, сочинённом одним остроумным человеком, об этих «ребятах» говорилось, что они «румяные и левые» (под «левизной» в данном контексте понимаются либерализм и повёрнутость в сторону Запада), что «в глазах у них Тольятти и Торез и здоровый сексуальный интерес» (т. е. прикрываясь компартиями, ориентируемся на Италию и Францию, где наследниками Тольятти и Тореза со временем, «через такт» стали еврокоммунисты Берлишуэр и Марше, всё более разворачивающиеся в сторону Запада, плюс интерес к радостям жизни – привет Павке Корчагину и комсомольцам-добровольцам 1930-х годов). Как говаривал Бродский, «Молодёжь. Не задушишь, не убьёшь». Особенно номенклатурную с её железными зубами и готовностью самим убивать и душить ради её dolce vita.

И последнее по счёту, но не по значению. Номенклатурщики шкурой чувствовали: либерализм – это свобода без равенства, т. е. свобода не для всех, а для избранных, для тех, кто «равнее» и кто это властное «равнее» сумеет превратить в собственность. Для всё более осознающей себя как противостоящей народу номенклатуры, особенно для послевоенного её сегмента, и тех, кто ещё моложе, это было самое «оно». Это оказавшееся по своим последствиям почти стивенкинговским «оно» и «выстрелило» в перестройку, «прорабы» которой с самого начала знали, к чему всё идёт, и в послеперестроечные годы откровенно в этом признались. «Марксизм Яковлева-72» легко превращался в «либерализм Яковлева-87» и «либерализм гайдаро-чубайсов» (и их кукловодов)-92 и после. И даже возможность разгула русофобии в 1990-е годы прочитывается в яковлевской статье «Против антиисторизма», заложена в ней. Статья эта, помимо прочего, наметила главных противников номенклатуры в ситуации выхода из кризиса системного антикапитализма и превращения его в уродливый примитивно-криминальный квазикапитализм. Эти противники – с одной стороны – работники умственного труда высокоразвитых отраслей науки и техники (а потому эти отрасли и нужно будет рушить, превращая в «лихие девяностые» сверхдержаву в полупериферийную помойку и барахолку; с другой – русский народ с его традициями, тысячелетняя русская история.

Во-первых, потому что, как уже говорилось, русский народ, русская система жизни некапиталистична, антикапиталистична по своей сути; в России возможен капиталистический уклад, весьма специфический, а не органичный, как у англосаксов, но Россия в целом не может быть капиталистической – для неё это форма умирания; «капиталистический прогресс» для России есть мерило её регресса и деградации; то, что вместе с этим развивается процесс дегенерации верхов – слабое утешение. Во-вторых, в советский период традиционная русская ценность – социальная справедливость – получила современную идеологическую форму и отлилась в особую социально-экономическую систему, обретя цивилизационно-формационное единство, не лишённое, впрочем, острых противоречий. В-третьих, главным образом именно русские в РСФСР, Белоруссии и на востоке Украины в наибольшей степени воплотили советскость, а вот в общесоюзном масштабе «советский народ» как историческая общность нового типа провалился (тем более что в других республиках, в отличие от РСФСР, советское руководство поощряло развитие национальных форм, в виде которых развивался национализм); мы могли это наблюдать уже в конце 1980-х годов, а в 1990-е произошёл взрыв национализма, причём не столько антисоветского, сколько антирусского, в бывших республиках СССР – и в якобы «цивилизованной» Прибалтике, и на «полуцивилизованной» Украине, и в «четвертьцивилизованных» среднеазиатских «станах». А вот большая часть русских и тех, кто реально относит себя к русской культуре и истории, действительно во многом стала советскими русскими (русскость приспособила под себя советскость) – непреодолимым барьером на пути регрессоров-капитализаторов.

Вышло так, что своей статьёй 1972 г. (тут уж даже не Крот Истории, который роет медленно, а улитка, которая медленно ползёт по склону Фудзи), причём часто люди не отдают себе отчёт в реальной направленности их действий, разве что порой лишь чувствуют, Яковлев предупреждал тогдашних формальных антикапиталистов и будущих капиталистов: «Внимание! Главная цивилизационная и одновременно классовая опасность для нас – русские с их патриархальными традициями». Яковлев, однако, слишком, на полтора десятка лет до прихода того времени, о котором вместе с М. Волошиным можно сказать: «Расплясались, разгулялись бесы. / По России вдоль и поперёк», забежал вперёд, его идеи пригодятся позже. А в 1972 г. казалось, что карьера из-за злосчастной статьи кончена – кончена карьера. Так сказать, выходило «Бедненький бес / Под кобылу подлез, / Понатужился, / Понапружился, / Приподнял кобылу, два шага шагнул, / На третьем упал, ножки протянул» (А.С. Пушкин). Выходило – но не вышло. Бес, точнее, как сказал бы Ф.М. Достоевский, бесёнок из неудавшихся, с насморком, смог подняться и, оглядываясь во гневе на систему, которой служил и от которой ожидал карьерной благодарности, неровной, хромой походкой заковылял, на тот свет. Заокеанный. Теперь предстояло делать карьеру в другой системе, откуда он вернулся уже заматеревшим, кандидатом в мастера «бесовского спорта».

Post Scriptum, или «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся»

После публикации статьи Яковлева разразился скандал. Задетые неопочвенники сигнализировали М.А. Шолохову. Тот, ознакомившись со статьёй, обратился к Л.И. Брежневу, дав жёсткую характеристику и статье, и её автору. Брежнев попросил (в данном случае – по сути дал указание, поскольку не любил напряжённостей, ссор, конфликтов, а Яковлев, выходило, именно это и спровоцировал) Суслова «разобраться с этим г…нюком». Вопрос обсуждался на секретариате и в Политбюро ЦК КПСС. Яковлев, естественно, получил втык; более того, его сняли с должности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС и начал решаться вопрос о его трудоустройстве. Сначала планировалось назначить его ректором педвуза, и по сути это означало бы конец карьеры: с такой позиции дальнейшие перемещения – только вниз. И вот тут вмешался, по крайней мере внешне, случай. А скорее всего, не случай, а, возможно, какая-то невидимая или хорошо замаскированная рука организовала перевод Яковлева на работу по мидовской линии, причём не клерком средней руки со Смоленской площади, а послом в Канаду. Эта работа была менее престижной и менее многообещающей, чем в ЦК, но это, во-первых, был путь вбок, а не вниз; во-вторых, загранработа, да ещё послом, да ещё в Северной Америке, пусть и в тихой заводи Канады, но рядом с США, была престижной, больше походила на почётную ссылку, чем на наказание, и оставляла шансы на подъём в будущем. Создаётся впечатление, что кто-то постарался максимально вывести Яковлева из-под удара, вывести как потенциально ценного для решения определённых задач в будущем кадра и законсервировать его за границей, так сказать, про запас.

Чем-то всё это напоминает ситуацию с Михаилом Шемякиным. В 1971 г. он был выслан из СССР. Как вспоминает сам художник, высылке предшествовала беседа с гэбэшным чином, который объяснил Шемякину, недавно выпущенному из психушки (а до этого были аресты), желательность его отъезда за границу. К удивлению Шемякина сотрудник КГБ аргументировал это так. Он сказал, что коллеги-художники не успокоятся и не дадут Шемякину житья и постараются опять упрятать его в психбольницу, как они это уже сделали, правда, с помощью КГБ. К ещё большему удивлению Шемякина офицер КГБ сказал, что лет через десять в СССР произойдут серьёзные изменения, и вот тогда такие люди, как Шемякин, понадобятся, будут востребованы; а пока Шемякину лучше – от греха и коллег по живописному цеху подальше – отсидеться за границей; КГБ оформит это как высылку.

О чём говорит этот эпизод? Явно не о том, что какой-то офицер КГБ, испытывая личную симпатию к художнику, его таланту, решил спасти его от Системы – за подобного рода инициативу, даже за меньшую, в 1971 г. можно было, как минимум, лишиться погон. Поэтому речь должна идти о другом. Уже тогда на разных этажах Системы сидели люди, планировавшие долгосрочные и далеко идущие (если не кардинальные) изменения советской системы в определённом направлении – в таком, в котором, в частности, были бы востребованы люди типа Шемякина. Или Яковлева, тем более тоже обиженного Системой. В определённых обстоятельствах обиженные – ценнейшие кадры. Например, после XX съезда КПСС удивительным образом на должности режиссёров театров, других учреждений в сфере культуры стали назначать людей, родственники которых были репрессированы при Сталине (типичный случай – О.Н. Ефремов). В конце 1980-х – начале 1990-х годов на определённых должностях вдруг начали светиться бывшие диссиденты. И хотя их довольно быстро, употребив, задвинули, хотя тезис О. Маркеева о том, что постсоветская власть это незаконнорожденное дитя партноменклатуры и диссидентов, – преувеличение, в целом и в «оттепель», и в позднюю горбачёвщину, и в раннюю ельцинщину обиженные свою функцию выполнили. За что Яковлева обидела система? За то, что отстаивал генеральную линию в борьбе против опасных для номенклатуры явлений и тенденций? Такой человек в нужной точке земного шара, например, в Канаде, тесно связанной как с Великобританией, так и с США официальными (государство) и неофициальными (закрытые надгосударственные структуры мирового согласования и управления) отношениями, мог после определённой обработки начать выполнять важную функцию посредника между какими-то кругами западных и советских правящих групп, связанных более или менее длительными контактами, общим делом/бизнесом или даже общей историей, опрокинутой в будущее в виде некоего плана игры. Или даже так: Плана Игры (книгу Бжезинского с таким названием, предлагавшую по сути план-схему разрушения СССР, быстро перевели и издали в 1986 г. – к чему бы это?).

Яковлев, по всей видимости, и стал таким посредником, go=between, как говорят англосаксы; времени на завязывание связей и установление полезных контактов у него было много – в тихой (но не верьте этой тишине!) Канаде он просидел десять лет, почти до самой перестройки, оброс связями. В частности, подружился с премьер-министром Канады П. Трюдо, игравшим исключительно важную роль в закрытом контуре мировой власти и при этом демонстрировавшим тёплые чувства к России (он даже сыновей своих назвал Миша и Саша – выходит, тёзки Горбачёва и Яковлева).

Именно Яковлев принимал в 1983 г. в Канаде прибывшего с официальным визитом Горбачёва, с которым тет-а-тет вёл «доверительные беседы» о ситуации в СССР и о его будущем и, как он сам писал, они нашли общий язык; именно Яковлев вводил Горбачёва в круг явного и тайного канадского сегмента англосаксонской элиты. Уже в следующем после визита в Канаду 1984 году вследствие этого (в данном случае, по-видимому, после и именно потому) состоялась ещё одна поездка Горбачёва по англосаксонской линии – в Великобританию, где он встретился с М. Тэтчер. Смотрины прошли удачно: Тэтчер проинформировала Рейгана о том, что Горбачёв – тот человек, с которым можно иметь дело, и уже вскоре ещё при живом К.У. Черненко вице-президент Дж. Буш заявит своим советским собеседникам, что именно Горбачёв будет следующим генеральным секретарём ЦК КПСС.

«Это мы сделали Горбачёва президентом», – скажет позже Тэтчер. И даже если «железная леди» перебирает, то ненамного. Определённые круги на Западе действительно были заинтересованы в восхождении Горбачёва, и он не обманул их надежды, а точнее, не нарушил планы и даже «перевыполнил норму». Ну а важнейшей, возможно, поворотной вехой к этой сверхнорме стал «Canadian connection» – канадский визит 1983 г., канадские беседы с Яковлевым, оказавшимся в стране кленового листа из-за статьи в «Литературной газете». И опять же: как тут не поверить в роль нечаянно растоптанной бабочки в определении хода событий? Правда, похоже, что в данном случае бабочку подложили намеренно, но случай, как известно, помогает подготовленному. Яковлев и Горбачёв были готовы.

Вскоре после визита Горбачёва в Канаду Яковлев был отозван в Москву и уже в мае 1983 г. назначен директором Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР, а уже в следующем, 1984, году был избран член-корреспондентом АН СССР. Была и сохраняется такая практика у советских и постсоветских чиновников от науки – избираться в членкоры и действительные члены/академики Академии наук; именно засилье чиновных «по происхождению» членов по сути и убило Академию как социальный институт, сделав лёгкой добычей проходимцев и мародёров: последние – 2017 г. – скандальные выборы подтвердили это с сюрреалистической прямотой. В 1990 г. Яковлева избирают уже в академики. На момент назначения директором ИМЭМО у Яковлева был серьёзный конкурент – действительно настоящий, талантливый учёный-экономист, а не чинуша-пропагандон, С.М. Меньшиков, однако протолкнули Яковлева.

С 1984 г. начинается стремительная карьера Яковлева: Канада стала не местом ссылки, а трамплином – это о роли верхушки Запада в тех процессах, которые развивались во властных коридорах позднесоветского общества. В том году он становится депутатом Верховного совета, а по партийной линии его наряду с такими людьми, как Г.А. Арбатов, А.Е. Бовин и др. (позже они проявят себя так же, как и Яковлев), ещё раньше включили в Комиссию по подготовке новой программы КПСС. Получив первую (предварительную) версию новой программы, сварганенную людьми типа Яковлева, С.М. Меньшиков, работавший тогда в Международном отделе ЦК КПСС, подверг её жёсткой критике. По мнению учёного, опубликовавшего часть своих заметок в журнале «Коммунист», программа явно угрожала стране капиталистической реставрацией, поскольку не учитывала наличия теневого сектора экономики. (Знал ли Меньшиков, кто реально контролирует подзаконно-теневой сектор экономики СССР и как он связан с надзаконным? Скорее всего, знал, иначе не написал бы об угрозе капитализма.)

Яковлев был в ярости от заметок Меньшикова, однако убрать его ему удалось только после прихода Горбачёва к власти: в 1986 г. без объяснения причин Меньшиков будет освобождён от должности и отправлен всего лишь консультантом в издававшийся в Праге общий журнал соцлагеря «Проблемы мира и социализма». В том же году Меньшиков выпустит работу «Экономика без будущего?», в которой проанализирует те тенденции в развитии капитализма, которые несут угрозу социалистической системе. По сути это будет предупреждение, которое не захотят услышать или сделают вид, что не слышат, – «Аннушки» ещё не пролили масло, но уже заготовили его впрок.

Меньшиков переживёт Яковлева на девять лет, будет много и плодотворно работать в России и за рубежом, напишет целый ряд отличных научных работ и несколько романов. Наука, безусловно, выиграла от того, что этот человек выпал из властночиновной колоды. Наука – выиграла. СССР и Россия проиграли. И, конечно же, выиграли Яковлевы.

С приходом в Кремль Горбачёва карьера Яковлева взлетела со «второй космической»: 1985 г. – зав. Отделом пропаганды ЦК КПСС. Как тут не вспомнить: «и возвращается пёс на блевотину свою» (Пр. 26:11), особенно если учесть, что такому псу во 2 Пет. 2:22 уподобляется отступник, отказавшийся от христианской веры; «Отступник» (третья часть трилогии о предательстве) – именно так назвал Ю. Квицинский свой роман о Яковлеве – там он проходит под фамилией «Тыковлев». 1986 г. – секретарь ЦК КПСС по идеологии; 1987 г. – член Политбюро ЦК КПСС.

О деятельности Яковлева в 1987 г. можно сказать: «Фантомас перестройки разбушевался». Он организует идеологическое наступление на советскую систему и идеологию по всем фронтам, начатое им ещё в мае 1986 г. на V съезде Союза кинематографистов СССР. Внешне съезд выглядел как бунт «демократов-перестройщиков» против «ретроградов». Лишились своих должностей, подвергаясь порой прямым оскорблениям, известнейшие режиссёры С.Ф. Бондарчук, С.И. Ростоцкий, Л.А. Кулешов и др., по поводу которых было ясно – горбачёвско-яковлевскую перестройку, объективно ведущую страну и систему к катастрофе, они не примут. В результате было избрано проперестроечное руководство Союза во главе с первым секретарём режиссёром Э. Климовым. После съезда он в некотором недоумении сказал нечто вроде «Что же мы наделали?». На что режиссировавший ход съезда Яковлев со снисходительной улыбкой переспросил: «Вы наделали?». И добавил: «Это – мы наделали». Климов и Kº оказались пешками в серьёзной игре, как и вся либеральная совинтеллигенция, работая на акцию прикрытия; базовой операцией – дележом активов и взятием реальной власти – были заняты серьёзные люди, а не попрыгунчики, считавшиеся творцами искусства и Истории. Кстати, именно Яковлев стоял за травлей фильма Н. Бурляева «Лермонтов». Яковлев и его команда расшатывали ценностную, моральную систему советского общества. Без этого невозможно было выиграть битву за свержение социалистического строя. Как писал знаменитый социолог Р. Михеле: «Ни одна социальная битва в истории не выигрывалась когда-либо на длительное время, если побеждённый уже до этого не был сломлен морально. Борьба за массы начиналась с борьбы за её моральные и культурные ценности».

Свои действия Яковлев обосновывал, убалтывая руководство СССР и прежде всего Горбачёва и его главного советника, а по сути начальника – жену Раису Максимовну – сначала разговорами о необходимости исправления социализма, а позднее о необходимости отказа от него. Подобно крысолову-дудочнику он, подгоняемый злой волей своих хозяев в СССР и за рубежом, вёл ведомых на всё большие и большие глубины – пока они не захлебнулись. Вольно было потом Раисе Максимовне жаловаться на то, как их с Мишей обманули – и прежде всего Яковлев: обманывают того, кто хочет обмануться, кто верит в то, что колпачок (дурацкий) действительно стоит четыре сольдо, а на Поле Чудес (т. е. на помойке Страны Дураков) можно, закопав социалистические червонцы, вырастить капиталистическое золотое дерево. Опытный пропагандист сработал на славу, «…чем Тыковлев, – пишет Ю. Квицинский, – не подходит на роль новоявленного крысолова из старой немецкой сказки? Он играл на своей дудочке при всех начальниках и во все времена. Играет и сейчас. Мелодия одна: верь мне, иди за мной, где хорошо будет… А сам потом в сторону прыснет…». Кстати, сделав своё дело, Яковлев после 1991 г. ушёл в тень – в сторону прыснул.

Будучи секретарём по идеологии, Яковлев активно вмешивался в другие сферы: в международные отношения – здесь он выступал за всемерное развитие отношений с Западом и Израилем – и даже в военные дела. Не будучи военным и даже не отвечая за эту сферу в Секретариате и Политбюро ЦК КПСС, он принял активное участие в чистке генералитета, последовавшей за нашумевшим делом Руста.

28 мая 1987 г. в центре Москвы на Васильевском спуске приземлился лёгкий самолёт «Сессна», пилотируемый гражданином ФРГ Матиасом Рустом. Немец вылез из самолёта и в 19.10 уже раздавал автографы на Красной площади, за этим занятием и был арестован. Полёт Руста был обставлен более чем символично. Из Гамбурга Руст перелетел в Исландию, где посетил Хёвди – место близ Рейкьявика, где в 1986 г. состоялась встреча Горбачёва и Рейгана. Официально эта встреча вроде бы не привела ни к каким серьёзным результатам: официальные сообщения были скупы, в них акцентировалось то, что это первый шаг, так сказать заявление о благих намерениях, важное само по себе – и ничего более. Много позже Горбачёв, однако, обмолвился, что в Рейкьявике стороны зашли так далеко, что пути назад уже не было. И как же это согласуется с переговорами? С официальными – никак; штука, однако, в том, что наряду с официальными протоколируемыми переговорами велись неофициальные, непротоколируемые. И мы можем только догадываться, о чём там шла речь, о чём договаривались, на каких и на чьих условиях. Но, как говорили в древнем Риме, даже тонкий волосок отбрасывает тень. Дальнейшие события («тень») показали: речь шла прежде всего о будущем СССР и мировой социалистической системы. Стороны зашли так далеко – проговорился Горбачёв, – что повернуть назад после Рейкьявика действительно было уже невозможно? Невозможно именно для Горбачёва – у Рейгана оставалось пространство для манёвра, тем более что, как умелый актёр-лицедей, он умел блефовать и в личном противостоянии просто «сделал» ставропольского комбайнёра с характерным прозвищем «Миша-конвертик». И уж совсем неслучайно, что именно в «рейкьявикском» 1986 г. Яковлев стал секретарём ЦК КПСС.

Как позднее говорил Руст, в Хёвди он проникся «духом Рейкьявика» и решил лететь в Москву. Летел он через Берген и Хельсинки, а затем над территорией СССР по весьма сложно и хитро, как показал позднейший анализ, проложенному маршруту, спланировать который любителю Русту было не под силу (достаточно посмотреть на этого недоделка, который уже после освобождения из советской тюрьмы, вернувшись в Германию, угодил на четыре года уже в немецкую тюрьму, за то, что ударил ножом отказавшуюся пойти с ним на свидание девушку, а в 2001 г. опять предстал перед судом, поскольку украл свитер в магазине – чем-то всё это напоминает придурка ван дер Люббе, якобы поджигавшего Рейхстаг в 1933 г., да и вся история попахивает «поджогом Рейхстага») – нужна команда профессионалов. Над территорией СССР «Сессну» могли неоднократно сбить, но не стали, а просто следили. Официальное объяснение – из-за боязни международного скандала, как в случае с американской провокацией с южнокорейским «Боингом», сбитым советским лётчиком 1 сентября 1983 г. – выглядит крайне неубедительно: «Сессна» – не «Боинг» со множеством пассажиров; к тому же можно не сбивать, а принудить к посадке. Но не принудили – вот и «доследили» до посадки на Красной площади.

Горбачёв и его команда использовали инцидент для чистки генералитета по полной программе, тем более что посадил Руст самолёт в сердце Москвы и СССР аккурат в День пограничника: как сказал по эквивалентному поводу Деточкин из «Берегись автомобиля», «пиво только что привезли, а воблу только что поймали». Пойманная 28 мая «вобла» по имени Руст позволила Горбачёву и Яковлеву решить проблему, к которой ранее они не знали, как и подступиться, – выдавить, изгнать из вооружённых сил генералов, являющихся противниками капитуляции перед Западом, закамуфлированной под «перестройку», «новое мышление» и «примат общечеловеческих интересов» (над классовыми и национально-государственными). И вот повод нашёлся – западный плевок в лицо военным в День пограничника – граница-то, выходит, не на замке.

Праздник «на улице Горбачёва, Яковлева и К?» обернулся снятием с должностей министра обороны маршала С. Соколова, командующего ПВО А. Колдунова (оба – противники курса Горбачёва); вообще к ответу были привлечены 34 генерала и офицера. Вся эта история дала старт избавлению командного состава вооружённых сил от противников капитулянтского курса Горбачёва. Западным аналитикам чистка в Советской Армии, проведённая после полёта Руста, напомнила таковую 1937 г. И хотя эта оценка, конечно же, – преувеличение, хотя она est un peu trop («немножко перебор»), как сказали бы французы, принцип уловлен верно: чистка. И вот, что интересно: не имевший к военной сфере отношения Яковлев принял в этой чистке самое активное участие. То есть чистка была сугубо идеологической, устранялись те в военной среде, кто противостоял «идеологии» сближения с Западом, т. е. по сути капитуляции перед ним. Кстати, линия-пролог к чистке такого рода военных прочерчивается от странной, как на заказ, череды смертей министров обороны стран Организации Варшавского договора в 1984–1985 гг., в канун и в самом начале «правления» Горбачёва: министр обороны СССР маршал Дмитрий Устинов (20.12.1984, в возрасте 76 лет); министр обороны ЧССР Мартин Дзур (15.01.1985, в возрасте 66 лет); министр обороны ГДР генерал армии Хайнц Гофман (2.12.1985, в возрасте 75 лет); министр обороны Венгрии генерал армии Иштван Олах (15.12.1985, в возрасте 58 лет). Разумеется, возраст, по крайней мере, у двух военных, был почтенный. Настораживает, однако, «спрессованное» время смертей, число умерших и один и тот же диагноз – «острая сердечная недостаточность». Смотришь на очерёдность, и вспоминаются «10 маленьких негритят» Агаты Кристи.

Уж очень вовремя и в нужный день приземлился Руст на Красной площади: время и место были выбраны идеально. Таких случайностей не бывает. А если это не случайность, то она не могла быть организована только одним «актором», действующим по обе стороны границы; должна была быть координация усилий, попросту говоря – сговор между определёнными лицами и структурами на Западе и в СССР. И среди этих лиц в СССР не могли не быть Горбачёв и Яковлев. Сейчас уже достаточно доказательств, что так оно и было – специалисты и спецслужбисты своё слово сказали, можно привести десятки свидетельств. Ограничусь тремя.

Генерал армии Пётр Дейнекин, главком ВВС РФ в 1991–1997 гг.: «Нет никаких сомнений, что полёт Руста был тщательно спланированной провокацией западных спецслужб (и не исключено, что совместно с их подельниками из КГБ. – А.Ф.). И что самое важное – проведена она с согласия и с ведома отдельных лиц из тогдашнего руководства Советского Союза. На мысль о внутреннем предательстве меня наводит тот факт, что сразу после посадки Руста на Красной площади началась невиданная чистка высшего и среднего генералитета. Как будто специально ждали (не ждали, а готовили. – А.Ф.) подходящего повода… Сбить «Сессну» могли столько раз, сколько было нужно». А куда было деваться этим лицам с разивших от них «душком Рейкьявика», после которого обратной дороги уже не было: коготок увяз…

Полковник Олег Звягинцев, бывший зам. командира корпуса ПВО: «Когда начались разборки, я вспомнил, что дня три у нас на севере страны не менялось радиолокационное поле. Обычно оно меняется каждый день. А тут – три дня. Дежурные ПВО засекли Руста мгновенно, как только он пересёк границу. Но в отчётах записали: «стая птиц»». Кто отдал приказ о такой записи? И где дозаправлялся Руст – «Сессне» не могло хватить бензина пролететь от границы СССР до Москвы. Значит?..

Игорь Морозов, бывший полковник КГБ СССР: «Это была блестящая операция, разработанная западными спецслужбами. Спустя 20 лет становится очевидным, что спецслужбы, и это ни для кого уже не является секретом, смогли привлечь к осуществлению грандиозного проекта лиц из ближайшего окружения Михаила Горбачёва… А цель была одна – обезглавить Вооружённые силы СССР, значительно ослабить позиции Советского Союза на международной арене». Но ведь обезглавить руководство Вооружённых сил, негативно относившихся к курсу Горбачёва, было и его целью. Значит, цели Запада, с одной стороны, и яковлевых-горбачёвых, а также тех, внутри страны, кто их двигал, совпадали. Следовательно…

Некоторые склонны упрощённо объяснять феномен яковлевых-горбачёвых исключительно предательством, сваливая в одну кучу, амальгаму очень разные имена, персонажи и траектории судьбы. В частности, Л. Ларуш в своих выступлениях неоднократно говорил о предательстве Чубайса, Горбачёва, Андропова. Здесь необходимо внести уточнения, иначе мы получим ситуацию, которую англосаксы характеризуют как «too simple to be true» («слишком просто, чтобы быть правдой»). Чубайс не столько предатель, сколько открытый враг и СССР, и России. Горбачёв – слабак и трус по психотипу, а значит, потенциальный предатель, он действительно встал на путь предательства в определённый момент. С Андроповым же всё значительно сложнее. Ларуш ставит в вину Андропову в бытность того председателем КГБ срыв советско-американских отношений в 1972–1975 гг. Это действительно так, но дело здесь не просто в предательстве, здесь намного более сложная игра. Рассмотрим её вкратце.

В 1968 г. евреям было разрешено эмигрировать из СССР, и уже в 1971 г. число выехавших составило почти 13 тыс. 3 августа 1972 г. внезапно был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О возмещении гражданами СССР, выезжающими на постоянное место жительства за границу, государственных затрат на обучение». В результате желающие эмигрировать лица с высшим образованием (а их было много) должны были выплачивать суммы от 7 до 12 тыс. руб. при среднемесячной в то время зарплате в СССР в 120 руб. Указ, проект которого готовился по личному указанию Андропова, был рассмотрен на заседании Политбюро летом 1972 г. Против выступили А.Н. Косыгин и президент АН СССР М.С. Келдыш, однако Андропову и Громыко при поддержке специально подобранных экспертов, в частности, Ю. Замошкина (в «Зияющих высотах» А. Зиновьева проходил как Социолог) и Г. Арбатова, удалось убедить Косыгина и Указ был принят. Последствия не замедлили сказаться. Помимо чисто репутационного ущерба, Указ, который не просто осложнял, но по сути резко сокращал, подрубал разрешённую еврейскую эмиграцию, создавал массу других проблем. Благодаря ему на антисоветской почве произошла консолидация еврейских организаций в мощный кулак, влияние которого на правящие круги США резко возросло (одним из следствий этого станет принятие в 1974 г. Конгрессом США поправки Джексона-Вэника, жёстко привязывавшей режим наибольшего благоприятствования СССР с еврейской эмиграцией). В советско-американских отношениях возникла серьёзная трещина. Причём происходило все это накануне намеченного на лето 1973 г. визита Брежнева в США.

Андропов и как шеф КГБ, и как еврей не мог не понимать и не просчитывать последствий Указа и для советско-американских отношений, и для визита генсека.

Положение попытался исправить Киссинджер, обратившийся к Брежневу с просьбой лично вмешаться в ситуацию с провокационным Указом, подрывающим советско-американские отношения. Брежнев дал указание КГБ и МВД, не отменяя де-юре Указ, де-факто перестать взимать плату за эмиграцию. Однако вскоре он узнал, что его указание не выполняется, т. е. саботируется, и он вынес этот вопрос на заседание Политбюро 23 марта 1973 г. Части стенограммы уже опубликованы, поэтому здесь ограничусь кратким изложением.

В ответ на жёсткую критику генсека, направленную главным образом на Андропова, тот оправдывался и выкручивался. Казалось бы, после разноса исполнительный и не отличавшийся смелостью по отношению к начальству Андропов должен был бы «команду исполнять бегом». Ничего подобного, дело шло ни шатко, ни валко. Неудивительно, что Брежнева в США встретили антисоветскими акциями. Американская сторона была крайне раздражена тем фактом, что советское руководство не смогло решить проблему. Трещина в отношениях приобрела такие масштабы, что стало ясно: простой отменой провокационного Указа дело уже не поправишь. «Афганская эпопея», за которой тоже стоял Андропов, окончательно добила разрядку. Впрочем, активно добивали её и с противоположной стороны.

Вот что интересно: после того как советско-американские отношения в середине 1970-х годов были испорчены, КГБ спокойно увеличил число выезжающих евреев. Значит ли всё это, что Андропов был предателем, как склонен полагать Ларуш? Думаю, нет. Логичнее предположить другое. По-видимому, Андропов действовал в интересах той части советской верхушки, которая либо стремилась к более жёсткому курсу по отношению к США, либо (более сложный ход) «рубила концы» в отношениях с определённой частью американских формальных и неформальных политических групп, ориентируясь на другую часть и срывом отношений косвенно выводила их на первый план. В 1971 г. угрозой импичмента Никсона и его уходом закончился ползучий переворот в Америке, который начался убийством Кеннеди и благодаря которому США из преимущественно государства превратились преимущественно в кластер ТНК и в финансовый олигархат. В связи с этим логично предположить, на какого контрагента работала группа, оператором которой выступал Андропов (именно оператором – на самостоятельную фигуру он не похож).

Необходимо также помнить, что от советско-американского разрыва выиграла Великобритания и ориентировавшаяся на неё часть американских элит. В послевоенный период США и СССР вместе гробили Британскую империю и преуспели в этом. В 1960-е годы британцы начали воссоздавать свою империю на финансовой основе, и здесь СССР подыграл уже Ротшильдам, поучаствовав в создании евродоллара. Затем, в начале 1970-х годов, СССР играет уже с Рокфеллерами в нефтяные игры – и опять преуспевает, ставя под угрозу воссоздаваемую британцами с помощью Китая неоимперию. С начала 1970-х годов «китайскую карту» начинают разыгрывать США, Рокфеллеры; кольцо вокруг возрождающегося подобно Фениксу «невидимой» британской неоимперии начинает опять сжиматься, и срыв советско-американского сближения для неё становится вопросом жизни и смерти.

Представлял ли Андропов в советском руководстве тех, кто считал, что нужно играть с британцами против американцев или же была выбрана такая игра с американской элитой, которая оказалась на руку британцам, – мы этого не знаем и, скорее всего, не узнаем никогда. Впрочем, как говорили древние, даже самый тонкий волосок отбрасывает тень. В любом случае Андропов руководствовался не общегосударственными интересами, а интересами своего ведомства и определённого сегмента советской верхушки, планировавшей иной вариант сближения с Западом, чем разрядка напряжённости на государственном уровне. Ларуш неправ в отношении Андропова – всё сложнее. Фактом, однако, остаётся то, что действия Андропова стали одним из факторов разрушения СССР. Едва ли «ЮВ» стремился к этому, но – «нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся». Особенно, когда мы не знаем, кто это «слово» вдувал в уши главы КГБ. В любом случае, независимо от того, кто за ним стоял, чья злая воля подгоняла его, Андропов – фигура зловещая и мутная одновременно (кстати, мутным человеком называл Андропова в узком кругу Брежнев). Был ли сам Андропов игроком? Ситуационно – возможно. Однако и по особенностям карьеры, и по характеру он был не столько игроком, сколько исполнителем. Ему вряд ли пришлись бы по вкусу почти есенинские строки русского поэта П. Васильева:

Создаётся впечатление, что Андропов играл, имея некие представления и об «игроках», а возможно, и о «хозяевах игры». А вот В.А. Крючков не знал и потому заигрался и перехитрил самого себя. То, что на самый верх системы в 1980-е годы вышли такие люди как Крючков, Горбачёв, Лигачёв, Ельцин, Рыжков, В. Медведев и другие того же сорта и разлива свидетельствует о серьёзной системной не деградации даже, а о дегенерации. Она охватила не только «красненьких», но и «зелёненьких» – всех этих референтов, «советников вождей». Достаточно почитать писания черняевых-грачёвых-бовиных-бурлацких, чтобы увидеть всю степень узости мышления и низкий профессиональный уровень их авторов; воистину – слепые поводыри слепых. Деградационный аттрактор, сменивший застойно-плоскостной, выталкивал наверх всё менее качественный социальный и человеческий («антропологический») материал, который, попав в центроверх системы, ещё более усиливал и ускорял её деградационную эволюцию, активно подталкиваемый западными подельниками, которые в определённый момент превратились в кураторов. Но вернёмся в 1987 г.

Не успел отгреметь скандал с Рустом, как в июне 1987 г. в Москве собрался пленум ЦК КПСС. Принятые на нём решения по экономике были таковы, что их реализация и принятые в соответствии с ними постановления обвалили советскую экономику, а вместе с ней – Советский Союз. На основе решений пленума, как отмечает Н.И. Кротов, было принято 11 постановлений, проведена реформа Госплана, подрывающая это ведомство, практически уничтожен Госснаб, разбалансирована банковская система. И здесь, на пленуме завидную активность проявил не имевший отношения к экономическим вопросам секретарь ЦК по идеологии Яковлев. К экономическим вопросам не имел, а к вопросам разрушения СССР – имел, самое прямое, непосредственное. По осени, к концу года, в результате принятых пленумом решений в СССР началось то, что хорошо описывается следующим четверостишием А.С. Пушкина:

Отметился Яковлев и активностью в отношениях Центр – республики, т. е. реально в развале Советского Союза. В 1988 г. он съездил в Латвию, где одобрил по сути уже наметившиеся сепаратистские действия части местных властей. Другую часть, неготовую отрывать республику от СССР, ломал через колено из Москвы Горбачёв, по сути требовавший от самих руководителей создания «демократического» народного фронта, который и слепили отчасти из сексотов и осведомителей КГБ, отчасти – из связанных с западными спецслужбами диссидентов и полудиссидентов. Так же было и в других республиках, где сексоты КГБ по команде из Москвы создавали народные фронты. А это значит, что в 1988 г. подготовка к разрушению СССР вступила в финальную стадию. Об этом говорит и следующее: не позднее начала декабря британские разведчики в порядке «обмена информацией» довели до сведения своих советских контактёров, что СССР будет распущен, как конкретно – до конца ещё не решено, но три прибалтийские республики точно уходят. Деятельность Яковлева в 1988 г. именно на прибалтийском направлении – одно из доказательств реализации советско-западного (западно-советского) Плана Игры, в котором Горбачёву, как в старом польском преферансе, была отведена роль болвана, на которого повесят проигрыш и заставят платить по счёту.

И опять всё тот же 1988 год. Осенью пленум ЦК КПСС перебросил Яковлева на международные дела (доказал свою пригодность); в том же году он становится ещё и председателем Комиссии Политбюро ЦК по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930-1940-х и начала 1950-х годов. Под видом десталинизации начинается решающая, финальная атака на уже и так основательно расшатанные скрепы советской системы. Вместе со Сталиным начинают громить Ленина; если раньше именем последнего прикрывали развенчание Сталина, то теперь «сталинизм» стал трактоваться как логическое развитие «ленинизма» и вообще коммунизма. Ситуация в 1988 г. изменилась, и можно было уже проявлять меньше осторожности, чем в 1986 г., когда Яковлев говорил об «обновлении социализма» как главной цели перестройки. «Я говорил про обновление социализма, а сам знал, к чему дело идёт», – скажет он в интервью «Независимой газете» (2 декабря 2003 г.). Уже после 1991 г. со сброшенной маской Яковлев будет выдавать следующие сентенции: «Политические выводы марксизма неприемлемы…»; «большевизм – социальная болезнь XX века»; в 2005 г. страна стала лучше, чем 15 лет назад (т. е. в 1990-м; а кто довёл страну до состояния 1990–1991 гг. – не Яковлевы ли?); проигрыш СССР в Холодной войне – «общая победа, прорыв к цивилизованному сообществу государств, которое можно выстроить в мировом масштабе». Уж не мировое ли правительство имеет в виду «прораб перестройки», ведь он – карьерный раб мировой олигархии? Логика проста: сорвалась цековская карьера (из-за критики русских патриотов в литературе), буду делать карьеру с другими хозяевами и поквитаюсь и с коммунизмом, и с тысячелетней Россией. Уже в 1988 г. возникли подозрения в том, что Яковлев если не прямой агент западных спецслужб, то как минимум агент влияния.

Ушедший от нас в этом (2017) году легендарный начальник нелегальной разведки СССР генерал-майор Ю.И. Дроздов в одном из интервью подтвердил, что Яковлев был в списке агентов западного влияния, переданных председателем КГБ СССР Крючковым Горбачёву. На предложение Крючкова поставить вопрос о Яковлеве на Политбюро, Горбачёв, по словам Крючкова, ответил: «Вот ты и скажи об этом». Крючков, всю жизнь привыкший всё делать с оглядкой на начальство, не осмелился.

Когда Яковлев стал западным агентом влияния в широком смысле этого слова? В Канаде? Возможно, это был финал превращения. Началом могла быть (не настаиваю) стажировка в Колумбийском университете (США) в 1958–1959 гг., которую, кстати, он проходил вместе с О. Калугиным, уже в 1990-е бежавшим в США. Лекции Яковлеву читали весьма серьёзные и непростые люди; сам он особенно выделял Д. Трумэна (один из авторов концепции политического плюрализма, за который в конце 1980-х годов будет ратовать сам Яковлев), Ф. Кеннана (автор доктрины сдерживания коммунизма; автор знаменитой «длинной телеграммы», отправленной им в начале января 1946 г. президенту Трумэну – некоторые считают это началом Холодной войны), Ф. Мосли (активный идеолог Холодной войны). Логично предположить, что в Москву Яковлев вернулся если не с промытыми мозгами, то, по крайней мере, с большими сомнениями по поводу коммунизма, советской системы и вообще России.

После разрушения СССР Яковлев, по-видимому, с чувством глубокого удовлетворения уходит в тень – он сделал своё дело и теперь можно без опаски рассказывать, как с очень давнего времени работал на разрушение коммунизма. Это как в «Золотом ключике» лягушонок говорит о том, что одна пойманная Дуремаром пиявка насосалась столько крови, что начала болтать. Наболтал Яковлев, да и другие его подельники немало: это надо изучать, чтобы хорошо знать и понимать, как работает Враг – внутренний («похуже Мамая будут – свои», ведь предают только свои) и внешний.

В 1992 г. Яковлев становится вице-президентом «Горбачёв-фонда»; с 1998 по 2001 г. он – почётный председатель Совета директоров АО «Общественное российское телевидение» (какое телевидение – такие и председатели, и наоборот); на всех этих должностях Яковлев не устаёт призывать к суду над коммунистическим режимом; затем организует собственный «Фонд Александра Яковлева», которым руководит до самой смерти в 2005 г. В год смерти Яковлев успел подписать обращение, в котором призывал международное правозащитное сообщество признать М. Ходорковского политическим заключённым – по-видимому, это была его последняя общественно-политическая акция. Символично.

Показательно и символично и то, что похоронен Яковлев всё-таки не на Новодевичьем, а на Троекуровском кладбище. Не менее показательно, что Чужие, т. е. Запад, щедро наградили Яковлева – куда там Плохишу с корзиной печенья и бочкой варенья. Яковлев получил Большой офицерский крест ордена «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия», «За заслуги перед Республикой Польша», аналогичные ордена от русофобских «прибалтийских карликов» Латвии, Литвы, Эстонии. К сожалению, подсуетилась и РПЦ: в 1997 г. наградила «прораба перестройки» «Орденом Сергия Радонежского» III степени. Что же получается: какова церковь, таковы и орденоносцы? Вот только за Сергия Радонежского обидно – не заслужил он такого марания своего имени, ну да к святому не пристанет.

И вот ведь что поразительно: русский мужик из центральнороссийской глубинки, родившийся в 1923 г. в деревне Королёво Ярославской губернии, оказался русофобом похлеще, чем Бжезинский или какие-нибудь (понизим планку) сванидзы-венедиктовы-гозманы-сытины и имя им легион. Этот легион так же ненавидит Россию и русскость, как проявивший себя ещё статьёй 1972 г. Яковлев. Благодаря и ему в том числе «легионеры» свою русофобию могут демонстративно не скрывать, даже бравировать ею. Ну что же, как мы знаем, возмездие приходит неожиданно и редко когда оно бывает без вины – в широком смысле слова. Яковлев возмездия избежал; впрочем, разве не возмездие, по крайней мере, кармически, – жить предателем, быть проклятым как отступник и знать об этом? Будем надеяться, что его наследникам повезёт меньше и настанет расплата, помимо прочего, за антиисторизм, причём, не тот, о котором писал Яковлев, а настоящий, на который он и ему подобные работали и работают. История, особенно русская, не всегда вершит справедливость, но уж если вершит, то очень часто по полной программе, так сказать, заподлицо – так, чтобы мало не показалось. И чтобы мало не показалось, надо знать Врага, надо знать, какие силы прошлого выковали цепи настоящего – это необходимое условие побед в битвах будущего. Достаточное условие – воля к Победе.