В школу я явился за пять минут до звонка, в форме, тщательно выглаженной мамой, новых кроссовках и с кожаным портфелем под мышкой. Наверно, впервые за последний год тот был не пустым или набитым всяким мусором, а хранил учебники и тетради. Ощущение от возвращения в школу было необычным, но мне понравилось.

На входе дежурные проверяли наличие сменной обуви у учеников, но сделали вид, что меня не заметили. Да, я её не брал, потому что просто не хотел. Начать учиться и завязать с криминалом — это одно, но подчиняться тупым правилам я не собирался. На улице уже месяц как сухо и никакой грязи, так нафига таскать лишнюю тяжесть. Так что, нагло ухмыльнувшись дежурным, старавшимся на меня не смотреть, я прошёл в здание, поднялся на третий этаж и зашёл в класс, швырнув портфель на заднюю парту.

— Ты гляди, Чобот, как настоящий, — удивился Ерёмин Ромка, наш лидер комсомольской ячейки, активист и один из пяти Юниоров в классе, которого посадили за соседнюю парту, чтобы он меня контролировал. — А я слышал, тебя таки отправили по этапу.

— Брешут, — я потянулся и зевнул. — Это происки завистников.

— Какие у тебя завистники, Чобот? — рассмеялась Машка Полякова, сидящая передо мной. — Чему там завидовать-то можно? Что ты из ментовки не вылезаешь? Или что тебя их школы скоро выпнут со справкой?

— Как чему, — удивился я, не обращая внимания на издевательства. — Умищу, конечно. Я ж почему не учился, потому что вас жалко было. Чтобы вы на фоне моей гениальности не казались полными бездарями.

Теперь от смеха покатились не только эти двое, но и большинство, кто слышал мои слова. Точнее, многие старались скрыть, что смеются надо мной, фыркая в кулаки, но я-то видел, что происходит. И если раньше меня бы это дико выбесило, и я, не задумываясь, кинулся бы в драку, ну и опять получил, само собой, потому как против Юниора у меня не было никаких шансов, то сейчас даже посмеялся вместе со всеми.

— Ты какой-то не такой, Чобот, — удивлённо осмотрел меня Роман. — Реально, что ли, в СИЗО из тебя человека сделали? А ещё говорят, менты у нас плохо работают.

— Да не был я в СИЗО, — я поморщился. — Кто такую херню городит? Что приняли меня, да, было, ночь в нулёвке отсидел. Но потом разобрались, отпустили и даже извинились.

— Ты прям сегодня юморист, — согнулась пополам от хохота Машка, которая тоже была Юниором и меня ни капли не боялась, учитывая её занятия тхеквондо. — Штепсель без Тарапуньки просто. Может, номер какой исполнишь на концерте в честь Первомая? А то нам как раз от класса не хватает. И облажаться нельзя, говорят, космонавты приедут. Ром, правда или брешут?

— Правда, — послышался голос с первой парты и все повернулись к первой красавице класса Софии Сикорской, комсомолке, спортсменке, тоже Юниору и дочке родителей гэбистов. — Я от Натальи Юрьевны слышала. Но концертную программу, скорее всего, урежут, чтобы было время с ними пообщаться, так что не торопитесь с остальными номерами. Да и вряд ли Чеботарёв сумеет сделать что-то достойное. Не в этой жизни. А показывать космонавтам сценки из жизни городской шантрапы директор не позволит.

— Не любишь ты меня, Софочка, — я ехидно улыбнулся. — А ведь я, может, натура чувственная, творческая. А ты прямо на лету все душевные порывы в клочья рвёшь.

— А за что тебя любить? — удивилась беловолосая красавица, от такого заявления даже повернувшаяся ко мне. — Ты хулиган, вор и пьяница, пена человеческая. Прыщ на теле нашего социалистического общества. Как по мне, тебя давно надо на зону упечь, чтобы другим жить не мешал, но с тобой носятся, нянчатся, перевоспитывают.

— А ты, значит, не веришь, что человек может измениться? — меня вдруг такое зло взяло, что я, сжав кулаки, скрипнул зубами. — Или любой, кто хоть раз оступился, не достоин с тобой даже на одном гектаре гадить? Конечно, хорошо быть святее папы римского, когда тебя с самого детства оберегают, охраняют, учат, воспитывают, сопельки утирают. Возят в школу и из школы. Водят на кружки и секции, кормят, всё что угодно покупают, лишь бы доченька училась. А те, кому каждую кроху буквально выгрызать приходится, на двух работах корячиться, для тебя уже не люди, да?!

— Чобот, осади! — нахмурился Ерёмин. — Чего разошёлся?

— Да нет, пусть говорит, — поднялась София. — Пусть расскажет про трудное детство, деревянные игрушки. Как он недоедал, поэтому и воровать пошёл. Только вот все мы знаем, что не было этого. А ты просто бандит, трусливый и мерзкий, покрывающий свою гнилую натуру сказками про нужду.

— Ах вот в чём дело! — я зло рассмеялся. — Принцесса привыкла жить в высокой башне со сторожевым драконом и не верит, что в нашей стране, почти построившей коммунизм, бывают бедные люди! Я-то думал, что ты просто надменная сука, а ты ещё и наивная надменная сука. Надо же, какой конфуз. Так вот детка, хочешь совет? Сходи посмотри, как живут обычные люди. Не партийная номенклатура, сотрудники комитета или менты в высоких чинах. А простые рабочие. Те, кому не повезло родиться с золотой ложкой в заднице!

— Чобот, ты меня достал!!! — надо мной навис Ромка, буквально кипевший от злости. — Закрой пасть, или я…

— Что ты? — я поднялся, легко сбрасывая его руку с плеча. — Хочешь по морде получить? Так давай!

— Что происходит?! — в этот момент в класс вошла Людмила Петровна, наш учитель по алгебре и геометрии. — Чеботрёв! Ты опять хулиганишь?! Тебя давно к директору не вызывали?! Что за драку ты тут устроил?!

— Ну что вы, Людмила Петровна, какая драка? — я улыбнулся и поправил воротник пиджака Ерёмина. — Мы просто спорили о неоднозначности семантики в стихах Фета.

— Как будто ты его читал, — фыркнула женщина, сбитая с толку моей фразой и тем, что я не проявлял агрессии. — Садитесь! Сегодня мы продолжаем изучение тригонометрических функций. Открывайте учебники. Упражнение номер восемьсот тридцать два. А к доске его решать пойдёт… есть желающие? Чеботарёв! Урок только начался, а ты уже выйти хочешь?

— Эм… нет, — я немного опешил от вопроса.

— А чего тогда руку тянешь? — ещё сильнее разозлилась учительница.

— Хочу решить задачу, — я пожал плечами. — Разве вы только что не спросили, кто желает?

— Семён, чего тебе надо? — тяжело вздохнула Людмила Петровна. — Почему ты просто не можешь дать мне спокойно провести урок? Почему тебе обязательно надо всё испортить?

— Да я ничего не хочу портить, просто хочу решить задачу и получить хорошую оценку! — оскорблённый необоснованным наездом, я тоже повысил голос. — Что за дискриминация? Я что, не имею права отвечать на уроках?!

— Имеешь, — зло сжала зубы математичка. — Хорошо, иди к доске. Но учти, если ты опять устроишь какую-нибудь из своих выходок, я тебя за год не аттестую! Меня уже достало с тобой нянькаться! Вылетишь со справкой!

— Договорились, — я поднялся и небрежной походкой направился к доске, под удивлённым взглядом всего класса. — Так, чего там у нас… тригонометрия… Ага, это будет вот так.

Когда я начал писать, одноклассники ещё перешёптывались и смеялись, ожидая моей неудачи, но чем дольше я это делал, тем тише становилось в классе. Дописывал я уже в мёртвой тишине, казалось, все даже дышать перестали. Только мел скрипел по доске, когда я вырисовывал очередную тригонометрическую функцию.

— И вот так! — закончил я, поставив жирную точку. — Выражение упрощено! Готово!

— Чеботарёв! — сурово уставилась на меня Людмила Петровна. — Кто тебе решил задачу?!

— В смысле? — от такого вопроса я завис, не понимая, что от меня хотят. — Как кто? Я сам решил.

— Не беси меня, Чеботарёв! — повысила голос математичка. — Как ты узнал, что я будут спрашивать?

— Так вы сами сказали, какой пример делать, — я недоумённо пожал плечами, а потом до меня дошло. — А, вы хотите сказать, что я заранее знал ответ? Так давайте я другой какой решу, без проблем.

— Что ж, Чеботарёв, — почему-то злости в голосе учительницы только прибавилось. — Как хочешь. Но учти, если не решишь, я пойду к директору и подниму вопрос о твоём исключении из школы! Больше терпеть эти издевательства я не намерена!

— Как хотите, — вернул я её слова. — Какой номер задачи?

— Я сама тебе условия напишу, — Людмила Петровна схватила тряпку, яростно стирая мои каракули, а затем заскрипела мелом по доске, да так, что половина класса принялась морщиться. — Вот! Действуй!

Я принялся разбирать условия задачи. Она была куда сложнее той, что я только что решил, и далеко не всё было в учебнике. Ну, или я вчера это просто не нашёл. Пришлось копаться в старых школьных воспоминаниях, выискивая решение и постепенно что-то начало проясняться, но мне требовалось время. Только вот Людмила Петровна ждать не собиралась.

— Ну, я так и думала, — с довольной улыбкой она села на место и подвинула к себе журнал. — Что ж, Чеботарёв, можешь собирать вещи, я…

И в этот момент я шагнул к доске, начав писать. Класс и математичка замерли, глядя на корявые буквы, появляющиеся из-под мела, но шокировал их не мой почерк, а то, что решение было верным. Даже училка, дёрнувшись было, застыла, с открытым ртом наблюдая, что я пишу. А мне приходилось несладко. Мозги кипели от непривычного напряжения, последний раз задачи по тригонометрии я решал лет эдак тридцать назад. Но, пусть пару раз ошибившись, тут же сам исправив неточности, я закончил задачу и отошёл в сторону, утирая трудовой пот.

— Чеботарёв… Семён, — шок у Людмилы Петровны был так велик, что она, наверно, впервые за последние два года назвала меня по имени. — Но как?!

— Просто я гений, — я скромно опустил глаза и шаркнул ножкой. — Но раньше этого не показывал. Не хотел травмировать хрупкую психику моих одноклассников.

— Понятно, — правда, лицо математички выражало совсем другие эмоции, но она справилась с собой. — Садись, четыре.

— Премного благодарен, — я отвесил шутовской поклон и уже направился было на своё место, когда дверь кабинета распахнулась и влетела наш завуч Аделаида Закировна. Класс дружно вскочил на ноги.

— Садитесь! — та небрежно отмахнулась от детей и тут же уставилась на меня, единственного, оставшегося стоять. — Чеботарёв!!! Ты что опять натворил?!! Срочно к директору!!! Быстрее!!! Да оставь ты портфель, он тебе может больше не понадобиться!

Я пожал плечами и, бросив вещи, направился к выходу, провожаемый пятью десятками глаз. Почему меня вызывали, я не знал, но причин могла быть масса. Например, всплыло что-то из прошлого. А там уж было, за что меня не просто к директору вызвать, а сразу на зону отправить. Нет, в изнасилованиях или не дай бог убийствах я замазан не был. Но и «подвигов» поменьше хватало, чтобы срубить на взлёте мою новую жизнь.

— Что, допрыгался, Чеботарёв? — немного злорадно протянула Аделаида Закировна, буквально волоча меня по коридору. — А я говорила, отольются кошке мышкины слёзки! Говорила, Чеботарёв, будь человеком или закончишь на зоне! И была права! Что же ты такое натворил, что за тобой из КГБ приехали?

— О Господи, — я не сумел сдержать облегчённого вздоха. — А я-то думал, голову ломал. Уже накрутить себя успел. А что натворил, сказать не могу, подписку давал.

— Ты серьёзно? — замерла, открыв рот, завуч. — Ты… да ты… Ну, Чеботарёв! Пошли быстрее!

В кабинете директора нас уже ждали. Правда, не тот, кого я рассчитывал увидеть. Вместо Тихомирова на стуле с чашкой чая в руке сидел незнакомый мужик лет сорока, но глаза выдавали в нём чекиста. Такие же, как у капитана, цепкие и пронзающие. Стоило мне войти, как он поднялся с места, с улыбкой шагнув мне навстречу.

— А вот и наш герой! — мне крепко пожали руку и хлопнули по плечу, под абсолютно обалдевшим взглядом завуча и директора. — Орёл! Иван Сидорович, вон какого молодца воспитали!

— Да уж, — директор криво улыбнулся и вытер пот со лба. — Семён у нас ещё тот… молодец.

— Оступиться может каждый, — не прекращая смотреть мне в глаза, заявил чекист. — Главное, чтобы человек осознал свои ошибки и встал на путь исправления. Так ведь, Семён?

— Конечно, — я смело выдержал взгляд. — Что было — то в прошлом. Можно сказать, я жизнь заново начал.

— Так держать! — ещё раз хлопнул меня по плечу чекист и, отпустив наконец руку, повернулся к столу, чтобы взять с него какую-то бумагу. — От лица Комитета Государственной Безопасности Семён Павлович Чеботарёв за помощь в поимке опасного преступника и спасение жизней граждан Союза Советских Социалистических Республик награждается почётной грамотой и путёвкой в пионерский лагерь «Артек»! Держи! Заслужил!

— Эм… спасибо… — от новостей я немного подзавис. — Служу трудовому народу!

— Ну, я же говорил — орёл!!! — рассмеялся чекист, которому вторили совершенно обалдевшие директор с завучем. — Побольше бы таких! Мы бы давно уже задавили капиталистическую гадину!

— Обязательно задавим, — я улыбнулся в ответ. — Сокрушим экономически, докажем, что советский строй безальтернативен и ведёт в будущее, тогда как капитализм подвержен самовырождению. Вон у них даже гомосексуализм убрали из рейтинга психических заболеваний.

— Чеботарёв!!! — тут же среагировала Аделаида Закировна. — Думай, что говоришь!

— А что такого? — поднял я на неё честные и невинные глаза. — Почему у них, если человек считает, что он собака, его лечат, а если мужик считает себя бабой — то нет.

— Чеботарёв… — теперь завуч не кричала, а шипела, брызгая слюной.

— А ведь парень абсолютно прав! — снова хлопнул меня по плечу чекист. — Запад загнивает, задыхается от извращений, наркотиков и бездуховности! Рабочий человек там загнан в стойло, над ним измываются, его грабят и убивают! И мы обязательно освободим его, скинем ярмо тысячелетнего рабства!

— И всё это под руководством Коммунистической партии Советского Союза и лично товарища Сталина! — я решил поддержать стихийную политинформацию. — И товарища Маленкова, конечно же.

— Кхм… — закашлялся, сбившись с мысли, комитетчик и ожёг меня внимательным взглядом. — Ладно, оставим агитацию. Но мыслишь ты в правильном направлении. Ах да, чуть не забыл. С этого дня ты официально признан Юниором. Илья Демидович все бумаги оформил. Так что держи. Носи с гордостью!

— Спасибо! — я принял из рук мужчины коробочку, в которой оказалась серебряная звезда Юниора и удостоверение. — И товарищу Тихомирову тоже.

— Передам, — усмехнулся чекист. — Он, кстати, просил напомнить, что тебя ждут в секции. Так что не подведи.

— Буду обязательно! — это тоже было хорошей новостью. — Спасибо ещё раз.

— Пожалуйста, — улыбнулся так и оставшийся безымянным комитетчик. — Ну, на этом у меня всё. Я пойду, а то дела.

— Может, пообедаете? — засуетился директор. — У нас в столовой хорошо готовят.

— Рад бы, да некогда, — отказался чекист. — Семён. Рад был познакомиться. До свидания, товарищи.

— До свидания… — нестройным хором протянули мы ему вслед, а как только дверь захлопнулась, я попал под перекрёстный огонь чужих взглядов. — Чего?

— Ну, Чеботарёв… — Иван Сидорович без сил плюхнулся в кресло. — Вот как, как ты умудряешься во всё это влипать? Ладно ты был хулиганом, мы уже понимали, чего то тебя ждать. А сейчас что? Кто ты на сей момент?

— Обычный школьник, — я пожал плечами, пристёгивая на пиджак звезду. — Просто попал в нужное время в нужном месте и сделал, что смог. И да, я изменился. Больше никакого криминала. Так я пойду?

— Ох не верю я этому, Семён, — тяжело вздохнул директор, но потом махнул рукой. — Иди уже.

— Погоди!!! — тут же среагировала Аделаида Закировна. — Грамоту давай сюда! Повесим на доску почёта!

— А давайте завтра? — я не собирался ничего отдавать. — Я хоть маме покажу, а то она так не поверит.

— Чеботарёв! — начала было завуч, но директор её оборвал.

— Да пусть идёт уже, — он принялся копаться в ящике стола и вынул оттуда пузырёк с валерьянкой. — Завтра повесим. Иди уже, Семён, а то меня точно Кондратий хватит. И на глаза мне не попадайся. Хотя бы сегодня.