Четыре дня пришлось прождать Яну Олислагерсу в Ронвальском замке. Он каждый день настаивал приступить к перенесению останков.

– Нет, сегодня нельзя, – возражал граф. – Разве не видишь, как пасмурно небо? – Все положения завещания Станиславы выступали для него чем-то священным.

Наконец к полудню пятого дня просветлело. Фламандец напомнил графу о том, что пора исполнить волю умершей, и тот сделал необходимые распоряжения. Никто из слуг не должен был покидать замка, только старый садовник и два его помощника получили наказ взять с собой заступы и пойти с графом.

Они прошли через парк и обогнули тихий пруд. Яркие лучи солнца падали на дранку часовни, играли в листве белоствольных берез и отбрасывали трепещущие тени на гладкие мощеные дорожки. Когда все собрались в часовне, граф слегка смочил пальцы в святой воде и перекрестился. Слуги подняли одну из тяжелых каменных плит и спустились в склеп – там стояли в ряд по обе стены большие красные урны с гербами графов д’Ольтониваль. Они были закрыты высокими «коронами», и на горлышке каждой урны висела на серебряной цепочке тяжелая медная дощечка с именем и годами жизни покойного.

Позади этих урн стояло несколько пустых. Граф молча указал на одну из них, и слуги вынесли ее из склепа. Покинув часовню, процессия двинулась среди могил, над которыми шелестели березовые ветки. Здесь пребывало десятка полтора широких каменных плит с именами верных слуг графской фамилии, покой которой они, казалось, берегли и за гробом. Только на могиле графини не было каменной плиты; на ней пышно цвели многие сотни темно-пурпурных роз.

Садовники осторожно приступили к работе. Глубоко окопав большие куски дерна, они вынимали его вместе со всеми пустившими корни розами и откладывали в сторону – к принесенной урне. Фламандцу показалось, что они содрали с могилы слой живой кожи, а красные розы, упавшие на землю, напомнили ему капли крови.

Обнажился сырой чернозем, и садовники принялись выкапывать гроб. Олислагерс взял графа за руку:

– Пойдем-ка погуляем, пока они работают.

Но граф отрицательно покачал головой. Он не хотел ни на одно мгновение отходить от могилы. Его друг ушел один. Он прошел вдоль берега пруда, время от времени снова возвращаясь под березы. Яну казалось, что садовники работают необыкновенно медленно, минуты ползли одна за другой с неимоверной леностью. Он пошел во фруктовый сад, там нарвал ягод смородины и крыжовника, потом стал искать на грядках позднюю землянику.

Когда Ян вернулся к могиле, то увидел, что двое слуг по плечи стоят в могиле; теперь дело шло быстрее. У них в ногах стоял гроб, очищенный от последних остатков сырой земли. Это был черный ящик с богатыми серебряными украшениями, но серебро давно уже почернело, а дерево превратилось в липкую труху в теплом и сыром климате. Граф принес большой белый отрез шелка и препоручил его старому садовнику: в него тот должен был собрать все кости.

Двое слуг, стоя в зеве могилы, стали отвинчивать крышку гроба; раздался режущий ухо скрип. Большая часть винтов свободно выходила из сгнившего дерева, их можно было вынуть пальцами. Покончив с преградой, работники слегка приподняли крышку, подвели под нее веревки и перевязали ее. Один из них вылез из могилы и помог старому садовнику поднять ее. По знаку графа старый садовник снял белый покров с тела покойницы и еще один маленький платок, который закрывал только голову.

Под ним лежала Станислава д’Асп – совершенно такой же, какой была на смертном одре. Длинный кружевной саван, покрывавший все тело, казался сырым; его покрыли пятна цвета ржавчины и тьмы. Но тонкие руки, точно восковые, были сложены на груди и крепко держали распятие из слоновой кости. Лицо изменилось не больше того распятия – мертвая лежала окостенело, не как спящий и дышащий человек, но ничто в ней не производило и впечатления смерти. Она имела вид восковой куклы, вылепленной рукой мастера. Ее губы, чуть нарумяненные, как и щеки, кривила легкая усмешка, а кончики ушей, точно две капли мутной росы, украшала пара крупных жем чужин.

Жемчуг тот был мертв[20].

Граф схватился за ствол березы; затем тяжело опустился на бугор вырытой земли…

Ян Олислагерс быстро соскочил в могилу. Он наклонился и слегка постучал ногтем по щеке покойницы. Послышался нежный, тихий звон, точно он прикоснулся к старому севрскому фарфору.

– Выйди оттуда, – воскликнул граф, – что ты делаешь там?

– Я установил, что пражская фарфоровая эмаль твоей графини – превосходная вещь; ее можно порекомендовать каждой кокетке, которой захочется до восьмидесяти лет играть роль Нинон де Ланкло[21]! – Голос фламандца звучал резко, почти гневно.

Граф встал на самом краю могилы:

– Не смей так говорить! Во имя всех святых, неужели ты не видишь, что женщина эта сделала ради меня? И ради тебя также – ради нас обоих! Она хотела, чтобы мы увидели ее еще раз – неизменно прекрасной и после смерти!

Ян Олислагерс стиснул зубы. С трудом подавив в себе негодование, он удержался от едких комментариев и возражений, обронив только:

– Что ж, теперь мы видели все. Опустите же, люди, крышку гроба, да засыпьте, как встарь, ее могилу…

Граф, вне себя, горячился:

– И это говоришь ты – над прахом этой женщины? Той, чья любовь пережила смерть!

– Любовь? Это ненависть, как по мне!

– А я скажу – любовь! Она была святой…

– Это была самая низкая тварь во всей Франции! – выкрикнул фламандец.

Граф вскрикнул, схватил заступ и замахнулся на него. Но раньше, чем обрушился роковой удар, садовники схватили его за руки.

– Пустите меня, – ревел он, – пустите!

Фламандец остался совершенно хладнокровным.

– Подожди немного, – сказал он. – Сейчас, если захочешь, можешь убить меня. – Он наклонился, расстегнул пуговку у ворота и сорвал саван с покойницы. – Ну, Венсан, гляди сюда!

Граф обомлел. Обнажились хрупкие руки, нежная шея, белая грудь красавицы. Уста ее улыбались, точно зовя к новым брачным утехам… Он опустился на колени у могильного края, сложил руки и закрыл глаза.

– Святой Боже, – пробормотал граф, – благодарю тебя за то, что ты дал мне еще раз насладиться этим зрелищем!

Ян Олислагерс вновь покрыл саваном мертвое тело и вылез из могилы.

– Пойдем, Венсан, – сказал он, положив руку на плечо друга. – Вернемся в замок.

Граф покачал головой:

– Ступай, если желаешь. Я должен перенести ее останки.

Фламандец крепко сжал его руку:

– Очнись же наконец, Венсан! Неужели ты все еще не понимаешь? Каким же образом ты хочешь сделать это – перенести ее останки?

Граф изумленно уставился на него.

– Посмотри, – Олислагерс указал на урну, – вон стоит твоя емкость – видишь, какое у нее узкое горлышко? А здесь лежит – вся, целиком, – твоя графиня…

Венсан д’Ольтониваль побледнел.

– Я должен похоронить ее, – беззвучно прошептал он.

– Но ты не можешь выполнить этого.

– Я поклялся, – слова графа продолжали звучать глухо, – поклялся, что перенесу ее останки. Я обязан сегодня же, до захода солнца, водворить все, что от нее осталось, в урну и перенести в часовню. Так написано в ее завещании. Я поклялся на распятии исполнить ее волю.

– Но, черт возьми, ведь ты же не можешь сделать этого, не можешь!

– Я должен! Я присягнул – два раза!

– Хоть сто тысяч раз – ничего не выйдет! Если не искромсать ее на тысячу кусков…

Граф вскрикнул, пальцы его судорожно впились в локоть друга.

– Что? Что ты сказал?

Фламандец ответил мягко, точно оправдываясь, что такое богохульство родилось в его мозгу:

– Ну да, иначе сделать это невозможно. Таково было ее намерение. Этого-то она и добивалась своим завещанием. – Олислагерс снова положил руку на плечо друга. – Прошу тебя, Венсан, уйдем теперь отсюда.

Граф дал себя увести, точно пьяный. Но он прошел всего несколько шагов. Затем он остановился, отстранив друга. Едва разжались его стиснутые зубы, как он тихо молвил:

– Таково было ее намерение – значит, оно должно быть исполнено. Я поклялся.

Ян Олислагерс понял, что ему остается замолчать: слова бесполезны.

Граф повернулся, ища глазами солнце, заходящее на западе.

– До заката! – воскликнул он. – Нужно поторопиться!

Граф подошел к садовнику.

– Есть у тебя нож?

Старик вынул длинный нож из кармана.

– Наточен?

– Да, граф.

– Ступай же и разделай ее.

Старик с изумлением уставился на графа. Поколебавшись несколько, он произнес:

– Нет, граф, я не смогу.

Венсан обратился к двум помощникам садовника:

– В таком случае, сделайте это вы!

Но слуги продолжали стоять, опустив глаза и не двигаясь.

– Я приказываю вам, слышите? – Все молчали. – Я сегодня же прогоню вас из замка, если не будете нести свою службу!

Старик сказал тогда:

– Простите, граф, но я не могу сделать этого. Пятьдесят четыре года служу тут, но…

Граф прервал его окриком:

– Даю тысячу франков тому, кто сделает это.

Никто не тронулся с места.

– Десять тысяч франков.

Прежнее безмолвие.

– Двадцать тысяч!

Младший из садовников, стоявший еще в могиле, посмотрел на графа:

– Вы согласны, ваше благородие, взять на себя всю ответственность?

– Да!

– Перед судьей?

– Да!

– И перед богом?

– Да, да!

– Дай мне нож, старик, и передай также топор! Я сделаю это.

Он взял нож, сорвал покрывало, наклонился и занес руку… затем, однако, отпрянул назад и отшвырнул орудие далеко от себя.

– Нет, нет! – закричал он. – Она смеется надо мной!

Одним прыжком выскочил он из могилы и убежал за частокол берез.

Тогда граф обратился к своему другу:

– Полагаешь ли ты, что любил ее больше меня?

– Нет… господи, нет, конечно!

– Тогда тебе будет легче сделать это, чем мне.

Фламандец выставил перед собой руки:

– Я не мясник… и, кроме того, вовсе не такое было у нее намерение…

Из углов рта Венсана просочилась слюна. И, тем не менее, его губы оставались сухи и бледны. Последний вопрос, который он задал с видом приговоренного к смерти, выражал мольбу о пощаде:

– Ее намерение состояло в том, чтобы… я… я сам?..

Ответа не последовало. Граф поглядел на запад.

Все ниже спускалось кроваво-алое солнце. А графиня улыбалась…

– Я должен, я должен, я поклялся, – шептал граф, спускаясь в могилу. Заломив руки, он воскликнул: – Пресвятая дева, поддержи меня! – Затем он высоко взмахнул топором над головой, закрыл глаза и нанес удар изо всех сил.

Он промахнулся. Лезвие топора вонзилось в рыхлое дерево, расщепило его, размело по сторонам. Старый садовник отвернулся; сначала медленно, затем все ускоряя шаг, он поспешил удалиться от этого зрелища. Помощники не замедлили последовать за ним. Ян Олислагерс посмотрел им вслед, а потом задумчиво, размеренным шагом, побрел к замку.

Граф Венсан д’Ольтониваль остался один. Он медлил, хотел кричать, звать людей на помощь. Но что-то запечатало ему уста. Солнце склонялось все ниже и ниже, оно будто бы взывало к нему. Графу чудилось, что его свет манит, зовет.

А графиня улыбалась у его ног.

Но именно эта усмешка и дала ему силу. Он опустился на колени и поднял с земли нож. Его рука дрожала, но он вонзил нож в горло той, которую так горячо любил, которую любил больше всего на свете.

Он продолжал наносить удары, испытывая какое-то странное облегчение. Им овладел вдруг неудержимый смех. Громко захохотал он, и этот взрыв веселья, ворвавшись в мирное безмолвие вечера, как будто заставил затрепетать ветви берез, разметавшиеся в смертельном ужасе. Они точно перешептывались и вздыхали, стремясь прочь от ужасного этого места. Но могучие корни приковывали их к нему – они обречены были пребывать, и смотреть, и слушать…

Ян Олислагерс остановился у пруда. Он услышал взрыв хохота, за которым сразу же последовал новый; слышал, как падает и врезается топор, как скрипит лезвие ножа. Он хотел удалиться, но не смог – казалось, и он врос в землю корнями, как те березы… Слух его обострился до невероятного – несмотря на оглушительный смех, он как будто слышал, как дробятся кости, рассекаются сухожилия, разрываются мышцы…

И вдруг прозвучало что-то иное. Легкое, серебристо-нежное трепетание женского голоса – что же это такое?..

Еще… и еще… это было ужаснее, чем удары топора, ужаснее, чем безумный хохот графа. Звуки повторялись, перемежаясь все чаще, доносились все отчетливее… Что же это творится?..

И вдруг Ян понял – то смеялась графиня.

Он вскрикнул и бросился бежать в кусты. Заткнув пальцами уши, он стал вполголоса смеяться сам, чтобы заглушить все другие звуки. Ян забился в кусты, как загнанный зверь, не осмеливаясь прекратить это звериное гиканье без причины, не осмеливаясь отнять рук от головы. Во все глаза смотрел он на лестницу, ведущую к отверстой двери часовни. Рано или поздно этой пытке придет конец… когда последние тени потонут во мраке старых вязов, когда солнце, наконец, закатится…

Тени становились все длиннее и длиннее; он следил за их нарастанием. Вместе с ними нарастало и его мужество. Наконец, он отважился закрыть рот. До него не донеслось ни звука. Ян опустил руки – и тоже ничего не услышал.

Тишина, полное безмолвие. Но он все еще оставался на своем месте, не выходя за полог кустов. Вдруг послышались шаги – близко… еще ближе… совсем рядом с ним.

В последних багрово-красных лучах заходящего солнца он узрел приближающегося графа Венсана д’Ольтониваля. Граф больше не смеялся; на его напряженном лице застыла гримаса непомерного, чудовищного удовлетворения, точно он только что проделал какой-то необычайно-забавный трюк.

Он шел уверенной, твердой поступью, неся высоко над головой тяжелую алую урну – неся в склеп предков останки своей великой любви.