Иедония, сын Гемарии, старик восьмидесяти пяти лет от роду, отдыхал на крыше своего дома, самого высокого в округе, когда зашло солнце. Отсюда он легко обозревал и пограничную крепость, и город, и всю Элефантину[12]. Кругом выстроились дома иудейских наемников, чьим полковником он был. Девятьсот шестьдесят воинов, а кроме них старики, женщины и дети проживали здесь.

Ниже, по направлению к водам Нила, стояли подразделения Даргмана Хорезмийца из далекой Хивы, что в низовьях Окса, набранные из вавилонян. На стене, что была лицом своим обращена к городу, висел флаг финикийцев – они подчинялись Гидаспу из Персии.

Иедония направил свой взор далеко за стену. Там, сокрытый в пальмовом лесу за городом, находился храм Хнума, великого египетского бога с головой барана. Он увидел сияющие белые колонны, а между ними – нескольких священников, сидящих на ступенях.

Ненавистное, тягостное зрелище! Его взор упал на пустую площадь перед домом. На протяжении веков там стоял храм Яхве, бога иудеев, гордый и высокий. Даже персидский царь Камбиз не тронул его, когда завоевал царство египтян и разрушил все святилища. Но теперь от дома Яхве камня на камне не осталось.

Это случилось пять лет назад. Иедония тогда отправился вверх по Нилу, в набег на эфиопов – со всеми войсками Иеба. Однако в то же время Азарм, правитель Египта, убыл ко двору Дария II, в Сузы. Жрецы Хнума воспользовались этим – они подкупили генерала Видарнага, персидского командующего Элефантины. Он с сыном Нефаяном, заправлявшим соседствующим торговым городом Сиеной, вторгся в незащищенный Иеб с египетскими воинами, разграбил древние еврейские храмы и сровнял их с землей.

Конечно, египетский сатрап, вернувшись от Дария, тут же навел порядок. Видарнаг и Нефаян были казнены, равно как и кое-кто из жрецов Хнума – их тела были брошены на съедение псам, к вящей радости иудейской армии.

Азарм был старым другом Иедонии. Он знал, что может рассчитывать на еврейских наемников как на свой собственный народ – здесь, в Иебе, твердыне Юга, одной из пяти твердынь-сестер (в Мигдоле, Дафне, Мемфисе и Нофе располагались остальные). Евреи успешно подавляли восстания египтян на протяжении всего векового владычества персов, ничто не поменялось и ныне.

И вот сейчас Азарм прибыл на Элефантину. Он обладал точными знаниями о смуте египтян, которая могла разгореться в любой момент; ведал он также и то, кто хотел разжечь сей огонь – то был Амиртай, муж из Саиса. Где-то здесь укрылся этот мятежник, и именно здесь буря, долженствующая смести гнет чужестранного персидского владычества, должна была зачаться и окрепнуть. Мудрый Азарм заблаговременно инспектировал один гарнизон за другим, проводя смотры войск.

Ныне сатрап пребывал в Иебе, проживая в доме генерала Артаферна. С минуты на минуту он должен был подняться сюда, на крышу, к Иедонии.

И все же отнюдь не владыку старый полковник ждал. Теперь глаза Иедонии, чья зоркость не ослабла с годами, были обращены к Нилу – в ожидании барка. По волнующимся водоворотам уже можно было счесть приход летнего солнцестояния. Миновав пороги Нила, барк должен был пройти близ гряды небольших скалистых островов.

Час назад погонщики верблюдов принесли весть из Сиены – человек, которого все ждали, посланник Иерусалима, уже прибыл туда. Теперь наконец-то будет решен вопрос с отстройкой храма! Иедония чувствовал: если на этой земле будет вновь стоять святилище Яхве, его Бога, больше не нужно будет опасаться египтян. Пускай восстание бушует хоть и по всей окрестной земле – от Фив до дельты Нила, – людям здесь ничто не будет грозить.

Из могучего глиняного кувшина старый полковник извлек свитки папируса, которые хотел показать губернатору, – всю свою переписку о строительстве храма. В бумаги как-то затесалась и копия письма Багоасу, персидскому сатрапу в Иерусалиме.

«Господину нашему Багою[13], паше Иудеи, от твоего слуги Иедонии и его товарищей, священнослужителей крепости Иеб. Пусть наш Господь, Отче Небесный, благосклонен будет к тебе, и да пусть царь Дарий и сыны Дома его будут расположены в тысячу раз более к тебе, чем ныне. И да будут долгими лета твои, и да будешь ты счастлив и здоров во веки вечные.

Позволь же теперь держать слово Иедонии и товарищам его.

В месяц таммуз 14-го года царствия Дария, когда Азарм ушел к царю, жрецы Хнума в крепости Иеб вошли в следующее тайное соглашение с Видарнагом, который был здесь управителем: „Храм Яхве, что в крепости Иеб, следует оттуда удалить“. Тогда этот проклятый богом Видарнаг послал своему сыну Нефаяну, начальнику вой ска в крепости Сиене, письмо следующего содержания: „Храм в крепости Иеб – да разрушить“. Нефаян привел египтян и других солдат, они явились в крепость Иеб, с орудиями вторглись в храм, разрушили его до основания и разбили каменные колонны, которые там находились, равно как и пять каменных врат, бывших в этом храме, и деревянные двери, и стальные петли этих дверей, и крышу, состоявшую целиком из кедровых бревен… и все другое, что там находилось, они побили и выжгли огнем. И жертвенные чаши из золота и серебра, и все вещи, которые находились в этом храме, они взяли и присвоили себе. Еще во дни египетских царей отцы наши выстроили этот храм в крепости Иеб. Когда Камбиз вступил в Египет, он уже нашел этот храм выстроенным; храмы египетских богов были все разрушены, а в этом храме никто ничего не повредил.

После того как Видарнаг и жрецы Хнума так поступили, все мы с нашими женами и детьми оделись в траурные платья, стали поститься и молиться Яхве, богу небесному, который затем дал нам откровение об этом мерзком псе Видарнаге: сокровища, которые он приобрел, прахом пойдут, и все люди, причинившие зло этому храму, будут казнены, и мы увидим их гибель. И раньше, когда нам было причинено это несчастие, мы уже написали письмо господину нашему Багою и первосвященнику Йоханаану и его товарищам, старцам в Иерусалиме, и Остану, брату Анании, и старейшинам иудейским. Ответа они нам не прислали. Со дней таммуза 14-го года царствия Дария до сего дня мы носим траурные платья и постимся, наши жены стали подобны вдовам, мы больше не умащаемся и не пьем вина. До нынешнего дня (17-го года царствия Дария) не приносятся в этом храме жертвы каждения и всесожжения. И вот, твои рабы, Иедония и его товарищи и иудеи, все граждане Иеба, так говорят тебе: если нашему господину, сиречь тебе, будет угодно, позаботься об этом храме, чтобы он был снова воздвигнут, ибо нам не дают разрешения его в прежнем величии отстроить. Обрати внимание на получающих твои благодеяния и милости, находящихся в Египте. Да будет послано от тебя письмо к ним относительно храма богу Яхве, чтобы он был снова выстроен в крепости Иеб, как и прежде. И каждения, и всесожжения будут на нем приноситься на алтаре бога Яхве от твоего имени. И мы будем молиться за тебя постоянно, и наши жены, и наши дети, и все иудеи, находящиеся здесь, ежели будет так устроено, что этот храм будет восстановлен. И заслуга у тебя будет пред Яхве, отцом небесным, больше, чем у всякого, кто будет ему приносить возношения и всесожжения, равные тысяче талантов серебра. Относительно золота мы послали и известили. Равным образом обо всем мы сообщили в письме от нашего имени Делае и Шелемае, сыновьям Санаваллата, наместника Самарии.

Иедония, сын Гемарии, внимательно прочитал папирус, писанный своей же рукой, после чего перешел к чтению ответа, доставленного его сыном Махсеей из Иерусалима.

«Отец, здесь дословно записано то, что ответили мне Делая и Багой.

„Мы здесь, в Египте, выслушали весть о доме Бога, возведенном в крепости Иеб еще во времена Камбиза и разрушенного Видарнагом презренным в 14-м году царствия Дария. Должно ему быть восстановленным на прежнем месте, во прежнем качестве, и да будут приноситься там, как прежде, жертвы каждения и всесожжения“».

Он достал прошение, которое лично отправил Азарму, и его ответ с окончательным дозволением начать восстановление храма Яхве, прибывший восемь долгих месяцев назад. Тогда на совет были созваны сотники и сановники. Были на нем и Махсея, сын Иедонии, и Иосадак, сын Натана, и Шмахия, сын Хаттая, и Хошея, сын Ятома, и другой Хошея – второй Натанов отпрыск. Все сошлись на том, что требуется немедленно приступить к отстройке нового храма. Были собраны деньги – каждый иудей в Иебе пожертвовал на это дело десять шекелей. Кроме того, у Иедонии сохранился давний церковный фонд – двенадцать каршей и шесть шекелей за славу Яхве, семь и двенадцать каршей за славу богинь Ашимы и Ханат соответственно.

По иронии судьбы, лишь у седого отпрыска Гемарии остались сомнения в зачине, ибо дом его пращуров стоял в Иерусалиме. Праотец его прибыл сюда, на Элефантину, со вспомогательными отрядами, которые царь Соломон послал фараону в обмен на арабских скакунов, и хотя с тех пор минули века, и смутные времена то и дело оттаптывались на тонкой связующей нити между метрополией и военной колонией, род Иедонии никогда не забывал Сион и чтил первосвященство иерусалимского храма. Так что полученных санкций на восстановление святилища старцу Иедонии было недостаточно – ни иудейский паша, ни египетский наместник, ни даже сам могучий владыка Персии, попирающий весь мир пятой, не имел права молвить здесь окончательное слово. Это должен был сделать Иерусалим.

Но народ иудейский в Иебе настаивал на своем. Еще четырежды отправлял Иедония посланников на землю пращуров – к Йоханаану, первосвященнику, к Остану, главе Совета, брату Анании, к коленам Давидовым. Никто ответом не услужил. Багой, персидский сатрап Иудеи, отписал сразу же, равно как и Азарм из Мемфиса. Даже сам царь Дарий объявил о благоволении своем. Иудеи Самарии, старый паша Санаваллат и сыновья его – все обещали способствовать строительству, равно как и Асаф, сын Манассии, первосвященника на горе Харизим, что в Сихеме.

Правда, все это стоило многого. В один только Мемфис пришлось отправить писцу Азарма тысячу бушелей ячменя; в Самарию и Сузы были отправлены золотые и серебряные сосуды и горы шекелей. Но разве же в Иерусалим не посылали подарки более ценные и в большем количестве?

Народ иудейский в Иебе давил на Иедонию. С самого дня падения храма скорбел он, нося траурные одежды, постясь и не умащаясь елеем. Мужчины не пили вина и не брали женщин. Всему этому должен был прийти конец, едва будет заложен первый камень нового храма.

Имелось и еще кое-какое обстоятельство. В то время, когда иудейские воины пошли на эфиопов, один из военачальников, Махузия, остался в Иебе из-за хворого состояния. Он был единственным иудейским мужем, что пытался отстоять храм Яхве у разбойничающих жрецов Хнума – и оказался единственным убитым. Безмерно преданная жена, кинувшись к телу Махузии, стала биться в судорогах – и с той поры окончательно утратила рассудок. С тех пор с уст полоумной не сходило мрачное пророчество:

– Ни один иудей не будет спасен в Иебе, покуда не восстановлен будет храм Яхве! Если тому не быть, то и всяк иудей в Египте низложен будет, и персидский владыка, за кого всяк иудей здесь радеет, прахом пойдет!

Солдаты верили блаженной. Верил ей и Иедония, сын Гемарии, но сомнения никак не оставляли его. Утром сего дня и один, и второй Хошея нанесли ему визит, заклиная уже начать строительство. Они ссылались на обстановку в краю – смутьян Амиртай со своими рекрутами обрастал связями, подстрекая все большее число мужей восстать против чужака-сатрапа, а на поддержку других гарнизонов-твердынь надежды как-то мало…

Иедония велел им утешиться, ибо этим же днем должен явиться гонец из Иерусалима и привезти столь желанное дозволение от первосвященства. Если будет так, этой же ночью первый камень заложат в основание нового храма.

Старик смотрел вдаль, за стены крепости Иеб, поверх пальмовых рощ и священных египетских фиговых древ, за самые нильские пороги. Дувший с севера ветер влек по реке долгожданную лодку под алым парусом.

Вскоре с лестницы послышались шаги. Прибыли четверо персидских лучников, и с ними – еврейский военачальник Шмахия. Делегация доложила Иедонии о прибытии Азарма – наместника персов. Вскоре он лично поднимется сюда – старцу нет нужды сходить по лестнице и привечать его внизу.

Иедония улыбнулся. О, Азарм – как это похоже на него! Приближенный самолично Дария, царя царей, правитель могучего государства, персидский господарь приходил к нему как к равному себе. К нему-то, к Иедонии – командиру скромного наемничьего войска, коих у Азарма сотни по всему Египту и тысячи – в великом царстве персидском! Иедония подумал о посланце из Иерусалима, что плыл вверх по Нилу. Пять лет старец писал письма своим соотечественникам в Иудею – с прошениями и мольбами, все более настойчивыми. Ни единым словом не удостоил его Сион… Горькая улыбка искривила губы старца.

И вот явился Азарм, а с ним – другие военачальники Иеба: Даргман Хорезмиец, что командовал вавилонянами, Гидасп, управитель финикийцев, Навуходор и Артаферн, в чьих отрядах имелись и иудеи, и сирийцы, и вавилоняне, и даже египтяне с ливийцами. Иедония почтительно склонил голову перед каждым, позвал слуг и велел принести вино в больших кувшинах – темное египетское и золотое, что разливали в Сидоне. Военачальники пили, но сам старец не спешил притронуться к своей чарке.

– Ответа нет пока, друг мой? – вопросил наместник.

– Думаю, мы начнем строить следующим утром или сей же ночью, – промолвил в ответ Иедония. – Я все еще жду гонца из Иерусалима, но он уж близко.

– А я думаю, пора начинать сейчас! – воскликнул Навуходор, вавилонянин. – Вера иудейская охватила множество наших отрядов. Они, как и твой народ, считают теперь – да если хоть одна храмовая колонна возведена будет, и если алтари хоть бы и во славу Ашеры[14] при ней будут стоять, никакое египетское ополчение их не коснется.

Пока обсуждали надвигающуюся смуту, сатрап выказывал все опасения открыто. На юге, в сельской местности Фиваиды[15], пожар вспыхнет в первую очередь – именно эти земли нужно было удержать во что бы то ни стало. Прибыв с севера, Азарм посетил все здешние гарнизоны и едва ли удовлетворился их готовностью принять удар. На войска нубийских негров мало надежды – если противник выкажет преимущество, они тут же переметнутся на его сторону. Сомнительной казалась лояльность греческих наемников, ионийцев и турок. Что до касты ливийских воинов, в последние века осевших в округе и возделывавших здесь земли, те уж точно примкнут к египтянам, чтобы в случае успеха оных попытаться вновь захватить всю власть. Доверие внушали только персидские войска, но, кроме нескольких сотен человек в Сиене, в Фиваиде находились только рассредоточенные офицеры. И именно в Сиене положение становилось критическим из-за активных действий рекрутов-фанатиков от лица Амиртая. В Иебе дела обстояли лучше – верность иудеев не вызывала сомнений, положиться можно было и на здешних финикийцев с сирийцами и вавилонянами. К тому же сотня пращников, которых иранец Даргман привел со своей далекой родины, Хорезма, стояли на страже крепости. В ближайшие дни ожидался приход подмоги – подразделения Иддинабу, Варизата и Артабана.

Сатрап отдал все распоряжения и загрузил работой коменданта крепости Артаферна. Многие вопросы касались ворот и укреплений. Иедонии доверили Львиные врата; Махсея, его сын, с двумя сотнями воинов должен был караулить пороги. Гидаспу и его мореходам-финикийцам поручили течение Нила, всадникам Навуходора – улицы Сиены, ну а Даргману Хорезмийцу…

За разговорами незаметно взошла луна. Прибыл адъютант наместника, известил, что лодка готова. На ней в ту ночь Азарм должен был преодолеть пороги, чтобы вернуться на свой корабль, оставшийся за ними.

Сатрап опустошил еще кружку сидонского вина на посошок.

– Построй же свой храм, Иедония! – повелел он на прощание. – Когда мы увидимся вновь, ты должен быть в праздничных одеждах и в доброй радости!

Они попрощались. Азарм воспротивился, когда старик выказал желание проводить его к нильским причалам.

– Побереги лучше силы, – сказал он. – Да укрепит их в тебе бог твой, Яхве.

Сотник Махсея, сам уже мужчина за пятьдесят, проводил важных гостей вниз. Иедония прислушивался к их голосам, к их шагам. Затем он снова увидел, как появляются их фигуры в узких улочках, тут и там, в сопровождении воинов с факелами. Увидев их за городской стеной, как они спускались к реке, особенно досконально разглядел он Азарма, возвышавшегося над остальными почти на две головы.

Иедония видел, как они подошли к берегу, как сатрап со своими людьми сел в лодку. Но выше он видел и другое судно, которое с трудом поднималось против мощного течения.

Вернулся его сын, улыбаясь, потряс кошелем:

– Это наместник передал тебе, отец! Десять каршей на возведенье храма! Двенадцать каршей сверх того – в храмовую сокровищницу: четыре за Ханат, четыре за Ашиму, четыре за Яхве!

Старик не ответил, задумчиво глядя перед собой. Азарм поклонялся Ахурамазде, как и все персы, – безначальному творцу в бесконечном свете. Как же звали пророка сей веры – Зороастр, кажется? И все же Азарм не пожалел денег на храм для иноверцев, уважил богов народа иудейского! А что же братья Иедонии во Иерусалиме? Не удостаивали ответом пять долгих лет – и лишь сегодня их посланец наконец-то покажется…

Старец тряхнул седой главой. Нет, не станет он обрушивать гнев на того человека, что прибудет со словом Сиона. Он-то уж точно не виноват. Кроме того, он принесет благую весть, нужную всем для поднятия духа. Иедония решил даже не допытываться, в чем была причина всех проволочек и задержек; наверняка какая-нибудь распря, интрига, неустойка – такое не раз случалось и в его родной общине за все эти годы. В Иерусалиме все могло так же обстоять, ведь и там, в большем количестве, жил народ иудейский, как и здесь, в Иебе. Люди ссорятся и воротят носы по пустячным подчас поводам – нет, он ничего не хотел об этом знать! Старцу хотелось лишь с благодарностью принять то, что ниспошлет Иерусалим, и не спрашивать, почему весть пришла столь поздно. Посланника он примет как князя, да благословит его как самого царя, если бы тот пришел сюда, ведь это был человек из самого Иерусалима!

– Захвати своих факельщиков! – крикнул старец своему сыну и махнул рукой в ночь. – Лодка Урии вот-вот причалит. Встреть его хорошо, того мужа, коего послал нам Господь! Спровадь его наверх и дай ему комнату дочери твоей Мибтахии, ибо она есть лучшая во всем доме; ублажи его щедро едой и питьем, подай ему вина сидонского – того, что наливал я Азарму. Ежели он утомлен, уложи его в постель – в таком случае завтра я с ним поговорю.

И вновь Иедония смотрел вниз, на реку. Он видел воинов с факелами и в переулках, у стен; видел их и на берегу. Узрел причалившую лодку, услыхал крики мореходов.

Ночь стала прохладнее; старый Иедония почувствовал мороз, поднял плащ свой и укутался в него. Потом он услышал голоса внизу, на улице, узнал голос сына своего:

– Сюда, сюда, сюда! Наконец-то вы здесь!..

Вот и он – гонец иерусалимский! Иедония, сын Гемарии, ниспослал тотчас кроткую молитву Яхве, Отче Небесному. Факельщики остались стоять внизу, перед домом, не став расходиться. Тут и там стали отворяться двери; народ – что мужчины, что женщины – стал высыпать на улицы. Гонец иерусалимский прибыл – значит, конец пятилетнему трауру!

Иедония ждал.

Вот его сын Махсея повел гостя наверх; вот велел ему приготовить ванну. Омовение это – как долго могло оно продлиться? Вот он дал ему поесть и напиться – гонец подивился, что здесь, на самой дальней границе империи, можно было вольготно испить финикийского вина, как и в самом Иерусалиме, – вина из Сидона, из великого дома Хабдалы бен Эльятона!

Иедония услышал шаги на лестнице, ведущей на крышу. Тяжелую поступь сына он хорошо знал. Но за ней другая, более легкая… идет, идет гонец иерусалимский!

Старец поднялся, пошел навстречу ему. Он расправил плечи, прижал гостя к себе, поцеловал. Разве он таким образом не одарял лобзанием сам великий Сион?

Махсея представил гостя отцу: Иехил, сын Овадии, из колена Сефатии, родом же из Вифании. То был бородатый мужчина, рослый, еще молодой и худощавый. Он был самым младшим членом Верховного Совета, посланным лично первосвященником Йоханааном.

Иехил стал вести речь о том, как прошло его путешествие сюда. Багой и Азарм дали ему все необходимые свидетельства, и персидские чиновники на этих землях помогали ему все как один – отдавали в распоряжение лошадей и верблюдов, усадили на корабль, шедший по Нилу. Везде в этих землях гонец находил ночлег и угощение.

Сотник Махсея расплылся в самодовольной улыбке:

– Да, наше слово что-то да весит – отца моего Иедонии и народа иудейского в Иебе!

Старец попросил гостя рассказать об Иерусалиме. Как, например, выглядит новый храм, построенный Эзрой и Неемией по возвращении иудеев из вавилонского плена? Он и сам знал как, ведь Махсея рассказывал ему о том не раз и не два, равно как и сотник Осия, дважды побывавший на священной земле. Но теперь Иедонии хотелось услышать все снова из уст того, кто жил в Иерусалиме.

Иехил, сын Овадии, в точности описал ему, как выглядит храм снаружи и каково его убранство внутри. Меж тем Махсея повелел слугам принести новый кувшин и наполнить чаши золотым вином Сидона.

Гонец взял свое подношение и спросил у старца:

– А ты почему не пьешь?

– С месяца таммуза, четырнадцатого года царствия Дария, с того черного дня, когда египтяне… – повел заученную уже речь Иедония.

– Знаю, знаю! – резко перебил его Иехил. – С того дня вы не пьете и соблюдаете пост, не умащаетесь елеем и не прикасаетесь к своим женщинам. Но теперь возрадуйся, старче, первосвященник и Верховный Совет иерусалимский послали меня сказать тебе, что трауру вашему конец. Возвращайтесь к женам своим, умащайте плоть и пируйте от души. Наполни же чашу, Махсея, сын Иедонии, и выпей со мной, и отец твой пусть не робеет!

– Благодарю тебя, – дрогнувшим голосом откликнулся Иедония, – безмерно тебя я благодарю. Так и знал – ты привезешь нам дозволение на строительство храма.

В это мгновение ночь всполошил женский крик – высокий, пронзительный, звучно разносящийся с соседней кровли. Вот как звучал он:

– Так гласит Господь Бог, Владыка Израилев: возведите мой храм, египтянами злыми разрушенный! Яко же не повинуетесь и не сделаете так, как велю я, будет проклятие мое на вас, и отдам я народ во власть египтян! Верблюды ваши будут похищены, весь ваш скот – рассеян, а остров сей станет обителью змей и непреложных песков! Готовьте стрелы да за щиты беритесь, ибо разжег Я, Отче Небесный, мужество в сердцах народа египетского, и помыслы его направил против твердыни Иеб! Развесьте стяги на стенах, несите дозор, да и стражей повсюду поставьте – пренебрегли вы велением свыше, и да наполнит Господь Нил трупами вашими, на радость плавунцам и рыбам, до плоти охочим! Поражены будут конные всадники ваши, затоплены будут корабли ваши и лодки; падут и мужи ваши, и жены их – за то, что веления ослушались свыше. В тот день, когда чужаки ворвались в Дом Господень и осквернили его, позор покрыл головы ваши; но раз хотите, чтобы позор длился вечно, принимайте наказание! Смотрите же, вот пришло время, говорит Господь, когда по всей стране стенать будут смертельно раненные. Слышен плач в Иебе, и великое горе в стране египтян. Ибо Господь осадит крепость Иеб и разрушит ее с таким шумом, с каким буруны Потопа Великого бушевали. Лучники ваши будут разбиты, героев ваших возьмут в плен. Стены ваши будут обрушены, а высокие ворота их огнем сожжены. Сгорят ваши хлебные амбары, а скот ваш будет задушен. К мечу приставлены будут мужчины и женщины Иеба, яко же и дети их. Шум войны идет по стране, и отчаяние великое, ибо крепость Иеб будет разрушена, потому что она восстала против вас. Трепет, могила и веревка придут по тебе, народ иудейский в Иебе, ибо так говорит Господь!..

Ясный женский голос звал сквозь ночную тишину. Когда он замолчал, послышался шум множества испуганных бормотков, которые расползались всюду по улицам, как если бы Нил упругими водами своими захлестнул улицы. Визг женский, подобный граю цапель, срывался тут и там.

– Это еще кто? – спросил Иехил.

– Жена Махузии, – ответил Иедония, – воина, убитого жрецами Хнуба перед тем, как храм наш с землей сровнять. Она обезумела от горя, но народ видит в ней блаженную, или же пророчицу. – Он обратился к сыну: – Скорее, Махсея! Пошли же к ней Мибтахию, дочь свою, ибо она единственная, чей голос успокаивает эту женщину.

Сотник Махсея повернулся к лестнице, спрыгнул на несколько ступенек. Но старик последовал за ним.

– Подожди! – крикнул он ему вослед. – Объяви всему народу, что прибыл гонец из Иерусалима! Назови имя его и род. Скажи им, что он несет радостную весть из священного города; объяви им, что в эту ночь заканчивается всякая скорбь. Созови священников и всех воевод – да будет хвала Яхве, владыке небесных войск! – Закончив с этой напутственной речью, он обернулся к приезжему: – Вот-вот узришь ты, Иехил, сын Овадии, как веселится и ликует весь народ. Поведай Верховному Совету иерусалимскому, какое великое счастье принес ты в этот город!

Но посланник Иудеи явно был обеспокоен чем-то.

– Не знаю, Иедония, – начал он, – не знаю…

Но старик перебил его добродушным смехом.

– Полно, Иехил! – воскликнул он. – Я понимаю тебя – ты всего лишь гонец, хорошо исполнивший свою работу. Внимание толпы, верно, смущает тебя – что ж, потерпи! Ты для них не просто муж из Иерусалима – ты для них сам великий Сион сейчас! Прими же дары и почести, которые они несут тебе, ибо через тебя народ почитает землю отцов наших!

Иехил открыл было рот, но крики с улиц заглушили его голос. Они гремели прямо у дома Иедонии, распространялись по улицам, усиливались в переулках; чуть стихая, замирая, все равно впоследствии разражались в двух-трех местах разом, теперь еще неистовее и громче.

– Слышишь, Иехил? – спросил Иедония. – Теперь им известно, что ты здесь; известна и весть, которую ты принес! – Старик подошел вплотную к зубцу кровли, наклонился: – Ты ли это, Иосадак, сын Натана? Скажи народу, пусть собирается в месте, где стоял наш храм. Скажи, пусть подготовятся и ждут нас там – я скоро приду с человеком, которого послал к нам Иерусалим! Они все сегодня узрят его – мужа, принесшего нам спасение! – Отступив от зубца, Иедония вновь обратился к гонцу: – Увидишь, Иехил, как возрадуется наш народ! Не только лишь мы, иудеи, но и вавилоняне, финикийцы, сирийцы – все воины крепости, и жены их, и дети. Они верят, как и мы, что с храмом Яхве вся крепость в безопасности – ни один египтянин не сможет нанести ей ущерб, если воздвигнута на старом месте будет хоть бы и одна колонна, а при ней хоть один алтарь Ашеры…

Лик Иехила омрачился.

– Но Ашера… – начал он.

И вновь Иедония прервал его:

– Знаю, знаю! Не чтут более Ашеру в наши дни на святой земле. Все статуи и алтари во славу ее разбили в Иерусалимском храме двести лет назад, все каменные конусы и колья священны! Так же сожгли упряжь и колесницу, которую иудейские цари считали богом солнца и держали у входа в храм, так снесли жертвенники Ахаза на крышах и жертвенники Манассии во дворах. Далеко мы от Иерусалима, мы, иудеи Иеба; не верь, Иехил, что из-за этого мы меньше привязаны к Яхве. Мы хотим его веру пречистой, но потребуется какое-то время, чтобы древние обычаи отринуть нашему верующему народу. Не бойся того, что возведен храм будет в неподобающем качестве – уже не будет там Нехуштана, священного медного брачного змея, от поклонения коему Сион отвернулся. Мы-то знаем, как и вы, что крылатые змеи – это серафимы, стоящие стражей у трона Яхве…

Иехил покачал головой.

– Иедония, сын Гемарии, – сказал он серьезно, – тебе надобно выслушать меня. Стоит в Иерусалиме Великий Храм Яхве – и он один…

И снова перебил его старец:

– Молви нам слово твое, брат, стоя внизу, перед народом. Все хотят слышать тебя – от воевод до последних рабов. Сам Азарм, персидский сатрап, спрашивал о тебе. Побывал он здесь ныне вечером – стоял там, где стоишь ты сейчас. Знаешь, чем одарил он меня перед уходом, Иехил? Десятью каршами на строительство нашего храма! И еще двенадцатью – за божества наши: четыре за Яхве, четыре за Ханат, четыре за славную богиню Ашиму! – По-ребячески радуясь, Иедония схватил кошель и потряс им перед лицом гонца.

Иехил отступил от него на шаг и властно скрестил руки на груди. Он нахмурил брови и поджал губы, а затем промолвил на чистом иврите:

– Нет более богинь – ни Ашимы, ни Ханат.

Старец Иедония осекся.

– Но Ашима и Ханат… – начал он.

Но иудейский посланец сам перебил его на сей раз и повел долгую речь. Иедония покорно внимал ему, лишь временами покачивая головой. Первые слова он понял – почти что угадал. Но в том, о чем вестник говорил далее, он не улавливал и крупицы смысла; и как только тот прервался, старец улучил момент ввернуть:

– Почему ты говоришь со мной на иудейском? Наречие твое непонятно мне.

– Се язык отцов твоих, – ответил Иехил на арамейском.

Иедония развел руками:

– Мы не говорим на нем более, еще наши деды позабыли его. Арамейский – вот язык сего царства, ибо сам персидский царь и наместник его пишут на нем и говорят на нем. Как бы мы общались здесь с вавилонянами и финикийцами, с персами и сирийцами, с теми же египтянами, не будь арамейского?

– Мы – иудеи, – отрезал Иехил, – и в Иудее говорим на языке отцов.

Иедония покачал убеленной сединами головой.

– Да, то мне ведомо, – ответил он. – Мой сын о том предупреждал меня. Но там всяк понимает арамейский так же, как мы. Как понимаешь, уже ваши собственные дети говорят лишь на нем и не хотят более знать иудейского! К чему упорство? Арамейский – язык всех народов! Если вы отбрасываете Ашиму, Ашеру и Нехуштана как старых и неугодных, зачем цепляться за мертвый язык?

– Иедония, я пришел вовсе не для того, чтобы вести здесь с тобой языковой спор. Мы изволим говорить только на иудейском, потому что это язык Яхве. Лишь его мы признаем, а вовсе не идолов вроде Ханат и Ашимы!

Иедония посмотрел на него, прищурившись, снизу вверх. Затем он воскликнул:

– Повтори-ка, Иехил, где ты родился?

– В Вифании, – сказал гонец.

– Хм, хм. – Старик пощупал бороду. – Ты говоришь на иврите и хорошо знаешь, как это название переводится, так ведь? «Виф», или «бет» – это «храм», а «Ания» – это же наша Ханат! В честь нее твой город назван – в честь Ханат, супруги Яхве!

– Я не несу ответственности, – ответил Иехил, – за то, что происходило в древние времена. Но я повторяю тебе, Иедония, что мы, евреи сегодняшнего дня, больше не знаем богинь.

– Так ты отрекаешься от своей веры? – спросил старик.

Но Иехил ему не ответил.

– Я кое-что расскажу тебе, – продолжил Иедония. – Это случилось, когда мой дед был совсем мальчишкой, здесь, в этом городе. Он был тому случаю свидетелем, но забыл бы его, если бы о нем не ходила молва до сих пор – среди стариков, когда он был молод, и среди молоди, когда он сам постарел. Так вот, тогда пророк Иеремия бежал от вавилонского царя и явился с отрядом беглых иудеев в Египет. Прошел вверх по Нилу и посетил этот город, Иеб! Мы обогрели его и всех соратников, что были с ним, дали им кров и одежду, еду и питье. Но пророк Иеремия был не слишком-то благодарен нашему гостеприимству. Он предстал перед нашим храмом Яхве и громко закричал, чтобы весь народ собрался вместе. А потом он ругал евреев нашего города и угрожал им всеми наказаниями небес за то, что они приносили жертвы другим богам и богиням, кроме Яхве. Тогда все мужчины ответили Иеремии: «Мы не хотим повиноваться тебе! Мы хотим делать то, что мы делали всегда, и хотим принести благовония и возлияния Богине Небесной, как и наши отцы, наши цари и чиновники делали в городах Иудеи и на улицах Иерусалима – тогда мы не знали горя и нам было хорошо, и не было у нас несчастий! Но с тех пор, как иудеи перестали приносить благовония и возлияния Царице Небесной, с тех пор они страдают от недостатка и погибают от огня и меча!» А женщины кричали: «Мы разжигаем благовония во славу нашей Царевны Небесной и приносим ей дары рукотворные с ведома наших мужей». Так знаешь, Иехил, как поступил на это пророк? Он проклял наш народ. Он сказал так: «Вот, клянусь великим именем моим, сказал Господь, буду я следить за иудеями в Египте, на их несчастье! Кто из иудеев есть в земле Египетской, тот должен пасть от меча и мора! А фараона, царя этой гиблой земли, предам я в руки врага его – царя вавилонского Навуходоносора!» Так сказал Иеремия, пророк, и так пророчествовал он, а мы, иудеи в Иебе, в Мигдоле, в Нофе и во всех городах египетских, продолжали приносить хвалу Царевне Небесной. И что же с того? Пал ли фараон от руки Навуходоносора? Истребили нас голод и вавилонский меч? Произошло обратное! Персидский царь разбил Вавилон! Персидский царь сжалился над евреями, он спас народ Иудеи из вавилонского плена, привел их обратно в Иерусалим, позволил им снова построить свой храм! Персидский царь двинулся в Египет и захватил империю! Вы в Иудее, Иехил, стали рабами Вавилона, а мы остались свободными людьми здесь, на Ниле. И именно персы являются вашими и нашими друзьями. Они защищают нас! Иеремия был лжепророк! Лишь потому что мы не повиновались ему, как вы в Иудее, потому что мы не отказались от веры наших отцов, потому-то Яхве, Отец Небесный, и оберег нас.

Иехил, сын Овадии, потер руку об руку. Что мог он сказать этому старцу, если тот жил прошлым? Он проклинал Верховный Совет, направивший его в этот гиблый край.

Наконец он спросил:

– А кому еще принято поклоняться здесь?

– Мой Бог – Яхве, – отвечал старец, – и все здесь вместе со мной веруют, что Яхве – великий, могучий, извечный владыка иудеев. Но народ приносит жертвы Небесному войску на кровлях своих и серафимам – в домах под кровлями, как делали Рахиль, жена Иакова, и сам царь Давид. Наши мужи почитают также Солнечного бога, а наши жены справляют траурные торжества, когда умирает Таммуз, бог Весны!

– Ужас, мрак! – запричитал Иехил. – Непотребное язычество! Священнослужители, что дозволяют вам подобное, заслуживают побивания камнями!

Тут Иедония приосанился:

– Наши священники, Иехил, все из колена Левия; они ничуть не хуже иерусалимских собратьев своих! Да, они оступаются порой, ибо они есть смертные люди, как и мы; но нет такого отступничества за ними, что не позволило бы им стоять наравне с храмовниками из Сиона!

– Что ты имеешь в виду? – неуверенно спросил Иехил.

– Ты далеко от Иерусалима, Иехил, – отвечал Иедония, – но все же здесь, в Иебе, ты не выпал за пределы божьего мира! Мы знаем, что творится подчас в Иерусалиме! Поэтому ты не должен обличать наших священников – среди них нет убийц; а вот первосвященник Йоханаан, сын Иодая, внук первосвященника Элияшивы, зарезал собственного брата прямо в божьем храме! Багой, наместник Иудеи, перс, огнепоклонник, в гневе вошел в храм – он, иноверец! И когда иудейский народ вменил ему, какой стыд и позор навлек он поступком своим, Багой отвечал: «Я праведнее буду, чем братоубивец, служащий здесь верховным жрецом!» И он наложил на вас наказание – вы должны платить по пятьдесят драхм за всех ягнят, приносимых ежедневно в жертву! В нашем храме, Иехил, персы никогда не брали за всесожжение платы – в качестве искупления за убийство. И никогда ни один иноверец не ступал под его своды. Тебе следует остерегаться, Иехил, дурно говорить о наших жрецах.

На лестнице, ведущей на крышу, послышались шаги: появился человек в египетском наряде и с египетской же бородой.

– Дедушка! – воскликнул он. – Меня посылает сын твой, Махсея! Весь народ сошел на храмовую площадь – ждет тебя и посланника из Иерусалима!

– Скажи им, что мы сейчас придем! – крикнул Иедо ния вслед уходящему. – Пусть приготовят жертвы!

– Египтянин? – спросил с подозрением Иехил. – В ваших богослужениях участвуют иноверцы?

– Да, он – египтянин! – ответил старец. – И зовут его Ашор, сын Захона, он зодчий. В нашу веру он обратился, когда женился на Мибтахии, моей внучке.

– Вы не должны отдавать дочерей ваших чужеземным мужьям! – воскликнул Иехил. – И сыновья ваши не должны выбирать себе жен из чужеземок! Разве не знаешь, старец, что отче Эзра изгнал всех чужекровных женщин из священного города? Всяк иноверец нечист – и вы не должны прикасаться к ним!

– Всяк, Иехил, всяк? – эхом откликнулся старик. – Неужто такое мнение бытует ныне в Иерусалиме? Мой сын Махсея принес мне оттуда песнь, ее написал Исайя, тоже пророк, что более велик и более правдив, чем твои Эзра и Иеремия! Мы перевели ее на язык персов, и мои гонцы отвезли его в Сузу, персидский город, когда было задумана нами постройка храма – как подарок всех евреев царю. В этой песне Исайя приветствует царя Кира – перса, иноверца, приверженца Ахурамазды, – как иудейского Мессию! Ты не знаешь песнь, Иехил, сын Овадии? Слушай же: «Так говорит Господь помазаннику своему Киру: Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы. Я пойду пред тобою и горы уровняю, медные двери сокрушу и запоры железные сломаю; ибо я, Господь Бог Израиля, назвал тебя именем твоим ради Иакова, раба моего, и ради Израиля, избранного моего. Я воскресил тебя в праведности, и я хочу проложить все твои пути. С тобой Бог, и ты, воистину, скрытый Бог, ты – Бог Израиля, ты – Спаситель». Нужны ли еще слова, Иехил, сын Овадии? Если великий Исайя объявил царя Кира, последователя Зороастра, огнепоклонника, нашим Спасителем – как же тут быть, ведь он – иноверец?..

Иехил закусил губу. Ему предстояло озвучить весьма горькую весть – перед всеми в Иебе и, в частности, перед этим старцем, – и сейчас он не знал, как поступить.

– Послушай, Иедония, – начал он, – кое-что изменилось в земле иудеев. Кодекс…

Но снова старик прервал его:

– Мы приняли и эти изменения. Над всеми пророками превознесли Моисея – мне так удивительно слышать это, ведь имя его все-таки произошло из египетского языка[16], а не из иудейского! Не сразу это проникло сюда – потребовались поколения, чтобы привыкнуть к такому в наших египетских колониях. Но мы приняли это – я уже говорил тебе, что в нашем новом храме не будет ни крылатых змей, ни огня, ни регалий Ашеры.

– Закон стал объемнее и строже, – продолжил Иехил. – Эзра привез нам новый свод из Вавилона.

– Мой сын говорил об этом, – ответил Иедония, – он хорошо общается с людьми в Иудее и Самарии. Принят новый закон, что тоже относится к имени Моисея, человека, родившегося на нашем Ниле! Знаешь, Иехил, этот закон узколоб – ни одно дитя сей могучей реки не сподобилось бы придумать нечто подобное. Я еще многого о нем не знаю, но уже чувствую, что это закон, выходящий из рабства. Свободным евреям в Иудее и Самарии – тем, кто остался и не был отправлен в рабство, – он не по нраву.

– Не веди речь о самаритянах, – бросил Иехил. – Их мы ненавидим пуще иноверцев!

– Но для нас они такие же евреи, как и весь прочий народ иудейский. Вы очень разбогатели благодаря Вавилону – и это несмотря на все рабство, – и Эзра с вельможами своими смог купить великий фирман[17] у Артаксеркса, персидского царя, который вернул их в Иерусалим и дал им власть для их нового закона. Тем не менее не Эзре удалось добиться признания новых порядков в иудейской стране. Нет, это удалось только другу его, Неемии, который был придворным у персидского царя. Это он продавил новые порядки – супротив воли народа. Пусть будет, как есть, не буду спорить с тобой, Иехил! Если таков ныне закон, мы будем его придерживаться. Если есть какие-то новые правила, познакомь нас с ними. Мы не сумеем преобразовать все в одночасье – процесс должен проходить постепенно и неспешно в нашей египетской земле; пойми же, Иехил! Однако в конце концов мы будем чтить порядки – и храм наш в Иебе ни в чем не уступит иерусалимскому. Ты мне обо всем расскажешь, брат, я сам запишу новые правила на новых папирусных свитках. Завтра в течение дня! А теперь пойдем, люди заждались нас. Они пять лет ждали крае угольного камня нового храма – не заставляй же их томиться более.

Повернувшись, чтобы уйти, он схватил за руку Иехила. Но тот освободился и быстро выпалил:

– Я не могу пойти с тобой, Иедония!

Старик всполошился:

– Что с тобой? Ты чувствуешь себя больным? Неужто захворал в долгом пути?..

– Нет же, нет! – воскликнул гонец иерусалимский. – Я не могу пойти с тобой, потому как… потому что… – Подыскивая слова, он нервно сжимал и разжимал кулаки. – Послушай меня, старый вояка, – продолжил Иехил, – первосвященник и Верховный Совет Иерусалима запрещают вам восстанавливать свой храм! – Он вздохнул облегченно, наконец-то сложив груз этих слов с души.

Старик схватился за голову. Он пошатнулся. Прислонился к зубцу крыши, чтобы не упасть.

– Что?.. – пробормотал он. – Что ты такое говоришь?..

Иехил не ответил. Наступила тишина – и снизу послышался голос, доносившийся с храмовой площади. Кто-то там говорил – его уверенные слова пронзали ночь:

– …первый камень поставят уже этой ночью! Вскоре наш храм воссияет здесь, и он будет больше и великолепнее, чем прежний! Хвала Яхве! Хвала Господу нашему!

– Хвала Яхве! – подхватила толпа.

Иедония дрожал.

– Что ты такое говоришь? – повторил он и осекся. – Нет-нет, быть такого не может, и не мог ты эти слова сказать! Верно, какой-то демон сунул язык мне в ухо! – Старик тихо рассмеялся. – Ох, я становлюсь совсем старым, только что поверил, будто… нет же, это не есть правда! Я хорошо помню – ты сказал мне и сыну моему, что горю в этом краю пришел конец! Что мы должны пировать и радоваться…

– Да, я так и сказал, – прервал его Иехил, – вот послание первосвященника и совет: прекратите скорбь свою! Пируйте и пейте вино! Сбросьте траурные одежды! Умащайтесь елеем и наслаждайтесь женами вашими! Но храм ваш более не подлежит восстановлению!

Какое-то время Иедония просто смотрел на гонца, а потом вдруг опрокинулся, как бык, которому каменная булава мясника проломила череп. Иехил подскочил к нему, поднял старца, поволок к скамье.

– Не в моих силах что-либо изменить, старик, – сказал он, – я всего лишь посланник и должен сообщить то, что мне поручено…

Старик покачал головой, вытер испарину, выступившую на лбу.

– Почему? – воззвал он. – Почему? Лишь потому, что в нашем древнем храме стояли каменные конусы и священные колья? Потому что мы приносим жертвы Таммузу и богу солнца, чтим Ханат и Ашиму?.. Клянусь тебе, клянусь жизнью моей, жизнью моих детей, внуков и правнуков, мы больше не будем этого делать, если так велит Иерусалим! Возьми у нас Таммуза, забери Ханат, но, молю, оставь нам Яхве!

Человек из Иерусалима не ответил.

– Нет, ты говоришь не всерьез, – продолжил старец. – Мы же послали в Иерусалим многие дары – золотые монеты, серебряные и злотые чары и чаши. Мы пошлем вам еще в три раза больше! Если мы совершали ошибки, если мы учиняли проступки против нового закона, которого еще не знали, возложите на нас покаяние! Мы исполним ее добросовестно! Царь Персидский дал вам власть над Иудеей, Иерусалимом и всеми иудеями и назначил вас судьями над всеми евреями, не следующими заповедям Божьим и законам царя; так что ваш закон – Закон Божий, яко же закон царский. Тогда судите! Но сам Дарий и наместники его дали нам разрешение на строительство храма нашего, так почему вы отказываете нам в такой ми лости?

Трое мужчин в этот момент взбежали по лестнице – два вавилонских воина и один сотник, персиянин.

– Артаферн послал меня! – крикнул сотник. – До нас дошла весть о том, что войска египтян уже перед городом. Они перебили всех дозорных на подступах и собрались у храма Хнуба в пальмовой роще. Ты должен немедленно созвать своих людей, оборонять ворота и стену. Твой сын Махсея пусть соберет две сотни воинов – на рассвете пусть минуют пороги и зай мут острова Сатис и Анубис, поименованные в честь египетских богов!

Выпрямившись, Иедония молвил:

– Скажи Артаферну, Гонуфрий, что его приказы уже выполняются.

Сотник повернулся, чтобы уйти.

– Вот еще что, Иедония! – воскликнул он. – Был еще такой наказ – без промедления заложить краеугольный камень храма Яхве. Финикийские и вавилонские воины разделяют трепет твой – положи камень, и он тотчас же утешит их! – Сказав так, Гонуфрий побежал по лестнице вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

И вновь Иедония обратился к человеку из Иерусалима.

– Слышал ли ты, что было сказано, Иехил? – спросил он. – Весь народ в Иебе, иудеи и иноверцы, не подвергают сомненьям пророчества жены Махузии! Они не смогут биться в полную мощь, если вера их в святилище Яхве не будет подкреплена первым камнем – и тогда египтяне одолеют их!

Иехил медленно покачал головой:

– Ничем не могу тебе и людям твоим помочь! Закон определяет – и это не закон Эзры, а уклад двухсотлетней давности, который Эзра лишь усовершенствовал, – что только лишь в Иерусалиме, только в самом святом городе, Яхве имеет обитель свою. Только там может стоять Его храм, и только там – Его жертвенный алтарь!

– Когда мы покинули Иудею, – шептал Иедония, – то на каждом холме и под каждым деревом зеленым стоял храм Его или Его алтарь! – Старец сглотнул ком в горле, продолжил увереннее: – Но Исайя, величайший пророк наш, изрек: пять городов в земле Египта будут говорить Ханаанской речью и будут клясться Яхве, Господу Саваофу небесному. Алтарь Яхве будет стоять посреди Египта – и это будет знамением и свидетельством для Яхве в этой земле: если угнетенные будут взывать к Яхве, то он пошлет им Спасителя, который будет сражаться за них и освободит их. Так говорил великий пророк Исайя давным-давно, и после этого закона! А разве то, что он сказал, не есть правда? Угнетенные стоят у ворот, а мы шлем молитвы Яхве! И спаситель уже плывет по Нилу – то Артабан, коего наместник посылает нам на помощь с многочисленным войском. Он будет биться за нас и спасет нас, как только встанет на место свое первый камень храма Яхве!

Тогда Иехил ответил:

– Пророки безответны, и не мне судить, есть ли в словах их истина или там нет ее. Я знаю, что древний закон никогда не соблюдался строго, но сегодня, в эру Эзры и Неемии, строгость да станет непреложна! За этот строгий закон стою я здесь, перед тобой, Иедония, от имени первосвященника и Совета иерусалимского, судей твоих, которых Иегова и царь Персидский установили над тобою. От их имени я запрещаю тебе строить храм!

Издалека, из-за крепостных стен, из-за пальмового леса и рощи священных фиговых древ, окружавшей храм Хнуба, донесся вдруг странный вопль. За ним – глухой грохот, удары оружия, щитов и копий друг о друга. Сразу после этого из-за Львиных ворот между домов распространился тяжелый, ничего хорошего не суливший рокот. Иедония подошел к краю крыши, огляделся, увидел мужчин и женщин, спешащих по улицам в волнении. Он узнал своего сотника Хошею, окликнул его, приказал ему немедленно созвать всех воинов. Затем он трижды хлопнул в ладоши, приказывая подбежавшему рабу принести доспехи.

Голос сына призвал его обратно к зубцам крыши.

– Египтяне перехватили флот, – кричал тот, – который послал наместник. Но один из финикийских моряков сбежал; его провели через Львиные ворота! Он принес весть о том, что царь мертв!

– Царь! Мертв! – воскликнул Иедония. – Наш владыка и защитник, царь Дарий умер!

– Клянусь Яхве, Господом Саваофом небесным, отче, – продолжал голос Махсеи, – не медли больше, положи краеугольный камень. Египетские мятежники ведают о гибели царя, разве не слышишь их радостный крик из храма Хнуба? Они воспользуются суматохой и нападут на нас этой ночью! Молю тебя, отец, спустись с гонцом из Иерусалима и положи крае угольный камень для Яхве, Бога нашего, который защищает город от всех врагов…

Еще раз Иедония обратился к Иехилу.

– Все еще сомневаешься, медлишь? – крикнул он. – За первосвященника, говоришь, ты стоишь передо мной, за Верховный Совет Иерусалима! Так действуй же от сего имени! Неужели ты думаешь, что они бы мешкали в такой момент? Когда вернешься, опиши им то, что здесь видел, – сам Яхве да расскажет твоими устами! В Совете поймут и оценят твой шаг – и имя твое прославят в веках. Будь же ты тем Спасителем, о котором говорил Исайя: дай разрешение на строительство храма!

Но Иехил, сын Овадии, остался невозмутим.

– Не мною одобрен этот запрет, а законом! – отрезал он.

Иедония схватил его за руку.

– Неужто ты слеп к тому, что творится? – закричал он. – Сиена абсолютно ненадежна – возможно, ныне она уже в руках египтян. Если падет наша крепость, вся Фиваида в руки врага перейдет! Смерть царя придаст ему сил – иго персов будет сброшено, а весь Египет захвачен! Это означает гибель всех персов, и всех евреев одновременно! Слышишь, Иехил, всех – мужчин, женщин, детей! И мою, Иехил, и твою тоже! И восстанут греки, которые со времен Ксеркса ненавидят персов – здесь, в Египте, как и в Ионии и Лидии. Они разгромят царство персидское, а вместе с ним Иудею и Иерусалим! Дай свое разрешение, спаси этот город, а вместе с ним и свою собственную землю! Пойдем со мной, Иехил, давай укрепим же первый храмовый камень!

На это гонец иерусалимский ответствовал лишь:

– Законом запрещено!

Снова поднялся шум, на этот раз прямо под домом старца.

– Иедония! – голосил народ иудейский. – Иедония, сын Гемарии! Полковник! Давай же, спускайся скорее – поспеши! Заложи краеугольный камень в наш храм!

Молча Иедония посмотрел на гонца; беззвучную мольбу выражал взгляд его. Но то было пустое – Иехил лишь отвернулся.

Тогда старик подошел к краю крыши.

– Молчите, – воскликнул он, – молчите все! Я, Иедо ния, верховода ваш, хочу с вами поговорить. Слушай меня, народ иудейский в Иебе! Вот этот человек, вестник Иерусалима, Иехил, сын Овадии, из колена Сефатии, родом из Вифании, – этот человек пришел к нам, посланный первосвященником и Верховным Советом Иерусалима. От этих властных имен, яко же от имени закона, он объявляет нам, что мы не должны более скорбеть о разрушении храма нашего. Мы должны надеть красивые одежды, говорит он, мы должны умаститься елеем, пить, пировать и ходить к женщинам нашим! Вот таков он, приказ судей наших, первосвященника и Верховного Совета – по букве закона! Но, говорит он также, храм наш нам не дозволено восстанавливать, и мы не должны закладывать краеугольный камень, ибо таков новый уклад иудеев: только в самом Иерусалиме может стоять храм Яхве, и только там – жертвенник его, и нигде более в землях этих. Еще уклад иудеев в Иерусалиме вам всех запрещает богов – вы не должны молиться Богу Солнца на крышах или Серафимам в домах! Ни Ашиме, ни Таммузу, Богу весны, ни Ханат, невесте Яхве! Только самому Яхве дозволено молиться – так велит новый уклад. Но храм воздвигнуть вам не дозволено, равно как и алтарь, и не можете вы возносить ему жертвоприношения и курить благовония, и не бывать более ни каждению, ни всесожжению! Ибо дозволено такое отныне только тем евреям и тем жрецам, которые живут в Иерусалиме. Таков отныне закон!

* * *

Амиртай, ставший впоследствии фараоном, сам повел египтян к стенам Иеба. Все греческие и ливийские войска перешли на сторону египтян, за ними и финикийцы. Даргман, возглавлявший отряд вавилонян, крепко держал над ними власть, так что они не примкнули к противнику. Но сопротивление их было слабым, а еще слабее – оборона иудеев.

Все знали слова пророчицы, жены Махузии, слова, которые она так часто оглашала улицам: к мечу приставлены будут мужчины и женщины Иеба, яко же и дети и… шум войны идет по стране, и отчаяние великое, ибо крепость Иеб будет разрушена… трепет, могила и веревка придут по тебе, народ иудейский в Иебе, ибо так говорит Господь!..

Каждый знал эти слова – и понимал: предреченный день настал. Как тут бороться?

Только пращники Даргмана, язычники из Хорезма, мужественно сопротивлялись. Они не понимали, о чем говорили другие, ибо не ведали их языка. Их убили, каждого по отдельности, и сбросили тела их в Нил.

Смерть настигла и всех персов, что были в крепости, и всех иудеев, не упустив из виду ни женщин, ни детей. У ворот пал восьмидесятилетний Иедония, сын Гемарии; трупом он пал на труп сына своего Махсеи.

Но муж внучки храброго старца – Ашор, сын Захона, египетский зодчий, – схвачен был живьем. Позже его решено было распять на кресте.