В этой каморе в сердце пребывает господин всего, владыка всего, повелитель всего. Он не делается больше от хорошего деяния, не становится меньше – от плохого.

Брихадараньяка-упанишада.

Четвертая глава, четвертая брахмана, 22

В зале царил полумрак. Окна были закрыты плотными шторами, столы – сдвинуты вместе. Благодаря накинутому поверх зеленому покрывалу создавалось впечатление, что это один большой стол, за которым сидели шестеро: Эрвин Эрхардт, Зигфрид Левенштайн, граф Тассило Тхун, Вальтер фон Айкс, Ганс дель Греко и Рандольф Ульбинг. Седьмое место пустовало.

Интерьер комнаты дополняли высокое кожаное кресло и стоящий рядом маленький столик. Кто-то предусмотрительно поставил на него пепельницу и положил пачку сигарет и коробок спичек.

Шестеро ждали. Они не говорили. Только бодрый джазовый ритм, доносившийся в эту комнату из отеля «Кармен», нарушал тишину.

Зигфрид Левенштайн. Адвокат. Лет сорока. Еврей, но все же больше рейнландец. Уже четыре года офицер. Обладатель ордена Pour le Mérite[9].

Рыцарь Ганс дель Греко. Уроженец Триеста. Отставной лейтенант военно-морских сил Австро-Венгрии. Теперь он получает пособия из Рима и пытается восстановить свой дом, который был разгромлен итальянцами.

Тассило Тхун. Чешский граф пятидесяти лет. Он постоянно хлопал своими бледно-голубыми глазами. Губы его дергались.

Доктор Эрвин Эрхардт. Промышленник с Рейна. Инженер и изобретатель. Очень богатый и очень элегантный. Смуглый, атлетичный.

Рандольф Ульбинг был его полной противоположностью. Невысокий и тучный. С белой шевелюрой и ухоженными ногтями на мясистых руках. Он был главой фамильных домов-предприятий в Гамбурге и Нью-Йорке. Поскольку он являлся гражданином Америки, его миллионы были под надежной защитой.

Барон Вальтер фон Айкс. Художник. Жил в Мюнхене. Лицо его имело какой-то землистый оттенок, хотя ему не было еще и тридцати.

Шестеро ждали. Курили. Пили. Молчали.

Наконец дверь открылась. Вошел полковник Лионель Терсби. Едва заметный шрам на левой щеке напоминал о буйной студенческой поре. Лоб же его был рассечен жирным пунцовым шрамом, полученным во Фландрии. В черных глазах горел огонь.

– Она пришла! – провозгласил он.

В комнату вошла женщина – высокая и стройная. Полковник закрыл за ней дверь и вынул ключ. Не проронив ни слова, он указал ей на кресло; сам же направился к столу, положил ключ перед адвокатом, занимавшим место посередине, и сел на пустующий стул у окна.

Женщина не двигалась.

– Почему вы заперли дверь? – возмутилась она. – Меня собираются удерживать здесь силой?

Доктор Левенштайн кивнул:

– Весьма вероятно.

Женщина шагнула вперед:

– Это похоже на трибунал. Возможно, вы хотите судить меня?

И снова адвокат кивнул:

– Весьма вероятно.

Теперь ей стало смешно.

– Прошу, – примирительно сказала она. – Я в вашем распоряжении, почтенные. – Она опустилась в кресло, закинула ногу на ногу и зажгла сигарету. – Итак, господа, я сгораю от любопытства.

Адвокат пристально посмотрел на нее. Последний раз он видел ее семь лет назад, и она совсем не изменилась с тех пор. Даже самую малость не постарела. Она непринужденно покачивала своей изящной ножкой в серой туфельке с заостренным носком. Серыми тонами переливались ее платье и шелковые чулки. На темно-фиолетовой глади испанской шали, покрывающей плечи, едва заметно, почти сливаясь, пестрели вышитые цветы. В руке она сжимала длинные перчатки из тонкой кожи и расшитый бисером ридикюль. Все ее тело источало здоровье, на щеках играл бронзовый румянец. Длинная нить из белого жемчуга украшала шею. Тонкий жемчужный ободок, опоясывающий голову, удачно контрастировал с темными локонами. Только на кольце поблескивала черная жемчужина. Возможно, сама она и не была красавицей, но создавалось впечатление, будто у нее была очень красивая сестра. Только ее глаза были странными. Золотисто-карие, с примесью зеленого и белого, как у лесной ведьмы.

«Сколько же ей лет?» – размышлял адвокат. Этим утром он видел ее на пляже в черном купальном костюме. Не каждая женщина может похвастаться такой роскошной фигурой. Определенно, ей больше сорока, думал он, возможно, пятьдесят или даже больше. Но каждый, кто с ней встречался, дал бы ей не более двадцати пяти. Поразительно.

Мари Стуйвезант стряхнула пепел.

– В самом деле, господа, – спокойно сказала она, – если ни один из вас не желает мне разъяснить, что все это значит, я не смогу оценить шутку. Тем более что сегодня я не в том настроении, чтобы шутить. Я получила сообщение, которое меня крайне раздосадовало.

Адвокат взял со стола телеграмму:

– Полагаю, речь о том, что юный доктор Терхуне застрелился в Цюрихе. И скоро вы поймете, сударыня, что собрались мы здесь вовсе не шутки ради.

Мари Стуйвезант прервала его:

– «Сударыня»? – Она одарила его улыбкой. – Не так уж много времени прошло, с тех пор как мы были друзьями. Куда подевалась твоя пышная шевелюра? Прошу, ответь же мне наконец, что значит весь этот спектакль? Видишь ли, я совсем растеряна. Что бы вы ни замышляли, я знаю об этом давно. Зимой в Вене я была в Опере и встретила там графа Тхуна. Во время нашего разговора я обмолвилась, что пока не решила, куда мне податься весной. Спустя два месяца он пишет мне. Советует отправиться на остров Бриони. Там я определенно нашла бы все, что мне тогда было нужно: отдых и лучшее общество. Смогла бы при желании полностью уединиться или отдаться веселью, танцам и музыке. И… и… да, в общем, все. И через четыре недели он снова пишет мне и спрашивает, получила ли я его последнее письмо и планирую ли теперь отправиться на Бриони. Действительно, в сущности, я решилась, хотя такое внимание было совсем на него не похоже и потому вызывало кое-какие подозрения. Безусловно, его совет был очень полезен, и я была ему чрезвычайно благодарна. И первый человек, которого я встретила здесь, в Моло, Оберст Терсби, рассказал мне, что он только завершил миссию в Риме и теперь проходит здесь лечение. Но он не сказал мне, что знал, будто я приеду сюда. А потом, спустя еще пять дней, приехал дель Греко, и сегодня, как раз по прошествии двух недель с моего прибытия, вы все собрались здесь. И, совершенно очевидно, из-за меня, не так ли, Зигфрид?

Адвокат кивнул:

– Совершенно верно.

– Благодарю вас, – сказала красивая женщина. – Это, безусловно, очень лестно. Но теперь мне кажется, что едва ли есть хоть один из вас, с кем бы мы раньше не ссорились по пустякам. И все же, на мой взгляд, это в некоторой мере странно, что вы заперли меня здесь. Выходит, вы преследуете меня. Для гостиницы это, несомненно, хорошо. Сразу семь гостей!

– Их могло бы быть и семьдесят, и намного больше! – сказал доктор Левенштайн. – Мужчин и женщин. Мы в каком-то смысле представляем интересы других.

– Что-то вроде встречи директоров, – усмехнулась Мари, – где господа представляют голоса отсутствующих акционеров! По всей вероятности, я каким-то образом навредила вашему досточтимому обществу, и потому вы, осмелюсь заметить, в довольно странной манере вынудили меня предстать перед вашим судом! Поэтому начинайте свою речь, господин председатель!

– В этом году, госпожа Мари Стуйвезант, – парировал адвокат, – повсюду в мире что-то случается – скорее благодаря силе, чем справедливости. Если бы мы действительно намеревались удерживать вас силой, едва ли мы заботились о том, чтобы все проходило настолько благопристойно. Вы поймете это. Главное, что вы здесь, и мы можем высказать вам то, что должны. И что касается нас семерых, я почти уверен, что мы представляем все общественное мнение – или, по крайней мере, всех тех представителей общества, которые так или иначе взаимодействовали или будут взаимодействовать с вами. Я настойчиво прошу вас, госпожа Мари, терпеливо нас выслушать. Мы полагаем, что можем рассказать вам про вас то, чего вы сами не знали или знали, но воспринимали в не совсем правильном свете. Конечно, у вас будет возможность отвечать и защищаться. – Он открыл лежащий перед ним кожаный портфель и вынул несколько бумаг. – Именно это письмо, – продолжал он, – подтолкнуло нас к действию. Около года полковник Терсби обсуждал его с доктором Эрхардтом, который до этого обсуждал его со мной.

Женщина повернулась к англичанину:

– Должно быть, вы меня очень сильно ненавидите, полковник!

– Несомненно, – ответил англичанин. – Вы довели до самоубийства двух моих братьев и сестру. Вы превратили мою жизнь в ад. О да, я ненавижу вас!

Мари Стуйвезант пожала плечами:

– Продолжайте, Зигфрид!

– Должен вам признаться, что мы очень долго размышляли над тем, как нам быть. Привлечь внимание властей? Едва ли возможно. Самим выступить в роли психиатров и судей, чем попытаться освободить общество от вас? Однако очень быстро мы отказались от этой идеи, поскольку, несмотря на то что зараза под названием «Мари Стуйвезант» распространилась почти по всему миру, едва ли где-нибудь найдется надежное средство от нее. Поэтому мы решили действовать иначе. Нас всех здесь объединяет то, что каждый из нас знал сам или слышал от других, знавших вас, о случаях вашего исключительного влияния на людей через ваши картины и ваши книги, которое нанесло им особенный вред. В течение этого года во всех уголках Европы и Америки – и я должен сказать, что информацию мы собирали по всему миру, – выявлено свыше сотни скрытых случаев пагубного воздействия Мари Стуйвезант. И хотя это, конечно, далеко не полный список, он настолько огромен, что и его более чем достаточно, чтобы вам – потому что только это имеет значение, – вам, госпожа Стуйвезант, обрисовать полную картину того, что значит для общества ваше существование.

Он достал из портфеля тетрадь и передал ее сидевшему справа художнику.

– Это, – пояснил он гостье, – история вашего друга, молодого врача, доктора Рамона де Айала.

Госпожа Мари перебила его:

– Этот господин вовсе не был мне другом. Он просто от случая к случаю посещал мою мастерскую в Севилье во время войны. Он был там всего два или, может, три раза. Но не более того. Мне тогда нужен был кокаин, и он мне его доставал.

– Вот именно, – подтвердил доктор Левенштайн. – Юный испанец доставал вам то, что вам было нужно. Но досадно то, что он и сам стал употреблять кокаин.

– Однако я его к тому не склоняла, – отмахнулась гостья.

– И это тоже верно, – согласился адвокат. – Но как пишет дон Рамон, он, видя, как на вас действует кокаин, начал принимать его и сам. И впал в зависимость. Теперь он находится в психиатрической лечебнице. Он неизлечим. От него же мы узнали одну весьма интересную историю о Хорхе Квинтеро, которая может послужить очень меткой метафорой для вас. Похожие случаи о носителях болезнетворных микробов уже случались и раньше, но именно этот дает особенно простое разъяснение. Так как для нас будет вполне достаточно лишь в общих чертах изложить факты, я сделал краткое описание. Будьте добры, прочтите, барон!

Вальтер фон Айкс прочел:

– Хорхе Квинтеро родился в 1882 году в Ронде, Андалусия. Сын фермера. В ходе военной службы некоторое время пребывал в Марокко вместе со своим полком. Именно в это время, как было позднее установлено, несколько солдат заболели тифом, и после их возвращения в Малаге вспыхнула настоящая эпидемия. Первое время после окончания военной службы Квинтеро подрабатывал в разных крестьянских дворах в Вега-де-Гранада. И на каждом новом месте обитатели двора заболевали тифом. В то время для обычных людей подобное было настолько выходящим за рамки, что Хорхе, добродушный, отзывчивый, работящий и к тому же красивый парень с задатками всеобщего любимца, воспринимался окружающими как разносчик несчастья. Тогда он устроился санитаром в госпитале Гранады. Во время военной службы он проходил специальное обучение. Не прошло и двух недель, как в госпитале вспыхнула эпидемия тифа, жертвами которой стали не менее пятидесяти четырех человек. В результате госпиталь временно закрыли, а сотрудников уволили. Хорхе постоянно менял место работы в Гранаде, Хаэне и Севилье. И каждый раз окружающие его люди заболевали тифом. Наконец он снова устроился медбратом в госпитале Севильи, где ни один из врачей не имел ни малейшего представления о его прошлом. Спустя несколько месяцев в госпитале вспыхнула эпидемия тифа, о масштабах которой в Севилье и не слышали раньше. Количество жертв достигло почти четырнадцати сотен. Подозрение пало на Хорхе после одного случая: крестьянка из Гранады узнала в нем своего бывшего слугу, который, как она полагала, принес смерть в ее дом. Ее муж и двое детей умерли от тифа. Эта несчастная женщина так голосила и в госпитале, и на улицах, что в конце концов ее взяли под стражу. Во время допроса она обвиняла Хорхе. В ходе расследования все подтвердилось. Довольно скоро была восстановлена вся история о бесконечных несчастьях, и Хорхе сам охотно рассказал о том, где он раньше служил. Оставалось только допросить местных жителей этих краев. Первым делом Квинтеро арестовали и заключили в одиночную камеру, но очень скоро его пришлось освободить за неимением веских оснований. Тогда с его же согласия его поместили в клинику для постоянного наблюдения. Эта добровольная изоляция, во время которой его изучали лучшие бактериологи в Испании, продолжалась восемь месяцев. Но потом его все равно пришлось отпустить из-за непрерывного давления общественного мнения и нападок со стороны местной прессы. И, несмотря на строжайшие меры предосторожности, происходили новые случаи заражения. В этой клинике от тифа умерли семь пациентов и один молодой врач. Будь в Испании какой-нибудь островок для прокаженных, его бы непременно отправили туда, независимо от того, справедливо это или нет! Однако пришлось просто оставить его среди людей. Тогда в Испании проживал старый отец-иезуит Дон Хосе Ойос, известный повсюду своей мудростью. Возможно, ему бы удалось найти выход. Он прибыл в Севилью, нашел несчастного Хорхе Квинтеро и…

Здесь доктор Левенштайн перебил его:

– Благодарю вас, барон. Мы хотели бы вернуться к финалу этой истории позднее.

– Как жаль, – вздохнула Мари Стуйвезант. – Именно финал меня больше всего интересует! Сама история мне давно известна. Ее обсуждали по всему городу. Но я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать, господа. Этот ваш Хорхе был, а возможно, является и по сей день носителем тифа. Каждый, у кого нет иммунитета к этому заболеванию, рискует жизнью. И я в вашем понимании кто-то вроде разносчика тифа, который поражает душу. И эта разновидность гораздо опаснее той, что носит в себе фермерский сын из Андалусии. Я права?

– Верно! – кивнул адвокат. – И мы ощущаем себя тем самым отцом-иезуитом, которому удалось найти спасение в случае Квинтеро. Он начал с того, что заставил бедного парня до конца осознать, какую разрушительную силу тот носит в себе, поскольку после всех бесед с врачами он этого так и не понял. То же самое мы хотим попробовать с вами, госпожа Стуйвезант. Мы собрали здесь подтверждающие материалы, и я убежден, что в каждом конкретном случае вы подтвердите нам, что все перечисленное до мельчайших деталей – правда. Кажется, существует определенное количество людей, которые обладают природным иммунитетом к тифу, даже без вакцинации. К несчастью, от вашей заразы пока не изобрели вакцину. И даже если найдутся люди, невосприимчивые к каким-то вашим порокам, уж простите мне мою прямоту, едва ли это убережет их. Ведь грехи, которые вы распространяете как болезнь, неисчислимы и многообразны. Из тысячи существующих пороков с трудом можно найти хотя бы один, к которому вы не причастны. Теперь вы и сами видите, что Квинтеро был опасен только тифом. Вы же являетесь разносчиком свыше сотни заболеваний, каждое из которых намного опаснее тифа. – Он остановился, прокашлялся, взял графин с водой и наполнил стакан.

Мари Стуйвезант рассмеялась:

– И с каких пор вы пьете воду, Зигфрид?

Адвокат поднес стакан ко рту, но тут же снова поставил его на место:

– С тех самых пор, Мари, как я попытался порвать с вами! С тех самых пор, когда после восьми курсов лечения в трех санаториях я наконец-то излечился от пьянства, в котором я благодаря вам погряз, казалось, безвозвратно. С тех самых пор!

– Ты кое-что забыл, – сказала женщина в сером. – Ты ведь еще тогда, когда мы только познакомились, уже любил приложиться к стакану. Не так ли?

– Да! Да! – выпалил адвокат. – Конечно, я любил выпить! Как и любой порядочный студент! Но только из-за вас, из-за вас одной, я стал настоящим пьяницей!

Мари Стуйвезант отложила свою сигарету:

– Но теперь ты исцелен, тем лучше! Однако я не понимаю, почему мне нельзя выпить бокал вина. Вы ведь не откажете мне в этой мелочи, господа? – Она бросила взгляд на зеленый стол. – Господин дель Греко, перед вами стоит белое вино. Не нальете мне бокал?

Мужчина подскочил, поставил стакан на ее столик и наполнил его. После чего поставил бутылку рядом.

– Прошу вас, – пробормотал он и вернулся на свое место.

Женщина торжественно подняла бокал.

– Ваше здоровье, доктор Зигфрид Левенштайн! – промурлыкала она. – Думаю, что эти изменения пошли вам на пользу! Потому что тот, кого я знала раньше, никогда не стал бы судить меня со стаканом воды!

Уже второй раз адвокат схватился за стакан и поднес его к губам. Он сделал глоток и со звоном опрокинул стакан обратно на стол. Он неотрывно смотрел на женщину и кусал губы.

– К черту, – прошипел он, – к черту.

Молниеносным движением он схватил бутылку красного вина, стоявшую перед его соседом, графом, наполнил бокал до краев и залпом осушил его.

– Надо же, – насмехалась Мари Стуйвезант. – Вот это да.

Не говоря ни слова, доктор Левенштайн отодвинул свой портфель вправо, и банкир Ульбинг взял его.

– Мы подошли к нашему исследованию с разных сторон, сударыня, – начал он. – В то время как мы собирали информацию обо всех бедах, которые вы принесли в этот мир, мы также старались отыскать факты, которые будут свидетельствовать в вашу пользу, и собрать их насколько возможно больше. Это было поручено мне, так как господа сошлись во мнении, что поскольку я по природе своей довольно скептичен, то смогу отличить просто блестящую монету от чистого золота. Кроме того, у меня были все основания добавить немного хорошего о вас. Вы, сударыня, как вы, наверное, помните, приобщили меня к одному методу денежных операций, который, скажем так, не вполне соответствует традициям банков Ульбинга.

Она перебила его:

– Вы утомляете меня! Вы ведь знаете, что я ничего не смыслю в денежных операциях. Точно так же вы утомляли меня несколько лет назад в Гамбурге своими скучными лекциями о всевозможных комбинациях и вероятностях, заставляя меня против моей воли все это выслушивать. Лишь по случаю сказала я вам, что ваши рассуждения о деловой этике кажутся мне совершенно детскими. Что каждый богатый человек, по моему мнению, заполучил свои богатства обманом, что каждый в таком случае является мошенником, лжецом, шарлатаном и вором. Одним из них точно. И что, несомненно, только таким способом можно в конце концов заставить деньги других стекаться в твой карман. Только такой человек должен, по крайней мере, быть честным с самим собой и не пытаться постоянно, как вы это делали, обмануть самого себя и извиняться перед всем миром за каждый награбленный миллион, будто вы не имеете отношения к его появлению. Все это были просто теории. Я не имела ни малейшего представления, какое дело вы провели, и совершенно точно сама не заработала на этом ни геллера.

Рандольф Ульбинг кивнул:

– Да, именно так все и было, сударыня! Но я очень долго размышлял над тем, что вы сказали, и пришел к заключению, что рассуждаете вы в правильном ключе. И теперь я еще больше склоняюсь к этому мнению, учитывая накопленный за год опыт. Я действовал, как и любой другой спекулянт, и теперь стал намного миллионов богаче, чем был тогда.

– Тогда вы должны быть благодарны мне, – сказала госпожа Стуйвезант.

– Но я НЕ благодарен, – отрезал он. – Репутация дома Ульбингов, который основал мой прадед, была безупречной в деловых кругах. Ни один другой дом не имел такой репутации. И так было ровно до того дня, как вы мне все разъяснили! Узнайте, что теперь говорят об Ульбингах. Я десятикратно умножил капитал своего дома и, казалось бы, не сделал ничего такого, чего бы не делали другие представители моего круга. Но все же мои предки никогда бы не совершили подобного, да и я сам раньше о таком и не помыслил. Все эти маневры я могу легко объяснить суду и даже самому себе, когда сижу в своем кабинете. Но я не могу сдержать своего отвращения, когда открываю газету и из каждой строчки на меня смотрит нужда всего мира, которую я так ловко использовал ради собственной выгоды. Я последовал вашему совету. И это сделало мою жизнь невыносимой.

– У меня нет ни малейшего желания выслушивать этот плач Иеремии[10]! – отмахнулась женщина. – То, что я вам сказала, не было призывом к действию. Подобное уже сотни тысяч раз написано и сказано и конкретно к вам не имело никакого отношения! То, что мои слова каким-то образом повлияли на вас и ваши действия, – ваша личная ответственность!

– Я этого и не отрицаю, – парировал банкир. – Однако это все из-за вашего влияния. То, что моя порядочность ранее инстинктивно отвергала, из ваших уст вдруг прозвучало неопровержимой истиной. И потому, сударыня, вы также несете за это ответственность!

Она швырнула сигарету в полумрак комнаты. Ее голос молнией разрезал воздух:

– Господин Ульбинг, вы ведь непривлекательный мужчина и об этом наверняка догадываетесь! Смотреть на вас – сомнительное удовольствие! Вы хотя бы бреетесь? Я и представить себе не могу, как вы можете каждое утро стоять перед зеркалом с лезвием в руке и не испытывать желания перерезать собственное горло! Тогда бы вас и угрызения совести перестали мучить!

Доктор Эрхардт подавил улыбку.

– Давайте не будем переходить на личности! – сказал он. – Господин Рандольф Ульбинг более джентльмен, чем вы предполагаете, госпожа Стуйвезант. То, что он должен сказать, достаточно постыдно для вас!

Банкир вынул из портфеля пару документов:

– Я пришел к заключению, сударыня, и можете мне поверить, я готов его отстаивать чем угодно, что вы определенно одна из лучших и выдающихся личностей, которые когда-либо жили. Сама госпожа Мари Стуйвезант совершенно неспособна совершить какой-либо низменный поступок. О вашей неимоверной и трогательной любви к животным знает каждый, кто хотя бы раз встречал вас. Также доподлинно известно, что три четверти ваших внушительных доходов вы жертвуете на благотворительность или даете взаймы без постоянных напоминаний о долге в дальнейшем. Еще госпожа Стуйвезант из года в год поддерживала юных художников и студентов, при этом делала это так, что ни один ее подарок не выглядел унизительным подаянием. В годы войны и после нее она была так самоотверженна…

Женщина хлопнула перчаткой по колену.

– Прервите вашу речь, господин Ульбинг! – воскликнула она. – Раз уж мне не особо приятен тот факт, что вы держите меня здесь как преступницу, определенно мне досадно и даже невыносимо то, что вы ведете счет моим достоинствам. Я настоятельно прошу вас, господа, воздержаться от подобного.

Банкир Ульбинг смутился и обвел взглядом других присутствующих.

– Левенштайн! – гаркнул доктор Эрхардт. – Разве вы не брали на себя обязанность руководить процессом?!

Адвокат всполошился. Он снова схватился за бутылку графа, наполнил стакан и осушил его короткими глотками.

– Передайте мне документы, – промямлил он. Господин фон Айкс протянул ему бумаги. – Я полагаю, – продолжил он, – все господа согласятся, что желание дамы следует уважать. Только чтобы оправдать нас, госпожа Мари, я хотел бы отметить, что именно в этом направлении мы старались собрать как можно больше материала. Поскольку всем известно, что хорошее очень быстро забывается, в то время как плохое укореняется и прорастает. Мы все здесь совершенно убеждены, что узнали лишь малую часть о тех добрых делах, которые вы совершили за свою жизнь. Мы ведь даже знаем, что как минимум трижды вы рисковали собственной жизнью, чтобы спасти другого. И однажды это была собака. Вы не единожды проявляли такое мужество, которое оказало бы величайшую честь моим лучшим боевым товарищам, и в то же время с таким же похвальным мужеством неоднократно демонстрировали презрение ко всему, что противостояло вам. Никогда вы никому намеренно не причинили зла, и я должен сказать, мы не знаем ни одной более благородной женщины.

– Зигфрид! – оборвала его женщина. Это прозвучало с укором.

– Еще немного! – продолжил он. – Я должен это сказать, потому что именно это объясняет чудовищные возможности вашего влияния. Госпожа Мари Стуйвезант, вас совершенно справедливо считают самой утонченной женщиной нашего столетия. В любом искусстве вы обладаете куда большим вкусом, чем лучшие художники нашего времени. О том, как виртуозно вы владеете пером и кистью, постоянно говорят все представители современного искусства и литературы. Перед вашим шармом и красотой не может устоять ни один мужчина. Прошу, не перебивайте меня, я почти закончил, хотя мог бы часами восхвалять ваши таланты. Только я все же должен подчеркнуть, что есть нечто, что само по себе главным образом для нас стало совершенной неожиданностью. А именно: вы, госпожа Мари Стуйвезант, прошли вброд через болото порока и разврата, утопая лишь по колено, и сохранили чистую душу, которой ныне обладают немногие.

– Аминь, – выдохнула женщина. – Надеюсь, теперь эта глава прочитана!

– Как пожелаете! – продолжал адвокат. – Но вы согласитесь с нами, прежде чем мы перейдем к другому, что мы и эту тему изучили основательно и судили вас по справедливости. Все это, как нам теперь кажется, едва ли свидетельствует в вашу пользу, скорее дает окончательное объяснение вашей чрезвычайно феноменальной внешности. Господин дель Греко, не хотите ли прочесть несколько газетных вырезок, которые вы сегодня извлекли из портфеля? Зачитывать все заняло бы слишком много времени.

Лейтенант, который занимал крайнее место с левой стороны зеленого стола, начал:

– Среди студентов мюнхенской художественной академии в 1910-м году вспыхнула творческая эпидемия. Молодые люди дюжинами пили эфир. Для многих из них эти забавы закончились смертью.

– Извините! – перебил его Эрвин Эрхардт. – Я хотел бы задать госпоже Стуйвезант пару вопросов. Смею ли я надеяться получить ответ?

– Несомненно, – кивнула женщина.

– С чего началась эта эпидемия, вам наверняка хорошо известно. Говорят, что именно вы и стали причиной?

Госпожа Мари пожала плечами:

– Бывало, что я принимала эфир. Впрочем, как и любой другой наркотик. И весьма вероятно, что некоторые из студентов просто были рядом в эти моменты. И тем более вероятно, что после этого они сами попробовали эфир, а потом предлагали его своим друзьям.

– В наших документах, – продолжал инженер, – можно найти целый ряд таких случаев, и к тому же, как вы сами говорите, практически с каждым наркотиком. Сами вы, госпожа Стуйвезант, не страдали ни от алкогольной, ни от наркотической зависимости. Вы оказались невосприимчивы даже к таким тяжелым средствам, как мескалин, опиум и героин, которые всегда вызывают зависимость. Но очень много людей, которые видели, как вы принимаете эти наркотики, слышали ваши рассказы об этом или читали про них в ваших книгах, пробовали сами и попадали в зависимость. Некоторые из них умерли, кто-то попал в тюрьму, кто-то наложил на себя руки. То, что было для вас лишь случайным ощущением, которое, однако, доставляло вам удовольствие, оказалось для других смертельно опасным. Граф Тхун, что побудило вас принять опиум?

– Одна из книг нашей очаровательной гостьи, – тихо ответил граф. – Я не жалею об этом. Я знаю, что я не больше чем человек, в самом общем смысле. Я знаю, что дойду по этому пути до конца и конец будет трагическим. Тем не менее я ни о чем не жалею. В том, что случилось со мной, я не обвиняю ее.

Женщина в сером внимательно посмотрела на него:

– Что вы курите, граф? – В голосе ее звучали нотки благодарности.

Граф Тхун вздохнул:

– Это сущее проклятье. Мне удается раздобыть только индийские препараты за умопомрачительную цену.

– Я заметила, – сказала Мари, – потому и спрашиваю. У меня как раз есть лучший китайский опиум, я пришлю его к вам в номер, граф! – Она улыбнулась. – Или, возможно, это следует расценивать как попытку подкупить судей?

– Мы не ваши судьи, – сказал доктор Левенштайн. – Существует лишь один человек, у которого есть право вас судить. И вы уже довольно скоро услышите его имя! Прошу, продолжайте. – Последнее было адресовано чтецу.

Дель Греко взялся за другой листок:

– Здесь собраны все вырезки из газет, журналов, брошюр и книг, которые рассказывают нам все об искусстве госпожи Мари Стуйвезант. Все они преподносят эту тему с разной интонацией и окрашивают в разные цвета, однако все сходятся в одном – удивительном влиянии, которое имеет ваше искусство. И едва ли найдется художник, способный создать нечто более губительное. «Даже через поколения, – говорится здесь, – человек не обретет способность не поддаваться этому яду. Очарование этого искусства заключается в том, что оно легко переносит в миры, которые, как сказал бы Шиллер, «боги милостиво отгородили от нас, ибо там царят ночь и кошмары», но не показывает нам дорогу назад. Все в нем естественно, нет ничего противного природе. Это догма, и, кроме того, красивая догма. Нельзя отрицать, что в сочинениях госпожи Стуйвезант, как, согласно данным записям, и в ее поступках, все прекрасно, и эта красота настолько очевидна, что не каждый может легко избежать ее. Итак, читатели со всего света, и в особенности молодежь, пьют это искусство, пьют жадно, и отрекаются от привычной повседневности и бросаются на поиски неизведанного. К сожалению, противоестественное само по себе отвратительно. Красоту ему может придать только магическое облачение в искусство, коим располагает одаренная художница, но в исполнении простых искушенных оно остается отвратным. Они преследуют блуждающий огонек, бегут с радостными возгласами прямо в болото в слепой вере, что найдут там нечто прекрасное, а вместо этого утопают в нечистотах. Каждый учитель школы, каждый преподаватель университета, каждый судья засвидетельствовал бы разрушительные последствия этого искусства, если бы только сам не был полностью поглощен им.

– Госпожа Стуйвезант, – начал доктор Эрхардт, – согласны ли вы, что эта критика верна?

Она ответила:

– Я сама не читаю свои книги, поэтому не могу их критиковать. Я их просто пишу, ничего более. Точно так же я пишу картины. Следует ли мне писать или изображать нечто иное? Вы бы стали просить дикобраза произвести на свет носорога, ну или страуса – откладывать икру?

Про себя Эрвин Эрхардт восхищался: «Эта женщина просто великолепна».

– Продолжайте, пожалуйста, – снова обратился адвокат к дель Греко.

Корабельный лейтенант снова взял документы:

– У нас есть разные подробные доклады о так называемых балах у Стуйвезант. Они появились еще до начала войны и вошли в моду по всей Европе в последние годы. Два из них кажутся особенно интересными, один – в Цюрихе и один – в Стокгольме. Все участники появляются в причудливых костюмах из черно-белых листьев, которые из так называемой вызывающей одежды превратились в крайне утонченные одеяния.

– Не желаете ли поведать, – поинтересовался инженер Эрхардт, – как вы пришли к этому? Всегда в новом искусстве вы, госпожа Стуйвезант, раскрываете ту самую тему, что человека можно так приодеть, что он будет выглядеть притягательным для других людей. У меня есть все ваши наброски, и я видел множество костюмов, которые были по ним сшиты. При всем огромнейшем признании этого искусства несомненно то, что странное желание, которое оно вызывает, так сильно, что одним выдохом можно разбить мостовой камень.

Мари зажгла еще одну сигарету:

– В таком случае, господа, мостовой камень еще чувствительнее меня. Мои работы не вызывают у меня того же восторга. Я всего лишь грамотно пользую творческие приемы. Видите ли, любые костюмы, пользующиеся спросом, являются «провокационными», как их называют образованные люди, ну или, по крайней мере, пытаются так называть. Только вот все эти платья и костюмы уже тысячи лет производятся неумелыми мастерами: портными и модистками без малейшего чутья. Еще короли, и герцоги, и генералы лучше всего понимали друг друга, когда разряжали своих миловидных лейтенантов, как кукол. Это просто удивительно, господа, как все мудрецы этого мира наперегонки забивают себе головы глубокими познаниями и при этом все же не могут постичь самых простых вещей. Платье, достопочтенные господа, сшито ли оно из перьев или меха, – то же мы можем сказать о брюках и юбках, – служит людям лишь как изящная защита от неблагоприятных погодных условий. У красивого платья есть еще одна цель – привлечь внимание особи другого пола. Именно поэтому у павлина такой великолепный хвост, а у льва такая густая грива. Тот, кто не видит того, чему учит нас сама природа, слеп. То, что мои костюмы подчеркивают привлекательность, общеизвестно. Точно так же работает пестрое оперение птиц или пышное цветение цитрусовых деревьев. И хотелось бы мне знать, кто посмеет отрицать, что вы, граф Тхун, выглядели бы в глазах девушек гораздо привлекательнее, будь вы облачены в форму Венгерской народной армии!

Ответа не последовало. Тогда уроженец Триеста продолжил свой доклад:

– Эти балы переходят в оргии, выходящие за рамки всех правил приличия. Печально известный парижский бал Катзар можно назвать пустяком в сравнении с балами госпожи Стуйвезант, так как балы четырех искусств, при всем их вызывающем великолепии, лишь стирают различия между мужским и женским. Но на балах Стуйвезант допустимы любые извращения. Совершенно точно, что еще ни одна эпоха не демонстрировала такое падение нравов, как наша.

Фрау Мари Стуйвезант расхохоталась:

– И в этом моя вина! О! А вы нравственный судья! В наше время лишь больше раскрепощенных, вот и все! Аморальность? О, всемилостивый боже! Наша эпоха так же моральна и аморальна, как все другие, ибо в противном случае сама природа преступна и противоестественна! Само продолжение рода в животном мире зависит от тысячи действий, которые могут показаться людям ненормальными и извращенными. Но даже они уступают своим разнообразием миру растений. Если критически взглянуть на все это, нужно быть или лжецом, или идиотом, чтобы признать абсолютно все явления в природе нормальными. И мы, люди, тоже являемся частью этой противоестественной природы.

– Вы не так понимаете, – пояснил Эрвин Эрхардт. – Ни с кем из нас не случился приступ моральности, и, конечно же, ни один из нас и не думает упрекать в этом вас. Если бы вы внимательно слушали господина дель Греко, вы бы точно заметили, к чему это все ведет. Эти балы, на которых развлекались представители высшего общества всех городов, сами по себе несущественны. Существенна их массовость. Важно то, что молодые люди целыми толпами забывали про свои обязанности и занимали свои головы только одним: прожигать жизнь в поисках новых ощущений. Важно то, что нормы, которые не одну сотню лет поддерживали социальный порядок благодаря тому, что названное в них правильным и неправильным не подвергалось сомнению, теперь повсеместно нарушены и осмеяны. Этот порядок помогал прочно сковать некоторые известные инстинкты, а вы, госпожа Стуйвезант, разорвали эти оковы. Мы не можем день напролет спорить с вами, мы лишь можем привести для вас несколько примеров, но они настолько типичны, что на каждый найдется еще свыше тысячи подобных! Прошу вас, полковник Терсби, поведайте госпоже вашу историю, которая ей еще в большей степени неизвестна.

Полковник Лионель Терсби поднялся, схватил стоявший перед ним бокал виски и одним глотком опорожнил его.

– Вы помните, госпожа Стуйвезант, что вы говорили в Лондоне в 1913-м? Я тогда был безумно в вас влюблен и следовал за вами во всех ваших путешествиях по миру. Тогда вы появились в клубе «Лотос», где была выставка ваших рисунков и гравюр. Вы блистали в одном из ваших нарядов. Тогда я привел с собой сестру и двух братьев, которые уже долгое время насмехались над моей увлеченностью вашей персоной, но очень хотели познакомиться с вами лично. В тот вечер вы читали одну историю, в которой два брата влюбляются друг в друга. Вы же понимаете, о каком рассказе я говорю. Так вот, то, о чем вы тогда поведали, именно это произошло и с моими братьями. Безусловно, не вы посадили в их души ростки этого злосчастного влечения, но именно благодаря вам эта любовь, которая без вашего участия никогда бы не превысила простой братской привязанности, распустилась подобно дьявольскому цветку. Мои братья научились у вас тому, что все, что пускает корни, имеет право цвести и давать плоды. Так, благодаря вам они сами познали то, что жило у них глубоко внутри. А потом произошло то, что и должно было произойти: они полностью отдались своим чувствам. Через шесть недель об этом знал я, через шесть месяцев об этом знала прислуга, через год об этом знал весь Лондон. Когда мои братья, оба офицеры территориальной армии, прибыли в свой полк в начале войны, их товарищи встретили их очень прохладно. Их всячески подставляли и в конце концов прогнали из полка. И той же ночью оба застрелились!

– Это весьма досадно, – сказала госпожа Стуйвезант. – Я не встречалась с ними лично, полковник. Вы, видимо, совершенно забыли меня им представить.

– Зато моя сестра виделась с вами, мадам, не так ли? – закричал полковник. – Она навестила вас в номере гостиницы после выставки. Как только вы решили покинуть Лондон, она увязалась следом.

Женщина в сером кивнула:

– Да, именно так она и поступила. Она всюду была со мной, как и вы, полковник. Как и вы, докучала мне своими чувствами, на которые я при всем желании не могла ответить, так же как и на ваши. Мне очень жаль, полковник, но я из тех людей, которые предпочитают одиночество. Не забывайте об этом! Как смеете вы требовать, чтобы я уступала каждому мужчине и каждой женщине, которые возжелают меня?

– Моя сестра вернулась в Лондон, – продолжил полковник, – спустя две недели после смерти моих братьев. Она последовала за ними. Приняла яд. Когда ее тело обнаружили, она сжимала в руке вашу фотографию.

– Но вы-то, господин полковник, вы все еще живы! – усмехнулась Мари Стуйвезант. – Живете, чтобы привлечь меня к ответственности за что-то, на что вы и внимания бы не обратили, случись такое не с вашими родными, а с кем-то еще.

Полковник закричал:

– Я живу только потому, что смерть не принимает меня! Я влюбился в вас в первый же день, как только увидел. Я связан с вами тремя смертями. Все эти долгие годы я не думал ни о чем другом, кроме как о Мари Стуйвезант. Я ненавижу вас, ненавижу, мадам, и, тем не менее, я знаю, что и любовь никуда не исчезла! И она не исчезнет до… до…

Он что-то пролепетал и внезапно опустился на свое место. Шелковым платком он вытер со лба блестящие капли пота.

Доктор Эрхардт быстро заговорил:

– Смею ли я спросить, госпожа Стуйвезант, сколько еще людей добровольно ушли из жизни по той же причине, что и мисс Терсби? Или сколько подобных случаев известны вам? Мы со своей стороны можем назвать число, которое…

Госпожа Мари перебила его:

– И добавьте к нему нулей, раз вас это так забавляет! Я полагаю, в этом вопросе ничего уже не изменится.

Доктор Левенштайн наполнил еще один бокал.

– И мы тоже, Мари, – выпалил он, – и мы тоже! Сам по себе случай значения не имеет. Ужасает то, что он далеко не единственный. Но раз уж мы говорим за себя, за тех, перед кем вы сейчас сидите, и раз уж удобнее ухватиться за то, что ближе всего, мы хотим говорить только о случаях, которые имеют отношение непосредственно к нам. Мы пообещали друг другу, что сами себя не будем щадить. Вы видели, с какой откровенностью каждый из нас говорил. Что же касается рыцаря дель Греко, он также полагает, что его загубленная жизнь – на вашей совести, Мари. Вы знаете, что его молодая жена была необычайно красива и он любил ее больше всего на свете. Теперь же эта барышня – известная во всем мире проститутка, которая разъезжает по курортам и отдается каждому, кто может заплатить. И виной тому лишь одно-единственное замечание, которое вы случайно обронили.

– Могу ли я узнать какое? – сказала дама в сером.

– Чета дель Греко встретила вас два года назад в Портороже. Оба были преданными поклонниками вашего искусства, поэтому необычайно обрадовались возможности проводить с вами время. Изабель дель Греко была ужасно к вам привязана. Каждое слово, произнесенное вами, звучало для нее как Евангелие. Вы неоднократно рисовали господина дель Греко, так же как и его супругу Изабель. В один из сеансов вы положили на колени альбом с набросками и сказали: «Чего-то не хватает!» И когда госпожа Изабель поинтересовалась, что вы имеете в виду, вы ответили: «Боже правый! У него великолепное телосложение! Он потрясающе красив! Но есть в этом что-то до отвращения скучное. Скажите, милая Изабель, разве он вам не надоедает временами?»

– Но всемилостивые господа! – воскликнула госпожа Мари. – Разве я была не права? Посмотрите на него сами. Разве он, при всей своей красоте, не скучен до тошноты?

Дель Греко закашлялся.

– Полегче, сударыня! Возможно, вы совершенно правы и все именно так, как вы сказали! Но моя жена этого не замечала до того злосчастного дня. Я сразу надоел ей, как вы выразились, «до тошноты». И она бросила меня. Ушла к другому. И вероятно, он ей тоже надоел, и довольно быстро. А потом…

– Очередной типичный случай? – усмехнулась госпожа Мари.

Адвокат кивнул:

– Да, это типичный случай, когда ваши, казалось бы, безобидные высказывания в чужих головах приобретают какое-то разрушительное значение. Взгляните, сударыня, на белые волосы моего соседа, юного барона фон Айкса. Он поседел за один короткий месяц. Не очень-то романтично. И причиной стало вовсе не какое-то ужасное происшествие. Причиной стали вы, хотя сейчас он видит вас впервые. Несколько лет назад вы, сударыня, играли в казино в Сан-Себастьяне. И так случилось, что проиграли двадцать тысяч песет. С вами тогда были известные дамы и господа, которым также не сопутствовала удача. Вместе вы отправились в кофейню. И хотя ваши спутники были явно в дурном настроении, вы были веселы как никогда. За кофе вы заплатили банкнотой в сто франков, которую случайно нашли в своей сумочке, а сдачу оставили кельнеру в качестве чаевых. Вас забавляли унылые лица ваших спутников, и вы пустились в рассуждения о том, что подлинное сокровище всех азартных игр в том, что деньги теряют свою ценность, что это всего лишь желтые, красные, синие и белые бумажки. Стоит с ними расстаться, и за короткое время можно полностью возвыситься над самой идеей их важности. Потому что чувство превосходства куда острее в те моменты, когда все теряешь, а не когда что-то выигрываешь. Одному незнакомцу, который сидел за соседним столом и случайно подслушал ваш разговор, или, скорее, именно ваши слова, они показались чрезвычайно верными. Этот господин, который сам никогда не играл в азартные игры, передал ваши слова барону фон Айксу. Юный художник, который также до сих пор не был замечен ни за карточным столом, ни за какой-либо другой игрой, почувствовал, что эта беззаботная беседа не оставила его равнодушным. Он ощутил странное желание сыграть, он противился ему неделю, но все же в один злосчастный день оказался в клубе за игральным столом. С тех пор он словно прирос к этому столу. За полгода он проиграл свое состояние и состояние своей матери. Той эйфории, которую игра принесла вам, он не познал. Но теперь его седые волосы будут напоминать ему о вас до конца жизни.

Мари Стуйвезант внимательно посмотрела на молодого художника.

– Я нахожу, что они ему очень идут, – заметила она.

Адвокат Левенштайн снова зарылся в бумаги.

– Вот кое-что еще, – снова заговорил он. – Временами, сударыня, вам хотелось блистать на сцене. И все постановки непременно режиссировали вы сами. Каждая из них становилась сенсацией и имела оглушительный успех. Вовсе не из-за выдающейся актерской игры, но всецело благодаря вашей харизме, которая даже ошибки преобразует в нечто новаторское и гениальное.

– И это тоже стало преступлением? – спросила Мари Стуйвезант.

– Как и все остальное, – подтвердил адвокат. – Это лишь доклад о том, что, следуя вашему примеру, на сцену стали рваться молодые люди, которые раньше и мысли такой не допускали. Потому что все начали верить, что отсутствие таланта и образования можно компенсировать харизмой, что даже человек с улицы может выйти на сцену и иметь успех. Директорам театров пришлось едва ли не отбиваться от атакующей их молодежи с синдромом Стуйвезант, как они это прозвали. И конечно, речь снова не о каком-то одном конкретном человеке. А финал истории таков, что и без того немалочисленная армия кокоток изрядно пополнилась…

Адвокат взял другой лист и продолжил, не прерываясь:

– Здесь перечислен ряд случаев, которые, несмотря на прочие различия, имеют одну общую черту – это случаи бессмысленного пари. Один из ваших рассказов, сударыня, повествует о человеке, который страдает манией поставить на кон все и потому заключает невообразимое пари. В этом персонаже вы, вероятно, описали некоторые собственные качества, поскольку сами неоднократно совершали на спор абсурдные поступки. Конечно, в большинстве случаев вы побеждали. Я сам был свидетелем, как вы побились об заклад, что возведете на пике Кёльнского собора один маленький флаг. Вы очень хорошо к этому подготовились вместе с главным кровельщиком города: сперва вы проделали это с рядом не столь значимых зданий и в конце концов выполнили условия вашего пари. А однажды в Риме вы поспорили, что в течение трех месяцев будете носить мужской костюм, а потом жить как обычно. И вы это сделали. В таком виде вы появлялись в обществе, в театре, на концертах и даже в церкви. Снова выиграли. Герой вашего рассказа заключил пари, что… Но я полагаю, нет необходимости рассказывать. Так вот, люди, упомянутые в этих отчетах, хотели подражать вам и прославиться, совершая нелепости. Вероятно, у кого-то это и могло получиться, но не у них! У меня здесь список из четырнадцати человек. Четверо из них поплатились жизнью за свое безрассудство. Одна молодая особа оказалась в сумасшедшем доме, а еще две остались калеками на всю жизнь. Остальных на сегодняшний день можно считать вполне здоровыми, однако они все перенесли тяжелые заболевания из-за своих пари. – Адвокат прервался, опорожнил свой стакан и взялся за другой листок. – А здесь, сударыня, собраны случаи…

Но дама в сером прервала его.

– Довольно, – спокойно сказала она. – Я не отрицаю, что все, сказанное вами, обстоит именно так, а не иначе. Если бы я немного подумала, господа, то наверняка смогла бы вспомнить и привести вам другие примеры, о которых вы и понятия не имеете. Только вчера я получила письмо от одного врача из Амстердама, в котором он осыпает меня упреками. Видите ли, я позволила себе выступить в защиту старого убеждения о том, что поддерживать жизнь в неизлечимых душевнобольных, или совершенно недееспособных калеках, или идиотах, или других несчастных – преступление. Общество не только имеет право, но просто обязано в таких случаях прекращать эту жизнь. Вы все знаете, что данный вопрос из года в год обсуждается величайшими умами всех народов, и, конечно, об этом известно медикам Амстердама так же хорошо, как и вам. И так вышло, что у этого врача у самого семилетняя дочь, страдающая идиотизмом, которая превращает жизнь своих родителей в ад. Наконец он решился с согласия жены прекратить эти ежедневные мучения и отравил дочь. Однако его жена приняла это так близко к сердцу, хотя это должно было стать избавлением, что, вероятно, в состоянии сильнейшего нервного расстройства выбросилась из окна. Сам же врач, надломленный смертью супруги, добровольно сдался властям. Он был тотчас же взят под стражу и отправил мне письмо уже из тюрьмы. Я, и только я, пишет он, виновата во всех этих несчастьях! Только из-за моей заметки в защиту этой идеи, которая случайно попалась ему в руки, он в конце концов решился выполнить свои намерения. Если бы не я, его дочь и жена были бы все еще живы. Если бы не я, его бы не обвинили в убийстве и не посадили в тюрьму.

Она открыла свою сумочку, извлекала оттуда письмо и положила его на стол.

– Вот, господа, то самое письмо. Я не буду на него отвечать. Можете приложить его к своим докладам, если желаете. Я полагаю, вы примете это происшествие к сведению и используете его как дополнительное подтверждение вашей гипотезы. Если вам нужны еще примеры, я готова их предоставить, но мне кажется, у нас их уже более чем достаточно, и мы уже можем прийти к какому-то заключению. Не желаете ли вы наконец просветить меня, что вам от меня нужно?

Адвокат доктор Левенштайн не торопился. Он неторопливо собрал все разбросанные по столу листы, сложил их в определенном порядке и убрал обратно в портфель. Поскольку все молчали, он спросил:

– Кто-нибудь желает что-то добавить, господа?

Остальные лишь отрицательно покачали голо вами.

– Тогда, – сказал он, – мы действительно можем подвести наш суд к финалу. Поскольку достоверность предоставленных материалов не подвергается сомнению ни одной из сторон, мы можем считать их неопровержимыми доказательствами. Мы с господами уже пришли к единому мнению и распределили роли. Пока я должен был вести суд, а некоторые господа при необходимости давали показания, нашему доктору Эрхардту мы отвели роль прокурора, который, как представитель общества и даже всего человечества, должен выступить против вас. Мы намеренно выбрали именно его, так как он единственный из присутствующих, у кого нет личных мотивов ненавидеть вас. Доктору Эрхардту не выпадала честь встретиться с вами ранее, поэтому в своих заключениях он будет совершенно беспристрастен. Прошу вас, доктор!

Доктор Эрхардт не колебался ни секунды:

– Год назад, сударыня, я получил упомянутое уже письмо полковника Терсби, как раз в тот момент, когда книготорговец доставил мне ваш новый этюдник и я уже погрузился в созерцание ваших рисунков. Полковник Терсби – мой давний друг, еще со студенческой скамьи. Поэтому я точно знаю, что он никогда бы не написал подобное письмо, будь у него иной выход. Он поведал мне обо всем, что вы сегодня от меня услышали, и дополнил это собственными душевными переживаниями, которые произвели на меня сильное впечатление. Он настаивал на том, что если действия одного-единственного человека способны сеять бедствия по всему миру, то его непременно нужно остановить. И я поддерживаю полковника в этом. Один только взгляд на ваши рисунки, сударыня, укрепил мою решимость. Я немедля позвонил адвокату Левенштайну, который сразу приехал, и мы всю ночь обсуждали наши дальнейшие действия. На следующий день мы уже приступили к работе. Результат вам известен. Я большой поклонник вашего искусства, сударыня. Мне известно, что влияние, которое оно оказывает на людей, не имеет равных. И я преклоняюсь перед этим влиянием не меньше, чем перед самим искусством. Однако это восхищение не может затуманить мой взгляд. И за последний год с каждым днем я все острее и отчетливее понимал, что ваше влияние несет в себе беды, которых этот мир еще не знал. Через ваши книги и картины множество простых и порядочных индивидуумов превратились в людей, которые стали бесполезны для социума, и во многих случаях ваши творения принесли огромный вред. И даже если бы вы ничего не писали и не рисовали, сама ваша личность имеет столь сильное и пагубное влияние, что буквально отравляет все, к чему прикасается. Этот яд, сударыня, вы носите в себе, и хотя он пагубен для окружающих, лично вам не причиняет ни малейшего вреда. О том же Хорхе Квинтеро, носителе тифа из Андалусии, нам известно, что он был очень добродушным, работящим и приятным человеком, которого все уважали. Помножить это на много сотен раз – и мы получим ваш портрет. Повсюду признают ваше добросердечие, и едва ли найдется человек с таким же трудолюбием, как у Мари Стуйвезант. Как и многие другие именитые люди, вы инстинктивно недолюбливаете положительные отзывы о вас, поэтому я не буду подробно развивать эту тему. Но мне все же хотелось бы отметить, что по сути своей эта антипатия – не что иное, как чувство стыда, которое развито в вас, сударыня, так же хорошо, как и в других личностях, подобных вам.

Хорхе Квинтеро наверняка желал своим ближним только добра, но против своей воли нес страдания, болезни и смерть. То же самое делаете и вы, сударыня. Вы, как и он, подобны Мефистофелю. Только, в отличие от последнего, вы – часть той силы, которая хочет блага, но вечно творит зло! И так будет всегда и всюду на вашем жизненном пути. Такова ваша судьба!

А теперь позвольте мне, сударыня, завершить мой прерванный рассказ о судьбе Хорхе. Старый священник, дон Хосе Ойос, разыскал юношу и провел с ним неделю, рискуя собственной жизнью ради спасения других. Все это время они много разговаривали о том, что значил Квинтеро для всего человечества. До сих пор простой человек никак этого не понимал. С самого начала он, будучи полностью здоровым, не осознавал, каким образом мог заразить других людей. Эти мысли он гнал от себя, веря, что это просто клевета. После того, что ему объяснили врачи, он испытал лишь жалость к самому себе, чувство, вполне свойственное для характера андалусского народа. И еще он понял, что стал частью чего-то из ряда вон выходящего, что сделало его интересным и для врачей, и для газет. После разговора с отцом Ойосом у него не было такого ощущения. Священник постепенно убедил его, насколько антисоциальна его персона, объяснил, что его существование несет с собой непрерывные смерти других людей. Он также сказал, что в мире нет такой силы и такого закона, чтобы в чем-то его обвинить. Судить можно лишь тех, кто намеренно убивает людей, а Хорхе даже не осознает того, что его соседство для кого-то означает неминуемую смерть. Теперь он понял, что, хотя его не мог схватить жандарм, все же он был самым настоящим убийцей, который продолжает уносить жизни. Разумеется, его никто не мог судить… кроме него самого. Очень медленно, но все же слова старого священника дошли до Хорхе Квинтеро. Но он был набожным христианином и очень хорошо понимал, что значит самоубийство. Ему пришлось бы решиться на самый страшный грех.

Дон Хосе нашел выход. Он спросил у Хорхе, слышал ли тот что-нибудь о святой Аполлонии. Да, Хорхе слышал о ней – та святая, которую изображают с щипцами и зубом и которой люди молятся, когда страдают от челюстной боли.

Священник рассказал ему историю этой святой. Она была приговорена к сожжению на костре. Костер был уже разведен, и женщина так возжаждала мученической смерти, что не стала дожидаться, пока палач сделает свою работу, сама прыгнув в огонь. Это было самое настоящее самоубийство, но оно не считалось таковым у католиков.

То же самое и с монахинями Зеебенау. В монастыре бенедиктинок в Брессаноне монахини тряслись от страха, когда французы вошли в страну. Андреас Хофер, Йозеф Шпекбахер, отец Хаспигнер и их люди должны были вернуться глубоко в горы, когда якобинская армия уже была в долине. Монахини знали, что их ждет изнасилование. Все вместе они бросились из окна прямо в ущелье, и их тела разбились о скалы. И хотя в данном случае осквернение их тел никак не запятнало бы их духовной чистоты и они должны были это знать – совершенно точно они это знали, – все же церковь освободила их от греха самоубийства.

У Хорхе Квинтеро были точно такие же основания, как и у этих женщин. Если он отдаст свою жизнь добровольно, для его ближних то будет смерть мученика. Тогда в последнее мгновение он принес бы покаяние, которого требует церковь. И даже если он не испытает облегчения, то сама божественная сила ниспошлет ему милость раскаяния. Кроме того, священник пообещал молодому человеку, что того похоронят со всеми почестями в освященной земле.

И дон Хосе сказал: «Если Бог того пожелает, я не буду противиться. Пусть тогда я стану последней жертвой».

Три дня провели они в исповедях и молитвах. А потом Хорхе Квинтеро заколол себя навахой[11]. Иезуитский священник сдержал слово, хотя местное духовенство сперва воспротивилось тому, чтобы самоубийца был похоронен на кладбище. Спустя два дня священник заболел тифом и в течение недели скончался. Он стал последней жертвой.

Госпожа Мари Стуйвезант, мы решили последовать примеру этого священника. Так же, как он убедил Квинтеро, мы решили попытаться убедить вас в том, что ваша жизнь и ваши работы губительны для человечества. К сожалению, в отличие от этого священника мы не можем даровать вам утешение, которое получил Хорхе, поскольку само утешение сокрыто в вере, которую вы не разделяете. Хорхе Квинтеро держал ответ перед высшим судьей, чье милосердие было обещано ему старым священником. Вам же, сударыня, не нужно держать ответ ни перед кем. Вы сами – высший судья.

Нам больше нечего добавить. Наша работа подошла к концу. Мы выступаем против преступницы, отравительницы и убийцы, Мари Стуйвезант. И обращаемся к судье, Мари Стуйвезант. Ради всего человечества мы просим справедливого приговора.

Еще какое-то время Эрвин Эрхардт продолжал стоять, но вскоре опустился на свое место. Все стихло. Никто не говорил и не шевелился. Слышен был лишь омерзительный крик чайки с моря.

Минуты шли. Вдруг женщина расхохоталась и снова затихла. Наконец она заговорила:

– Я, конечно, ничего не понимаю в судебных процессах, однако, насколько мне известно, после обвинения обычно выступает защита. Господа, вы действительно очень хорошо распределили ваши роли, но совершенно упустили из виду эту часть. Вы ведь не хотели, чтобы я привела своего адвоката. Иначе вы бы не позвали меня сюда и не умоляли вынести приговор. Я принимаю это, господа, и сама отказываюсь от защиты. Тем более абсурдно позволить подсудимому самому вершить над собой суд. Я полагаю также, что у него есть право отказаться и от этой чести. Это было бы, несомненно, удобнее для меня. Видите ли, господа, в вашей теории о том, что мой случай совпадает с историей этого несчастного андалусского парня, есть огромная дыра, и я недоумеваю, почему вы ее не замечаете. Священник все же осудил его, когда настаивал на том, что божественная справедливость требует его смерти, что это единственный способ избавить человечество от угрозы заражения. Самому Хорхе Квинтеро была отведена роль не судьи, а палача. Он исполнил чужой приговор, а не свой собственный. Того же вы требуете и от меня, господа. Вы уже давно вынесли мне приговор и теперь хотите, чтобы я стала сама себе палачом. Но вы не такие порядочные, как иезуитский монах. Даже после целого года подготовки у вас не хватит сил убедить меня в том, в чем падре убедил Хорхе. Дон Хосе взвалил на себя весь мир и божественную справедливость, в которую верил, и за то, что сделал, он расплатился собственной жизнью. Вы же, господа, не берете на себя никакой ответственности, не подвергаетесь никакому риску. Вы все, простите за откровенность, за исключением доктора Эрхардта, задолго до меня были заражены, где бы это ни произошло. Вы думаете, что очищаете себя, давая мне возможность самой вынести приговор.

Однако, господа, я отказываюсь судить себя. Вот мой приговор!

Вы, господа, наполнили случай с Хорхе Квинтеро христианским мировоззрением. Но ведь тогда не стоит забывать, что сам Бог создал этого человека таким. Значит, в этом был его божественный замысел – именно в этом ужасном изъяне. С другой стороны, в этом можно было найти и выгоду. Ведь, помимо вируса тифа, он нес в себе и сильнодействующее средство против него. Что-то в его теле обезвреживало болезнь. Он сделал то, что должен был, поэтому на нем нет никакой вины. Это всего лишь божественная справедливость. Какой-то человек осудил его. Он сам, будучи человеком, поверил в этот приговор и привел его в исполнение. Конечно, подобные случаи неумышленного вреда человечеству крайне редки, но это вовсе не делает их исключительными. Разве не представляет опасность каждая гадюка? Разве крысы не являются разносчиками холеры, а комары – разносчиками малярии? Но кто осмелится требовать от комаров, крыс и гадюк оборвать свое существование? Человеческое общество уверено, что у него больше прав. А мне сдается, у него нет вообще никаких прав, но оставим это. Единственное право, которое есть у человечества, – это защищать себя и, таким образом, уничтожать все, что представляет опасность. Поэтому люди истребляют крыс, змей, убийц – да кого угодно. Если же общество не осмеливается вдруг придать источник яда огню, тогда вина за распространение заразы лежит на самом обществе. Ведь получается, оно вовсе не так и обеспокоено. Ведь если подумать, даже ядовитая кобра – творение божье, что делает ее неприкосновенной перед любым судом, хотя она сгубила своим ядом стольких людей. Итак, коль Хорхе Квинтеро является носителем заразы, может ли общество, которому он вредит, уничтожить его? Вы говорите, господа, что я носитель более опасного яда, чем андалусский батрак. Вы говорите, что я распространяю этот омерзительный яд через свои картины и книги. Сама, обладая сильным иммунитетом, я ежечасно выдыхаю пары чумы. Но кому, господа, мог Квинтеро добавить бед со своими бациллами тифа? Конечно, он не мог навредить тем немногим, кто, как и он, сами были носителями. Но едва ли он когда-нибудь встретился с ними. Чаще можно встретить людей с хорошим иммунитетом против тифа. Им он тоже не навредил бы, как и тем, кого ранее вакцинировали. Я думаю, то же самое и в моем случае. Никто бы не пострадал от моего яда, будь у него природный иммунитет или высокая сопротивляемость, неважно какого рода. И поскольку мой яд воздействует на душу, а не тело, предполагаю, что вакциной может послужить религия, философия или очень сильная вера. Для таких людей, и вам придется это признать, я совершенно безвредна. Любой яд сам по себе не может причинить столько вреда. Действие его усиливается или ослабевает в зависимости от того, кто его принял.

То же самое и со мной. Искры, которые я испускаю, могут заставить полыхнуть лишь там, где подготовлено хорошее топливо. И я твердо убеждена, господа, что даже самый могущественный чародей не волен вменить человеку то, что не заложено в нем изначально. В этом есть и хорошее, и плохое. Никто не станет поэтом, если он не был им рожден, и никто не станет убийцей, если способность к убийству не была заложена в нем еще при рождении! И разумеется, возможно, какой-то человек – не поэт и не убийца. Но возможно, благодаря какому-то волшебному слову откроются неизвестные ворота его души!

Вот что я делала, господа! Только это! Говорите, я заразила много душ? Я думаю, дело обстоит совершенно иначе. У меня есть все основания полагать, что были и другие причины, по которым семя, попавшее в эти души, дало такие плоды. Вы думаете, что это ничего не меняет? А я думаю, меняет!

Вы назвали меня, доктор Эрхардт, силой, которая хочет добра, но совершает зло. Как бы лестно это ни звучало, я все же не соглашусь. Я никогда не желала ни хорошего, ни плохого. Я и вправду делала что-то хорошее, но, как вы сами знаете, делала и плохое. Но смысл таков, что ни в том, ни в другом случае у меня не было благих или дурных намерений. Для нашей беседы подойдет другая цитата из Гёте. И ее тоже стоит слегка перефразировать. Я думаю, лишь то «живущее ценно», что борется за жизнь, пока не «сгниет непременно». И когда все важное выполнено, тогда можно со спокойным сердцем обратиться в прах.

Господа, мы с вами противостоим и никогда не придем к согласию. Вы свято верите в то, что лишь человеческое благополучие считается мерой верного и неверного. Я же, напротив, безразлична и к человеческой радости, и к скорби. Я знаю одного миллионера из Нью-Йорка, который установил молочные лавки в двадцати точках города и день за днем за свои собственные средства снабжает бедных детей молоком. Конечно, многим детям это помогает сохранять здоровье, а кому-то и вовсе спасает жизнь. Все считают этого человека благодетелем. Я же думаю, что он просто не нашел более оригинального способа потратить свои деньги. Если бы хоть один из этих детей стал вторым Рембрандтом, тогда, возможно, и я бы оценила усилия этого миллионера. Только Данте, Бетховен, Наполеон и Гёте имеют какое-то божественное преимущество. У обычных людей одно право – не существовать. И мне все равно, как быстро и в каком количестве они прекращают свое существование.

Вы говорите, господа, что я влила яд в души людей; я говорю, что лишь вбросила семя, которое едва ли проросло бы, не будь почва благодатной. Поэтому барон Айкс стал игроком, а Изабель дель Греко – шлюхой, граф Тхун – опиоманом, банкир Ульбинг – спекулянтом, а господин Левенштайн – алкоголиком. Вы забываете самое главное: никто из вас не стал тем, кем не являлся с самого начала. Даже если поначалу ваша прекрасная жена была вам верна, дель Греко, уже тогда у нее была душа содержанки. И это подтвердилось, когда она бросила вас и стала бегать от одного к другому. А вы, Зигфрид, в душе так и останетесь пьяницей, даже если двадцать раз очистите свой организм, будете жить в самой трезвой стране мира и не выпьете больше ни капли вина.

Вы, господа, судите меня за свои грехи и за грехи других людей – таких же, как вы! У каждого из вас свой порок, но я не имею к этому никакого отношения. Я попробовала каждый грех и познала чувства, которые он несет с собой. Но у меня была одна цель – узнать. Но вы, господа, вы и вам подобные – настоящие рабы любого греха. Я же, напротив, господствую над всеми. И только поэтому вы преследуете меня. Потому что я свободна!

Все, чего вы хотите, – это уничтожить меня! Вас объединяет уверенность в том, что, если собрать тысячи никчемных людей воедино, они обретут силу. Вы заблуждаетесь! Вы не имеете и малейшей силы, чтобы уничтожить ненавистное существо, сидящее перед вами. Вы дали мне возможность судить себя. Так вот, я признаю себя невиновной.

За всю эту речь голос Мари Стуйвезант не дрогнул. Она говорила очень спокойно, тихо и уверенно. Не дождавшись ответа от семи мужчин, она продолжила:

– Благодарю вас за внимание, господа! Теперь вы можете идти.

Никто не ответил. Они сидели не шевелясь. Первым поднялся граф Тхун, взял ключ со стола и неуверенно направился к двери. Рыцарь дель Греко присоединился к нему. Они вышли вместе, оставив дверь распахнутой. Теперь встал и банкир Ульбинг, а за ним поднялись художник и адвокат Левенштайн. Медленно они вышли из-за стола.

Полковник Терсби вышел вперед и замер около женщины. Его взгляд то разгорался, то вновь затухал; губы подрагивали. Однако он так и не нашел нужного слова. Так и вышел он вслед за остальными – ни с чем.

Она посмотрела ему вслед и улыбнулась. Отложила сигарету, встала. Облегченно вздохнула. Потом она подошла к окну, откинула занавески, взглянула на залив в лунном сиянии.

Кое-кто еще был в этом зале. Он приблизился к ней. Заговорил:

– Я Эрвин Эрхардт. Инженер, производитель, изобретатель. Достаточно богат, даже если считать в долларах.

Она обернулась:

– Вы? Разве вы не сказали, что вам я никак не навредила? Что вам нужно?

Он спокойно сказал:

– Вы выйдете за меня?

Госпожа Мари Стуйвезант рассмеялась:

– Вот так сразу, доктор? Здесь как-то душно, не находите? Может быть, прогуляемся под парусом?