Ждал и Темучин. Не сходя с Саврасого, он стоял в невысоком, но всё же скрывающем всадника кустарнике и вглядывался в уходящую вдаль степь. Ожидание для него всегда было трудно, но эти часы стояния вблизи куреня хана Хаатая переживались особенно напряжённо. Он провёл тумен через степь, провёл так, что не увидел ни один человек, и вот, достигнув цели, вынужден был остановиться. Держала тумен неизвестность — вышел или нет хан Хаатай навстречу Субэдею?

Саврасый, чувствуя напряжение хозяина, тянул повод, переступал с ноги на ногу. Он был нетерпелив, как и Темучин. Добрая лошадь и хозяин схожи характерами.

На рассвете Темучин послал к куреню Джелме с десятком воинов, и надо было дождаться их возвращения.

Не видя в кустарнике всадников, в степи на расстоянии полёта стрелы мышковала лиса. Крупная, ярко-рыжая на всё ещё сохраняющем белизну снегу, она высоко вскидывалась вверх, падала на четыре лапы, припадала головой к насту, прислушиваясь к ходу невидимой под льдистым покровом мыши, и опять вскидывалась, пугая свою добычу и стремясь обнаружить её по звукам движения. Но Темучин не замечал лису, хотя в другое время вид играющего на снегу великолепного зверя не прошёл бы мимо его внимания. Вернее, он всё же видел лису, но рыжее пламя на белом скользило перед ним, не оставляя следа в сознании, поглощённом ожиданием. Однако, когда лиса настороженно замерла, вероятно услышав только её слуху доступный шум, Темучин отчётливо разглядел мышкующего зверя и даже проследил направление её взгляда. Лиса припала к земле, бросилась за пригорок, и тут же оттуда, куда за мгновение до того были устремлены её глаза, показались всадники.

— Джелме! — возбуждённо воскликнул кто-то из стоящих рядом с Темучином нойонов. — Джелме!

У Темучина ничто не изменилось в лице. Он ждал. Хотя, быть может, именно в это мгновение со всей остротой понял, что от того, какие вести принесут скачущие к нему через заснеженную степь всадники, зависит успех трудного похода через степь. А скорее, не только похода, но и всех усилий, отданных на подготовку войска, мечтаний и трудных дум этой зимы, долгих разговоров с ханом Тагорилом и его нойонами. Вести эти должны были подвести последнюю черту и под походом в земли тайчиутов, добыча от которого ушла на вооружение войска.

Кони скакали тяжело — здесь была низина, и снег сохранялся высокий, — ошметья летели из-под копыт, клубами рвалось жаркое дыхание, и казалось, что кони никогда не доскачут до кустарника. Лицо Темучина дрогнуло. Зашевелилась кожа лба. Вспухли желваки под широкими скулами. Задрожали щёки. Но это было мгновение. Короткое мгновение — и так как взгляды окружающих были прикованы к приближающимся всадникам, он успел овладеть собой прежде, чем кто-нибудь заметил необычное для него проявление чувств. Словно узду намотал на кулак и вздёрнул до предела.

Когда всадники подскакали к кустарнику и осадили коней, лицо Темучина было, как всегда, бесстрастно.

— Хаатай вышел из куреня, — выдохнул с клубом пара Джелме, — с ним тысяч пять — семь воинов. Идут на рысях к Керулену.

Этих слов и ждал Темучин. И ежели у Субэдея дозорные Хаатая, обнаружившие его тумен, вызывали в груди гремящий звук меди, зовущий к бою, то сообщение Джелме для Темучина прозвучало не менее выразительно.

Минуты прошли с момента, как Джелме подскакал к стывшему на ветру в тишине кустарнику, перед которым мышковала сторожкая лиса, и здесь всё разом изменилось, наполнившись звуками и движением. С громкими криками поскакали к своим воинам нойоны, затрещала лоза под копытами коней, и множество всадников, как в половодье бурливая вода, закрыло только что белевший ещё зимней чистотой снег. Истоптало, ископытило его в грязное месиво и неудержимой громадой полилось дальше.

Однако, при всей внешней стихийности и хаотичности движения потока, угадывалась направляющая его могучая воля. И этой направляющей могучей волей был Темучин.

Он уже прикинул в мыслях, сколько времени потребуется Хаатаю, чтобы сблизиться с туменом Субэдея, и, рассчитав, какое расстояние надо пройти его, Темучина, воинам, сдержал поток в беге и направил в обход лежащего на пути куреня. В курень можно было вернуться после сражения, а сейчас это помешало бы разбегу ведомого им тумена.

Грозное движение нарастало. Кони вытягивались в беге, били копытами, и хотя степь была заснежена, однако отзывалась глухим, тяжким звуком на бесчисленные удары в её грудь. Казалось, гремели и рокотали тысячи бубнов. Так поёт туго натянутая на обод подсушенная кожа, когда в неё бьют не кулаком, но едва лишь касаются умелыми и сильными пальцами. Бубен вибрирует, перекатывает звук на густых низких нотах, ворчит и торжествует, выпевая грозную песню войны. Трудная это песня. В ней кровь и стенания, боль и крики ужаса, но и чистый голос мужества, бойцовского молодечества, силы, ломающей противостоящую силу. Не в каждом песня войны вызывает ответное и согласное звучание, многие, напротив, никнут при первых её звуках, склоняют головы, опускаются на колени, моля Великое небо о снисхождении и пощаде.

Жестокая эта песня была песней Темучина.

Он родился в грозный век, рос под тяжкой его рукой, которая чуть не вбила в землю едва вставшего на ноги мальчишку, и оттого, знать, а может быть и по другим причинам, о которых не дано ведать людям, при звуках этой песни в груди Темучина поднималась мощная мелодия, охватывающая всё его существо. Людей, в ком песня войны воспламеняла кровь, в степи звали багатурами, а Темучин был багатуром багатуров.

В строй воинов Хаатая тумен Темучина ударил в ту минуту, когда те сошлись в схватке с воинами Субэдея. Темучин отбил щитом направленное ему в грудь копьё меркита и, перегнувшись через голову Саврасого, сам ударил. Но меркит был ловок. Он уклонился от меча, и тогда Темучин нанёс ему сильнейший удар щитом в лицо, обеими руками ухватил за грудь и живот, сорвал с седла и, как мешок с шерстью, швырнул в гущу кинувшихся было к нему меркитских воинов. Это было так неожиданно и страшно — вскинутое над головой, распростёртое в воздухе, беспомощно барахтающееся тело, — что строй меркитов раздался в стороны. И даже Джелме и второй нукер, шедший в связке с Темучином, невольно откачнулись. Такая разящая сила исходила от него, такая мощь выказалась. А Темучин искал глазами Хаатая. И нашёл его. Схватка была мгновенна. Хаатай упал под ноги коня с разрубленным черепом.

Изначально было видно, что меркиты обречены на гибель. Смерть их хана только ускорила избиение. И всё-таки это были смелые воины. Ни один не бросил оружия. Зажатые между уплотнившимися рядами туменов Субэдея и Темучина, они продолжали сражаться. Их валили ударами мечей, выбивали из седел стрелами, топтали копытами коней.

Темучин выбрался из сечи и остановил Саврасого, тяжело поводившего взмыленными боками. К нему тотчас подскакал Субэдей. Темучин вытер меч о полу халата, опустил в ножны и только тогда оглядел поле сражения. В трёх-четырёх местах ещё рубились воины, но сопротивление меркитов было сломлено, и теснимые, словно овцы отарщиками, воины Хаатая толпой сгонялись к берегу Керулена.

Темучин, рассматривая толпу пленных, сказал Субэдею:

— Хороши воины у Хаатая. Смелые воины... Но нам они не нужны. Севший на чужого коня — быстро слезет.

Натянул поводья Саврасого.

Пленные были порублены. Но это была не последняя кровь, пролитая в тот день.

Темучин, полуприкрыв страшные после схватки глаза, не торопясь правил Саврасого к куреню Хаатая. И трудно было сказать, что это он малое время назад, выхватив из седла, вскинул над головой барахтающееся тело меркитского воина и ударом меча развалил череп хану Хаатаю, который был вовсе не слабым в сече. Хаатая, как и Темучина, звали багатуром, и меч его был грозен.

Темучин мерно раскачивался в седле. Жёлто-бронзовое лицо стыло на ветру.

У человека менее цельного, суетного одержанная победа вызвала бы прилив гордыни, самолюбование, и это тут же выразилось бы в жесте, слове или в каком-либо самоутверждающем поступке. А здесь — нет: не было ни гордыни, ни самолюбования. Не было даже торжества отмщения за прошлые обиды. Торжество тоже имеет очевидные приметы в своём внешнем обличье.

Было другое.

Крупный, крутоплечий человек тяжко, грузно сидел в седле притомлённого жеребца, как может сидеть только выполнивший до конца забравшую физические и душевные силы работу. Однако, хотя работа его и была нестерпимо трудна, ни в лице, ни в фигуре Темучина не было приметно тупой расслабленности, но, напротив, ощущалась одухотворённость, как бывает тогда, когда в человеке есть убеждение: «Да, работа утомила, она выпила соки мышц, исчерпала душевные возможности, но она была необходима, и я справился с ней». Так оно и было с Темучином. Он весь был пропитан верой, что идёт тропой, указанной ему Высоким небом, и только Высоким небом. А значит, нет места ни самолюбованию, ни гордыне, как нет места и сожалению о потраченных силах.

Малиновое солнце всходило над степью, окрашивая всё окрест в алые тона. Воздух был необыкновенно чист, прозрачен, и видно было далеко-далеко, до края степи, а может быть и дальше, за край, только различить это глазу было не дано.

Неожиданно на горизонте объявились чёрные точки. Одна, две... Потом с десяток. Они слились в чёрное пятно, и оно двинулось навстречу тумену.

Субэдей, скакавший рядом с Темучином, поднял козырьком руку над глазами, вглядываясь вдаль. Лицо насторожилось. Насторожился и Джелме. Раздались тревожные голоса:

— Кто это?

— А вон, смотри, ещё...

Темучин поднял голову, вгляделся. Различил — всадники, сотня или чуть более. Но было в них что-то странное, однако расстояние не давало разглядеть их достаточно ясно. И всё же он разглядел, в чём была странность приближающихся всадников. Навстречу тумену двигались люди на перегруженных поклажей конях. Чересседельные сумы были полны, раздувая бока коней, а и сверх их навалено было что-то, громоздящееся выше всадников.

Темучин выпрямился в седле.

Всадники приближались.

И вдруг первый из них, широко раскрывая рот, закричал, захлёбываясь от радости:

— С победой! С победой!

Темучин натянул поводья и остановил Саврасого.

Остановились и те, кто скакал с ним рядом.

— С победой! С победой! — всё вопил и вопил, ударяя гутулами в бока шатающейся от груза лошади, первый из сотни на дороге.

И тут Темучин узнал его. Это был нойон Кучу к. Лицо нойона было красно не то от натуги, с которой он выкрикивал своё «С победой! С победой!», не то от усилий, с которыми он удерживал поклажу, наложенную на чересседельные сумы и наваливающуюся ему на спину. В том положении, в каком нойон находился в седле, удержаться и впрямь стоило больших сил.

Нойон подъехал и раскрыл было рот, но, вглядевшись в лицо Темучина, решил воздержаться от дальнейших поздравлений. Забормотал невнятно:

— Мы здесь, у куреня, задержались... Как мимо добра пройти... Хану Хаатаю-то конец... Вот мы и...

Темучин молчал и только смотрел на Кучука. Но как смотрел! Глаза его — широко распахнутые, ясные, яркие на жёлто-медном лице — всё больше и больше разгорались холодным огнём. Он не разглядывал ни поклажу на коне нойона, ни поклажу на конях его нукеров, ни коней, ни всадников, и даже нойону в лицо он не глядел. Скорее всего, когда так смотрят, заглядывают только внутрь себя, и он, Темучин, в эту минуту, наверное, заглядывал в свою душу. А может, ещё и тропу разглядывал, которую ему указывало Высокое небо.

Тысячи воинов были за спиной Темучина, тысячи коней, десятки людей и коней окружали и с одной и с другой руки, и всё это множество людей молчало вместе с ним, а застывшие кони не смели не то что копытом о наледь дороги ударить, но и уздой брякнуть.

Нойон Кучук полез с лошади, неловко высвобождая гутул из стремени. Но гутул зацепился за чересседельную суму и не выходил из стремени. Нойон в отчаянии рванул ногу, и со спины коня с глухим стуком посыпалась на обледеневшую дорогу поклажа.

Строй на дороге по-прежнему молчал.

Нойон опустился на колени и пополз к Темучину.

— Пощади, — сказал хрипло, едва различимо, и яснее выговорил: — Прости... — И опять едва различимо, но с мукой и смертной тоской: — Пощади...

Протянул руки к Темучину:

— Пощади!

Рванул халат на груди, обнажая тело.

Медленно-медленно Темучин повернул лицо к Джелме, и все услышали жёсткое, хлёсткое — фи-и-ю, — стрела ударила под горло Кучуку, как раз меж раздернутых краёв ворота халата. Тело нойона откинулось, напряглось, как если бы он пытался подняться с колен, и пошло вперёд. Кучук упал лицом на наледь дороги. Стрела Джелме была стрелой для дальнего боя и, прошив навылет грудь нойона, вышла сзади на половину длины. Окровавленный наконечник дрожал, вибрируя.