Сменил коней и тумен Субэдея. И сменил в другой раз, и если тумен Темучина шёл вполсилы, то его воины коней торопили. Темучин так сказал Субэдею: «Ты должен пройти земли меркитов, как стрела, пущенная сильной рукой».

И путь Субэдею был определён не по балкам и буеракам, а по открытой степи. Тумен обходил курени нойонов Хаатая, но не стремился таиться от каждого взгляда.

На третий день гонки к Субэдею на взмыленном коне подскакал нойон Чимбей и, встав стремя в стремя, закричал что-то, широко разевая рот. Лицо его было красно от секущего ветра, халат на груди обледенел, застывшие руки нойона с трудом удерживали поводья. Субэдей слов не разобрал и придержал коня. Чимбей, тесня грудью жеребца коня Субэдея, закричал:

— Ты загнал всех!.. Нужна стоянка... Надо обогреться...

Он задыхался.

Подскакали другие нойоны.

Субэдей вовсе остановил коня.

Распаляясь больше и больше, тряся щеками, Чимбей прокричал в лицо Субэдею:

— На мне халат обледенел до тела!

Бросив поводья, он рвал ворот. Пальцы скользили по льдистой корке.

— Если ты не остановишь тумен, я остановлю своих воинов!

И тут произошло то, чего никто не ждал.

Субэдей, не повернув головы к нойону и не повышая голоса, сказал подскочившим нукерам:

— Снимите его с седла, посадите лицом к хвосту жеребца, привяжите арканом и плетьми гоните назад в курень. Пускай костёр ему разожгут его женщины.

Вскинул плеть над головой, воскликнул высоко, с клёкотом в горле:

— Урагша!

Ударил плетью по крупу коня и рывком послал вперёд.

Нойоны поскакали следом.

Чимбей закричал что-то, но крик утонул в грохоте копыт. Его уже стаскивали с седла, валили, тянули за рукава халата. Он барахтался в сильных руках, но видно было, что против жилистых, крепких нукеров ему не устоять. Чимбея спеленали арканом и, посадив лицом к хвосту, приторочили крепко-накрепко к высокой луке. Жеребец нойона завертелся под хозяином, но его погнали плетьми в хвост поспешавшего по степи тумена.

В рядах тумена, прибавившего в ходе, поначалу не поняли, почему нойон Чимбей — заносчивый и чванливый, — сидя лицом к хвосту жеребца, поспешает поперёк хода войска. Но когда поняли, в рядах тумена вспыхнул хохот. Хохотали и молодые, и старые. Разевая рты, валились на шеи коней, закидывались в сёдлах, выпускали из рук поводья. Хохот рвался неудержимо из осипших на ветру глоток, выжимал слезу из воспалённых глаз, гнул людей пополам.

Нойон трясся в седле, как мешок с овечьей шерстью, и живой ли это человек или уже мёртвый — понять было трудно. Лицо Чимбея посинело, как у удушенного, глаза разом ввалились и ежели и глядели, то явно не понимая, что с ним случилось. Большего позора он не испытывал.

А Субэдей гнал и гнал своего коня. И не оглядывался. Нойоны, угнув головы, поспешали за ним. И в мыслях и у одного, и у другого, и у третьего родилось: «Круто, ох круто берёт Темучин». А то, что это Темучина приказ — не сомневался ни один из них.

«Сын кузнеца Субэдей, — думали, — не посмел бы так природного нойона опозорить. Это Темучин. Только он, он!»

А то, что времена новые наступают, не помыслили, как не помыслили и о том, что каждый из них всё то же новое время приближает, идя в поход против меркитов. По-старому о богатой добыче думали нойоны, о табунах меркитских кобылиц, о толпах пленников, о невольницах красивых мечталось нойонам.

А приказа Темучина Субэдею не было.

Было другое.

Перед походом, как и полагалось обычаем, Темучин и Субэдей вышли в степь поклониться духам войны. Глубокие предутренние тени лежали у юрт. Как это и должно, держась за концы одной плети, неспешно и бесшумно Темучин и Субэдей двигались вдоль длинного ряда жилищ. Из какой-то юрты выглянула женщина, но, увидев их, метнулась назад, задёрнула полог. Поняла: «Воины перед походом идут поклониться духам. Дорогу им переходить нельзя».

Они вышли в степь. Бледная полоска света едва намечалась у окоёма. И, обратившись лицом к этой чуть приметной на тёмном предрассветном небе полосе, по-прежнему держась за концы одной плети, они враз, оба, прокричали вдаль:

— Великие духи, мы отдаём себя вам!

Едва слова сорвались с губ, их подхватил ветер, смял и унёс в степь. Тишина обрушилась на головы двух стоящих людей, словно говоря: «Голоса ваши слабы и немощны перед величием степных просторов, но ждите — ответ будет».

И они стояли в ожидании. Стояли долго. Ветер обдувал лица, леденил открытые шеи, студил руки на связывающей их плети.

Полоска света у окоёма расширилась.

Две пары глаз — зелено-голубые Темучина и тёмные, почти чёрные Субэдея — неотрывно следили за каждым изменением, происходившим в этом первом обозначении будущего дня у края земли.

От них двоих слов больше не требовалось. Всё, что они хотели и могли просить у духов, должно было оставаться в мыслях. Духам не нужны слова. Они читают в головах. Слова людские лживы.

Полоса света над степью росла, и новыми красками замерцал тёмный купол необъятного неба. Оно не стало светлей, не прояснилось, но, напротив, сгустило недостижимую глубину, выделив яркость рассветной полосы, откуда и должен был явиться знак для двоих, стывших на ветру в ожидании.

Это был самый напряжённый миг обращения к духам.

И вдруг солнце объявилось из-за края земли. Чистый, огненный, слепящий диск. И ни единой краски на полосе рассвета. Ни алости зари, ни блёклости тумана.

Тем духи сказали: «Идите. Крови не будет. Вы вернётесь живыми!»

Темучин и Субэдей опустились на колени.

Теперь можно было сказать слова. И Темучин сказал: «Если я не верю тебе, как осмелишься ты поверить мне? Я верю и говорю перед лицом Великого неба: каждый твой шаг — мой шаг, каждое слово — моё слово, каждый удар — мой удар».

Вот и всё, что было сказано тогда, на рассвете. А то, что уросливый конь признает только крепкие каблуки и твёрдую руку, сдерживающую поводья, Субэдей знал, как знал и то, что тумен, который он вёл к сражению, и есть этот самый норовистый конь.

В середине дня в виду тумена на далёком холме показались всадники. Они с ходу выскакали из лощины и замерли, как стайка сайгаков, увидевшая охотников. От головы тумена с десяток нукеров бросились было к ним, но Субэдей предостерегающе вскинул руку. Нукеров остановили. Субэдей, словно и впрямь перед ними были сайгаки, а не меркитские воины, не без интереса рассматривал всадников. В голове прошло: «Ишь как насторожились, знать, мы неожиданность. Встреча для них случайна. Скакали куда-то по приказу нойона, и путь их был недалёк. Кони неморёные».

Передовой из всадников, привстав на стременах, крутил головой. Не то удивлён был шибко, не то растерян. А может, и то, и другое. Конь под ним завертелся. Всадник выше привстал на стременах, столбом вытянулся. И вдруг опустился в седло, ударил коня плетью, и всадников как ветром сдуло с холма.

«Ну, вот и всё, — подумал Субэдей. — Хаатай весть о нас получит».

И это прозвучало в нём, как удар в литавры, зовущий к бою. Десятки глаз были сейчас обращены к нему, но никто не ведал ни об этой прозвучавшей в нём меди, ни о том, что она всколыхнула Субэдея до глубины, и перед его мысленным взором встал слепящий огненный диск, увиденный им вместе с Темучином у края неба. Знак победы. Субэдею захотелось закричать, крик рвался из груди, подкатил к горлу, и он с трудом сдержал его. Победный клич надо было оставить на то мгновение, когда он бросит людей на стоящего перед ними врага.

Субэдей повернул сумрачное лицо к нойонам, сказал:

— Коней переседлать, разжечь костры, варить горячее и мяса не жалеть.

Увидел: глаза у людей повеселели. Подумал: «Хаатай не замедлит со сборами, но время у нас есть. Пускай воины отдохнут и наедятся. А Хаатай примчит на загнанных конях. — Губы Субэдея искривились в усмешке. — Да и небось голодный. Подавится лепёшкой, как весть получит о приближающемся войске. Мы подождём».