Зиму Темучин готовился к походу против меркитов.

Когда в разговоре с ханом Тагорилом было решено, что удар будет направлен против этого племени, Темучин сказал:

— Ну что ж, завтра начнём готовиться к походу.

На лице Тагорила появилась снисходительная улыбка.

— Куда торопиться? Времени до весны много. Зачем замахиваться ножом на блоху? Меркиты не так уж крепки.

Темучин, не поднимая глаз, с почтительностью в голосе, но всё же возразил:

— Хан-отец, если идёшь за лисицей, готовься встретиться с волком.

— Ну-ну, — раздумчиво взглянув, ответил Тагорил и не сказал больше ни слова.

Темучин понял это как одобрение, во всяком случае, сделал всё, чтобы неопределённое «ну-ну» стало для всех строгим приказом Тагорила о подготовке к походу.

Тогда же, осенью, Темучин настоял, чтобы Нилха-Сангун продал купцам китайского Ван-хана табуны и отары Таргутай-Кирилтуха.

Хан Тагорил сказал:

— Оставь табуны и овец себе.

Но Темучин возразил и на этот раз:

— Нужны оружие и конская справа. Они сейчас важнее лишнего бурдюка кумыса или архи. Для прокорма мне хватит сотни дойных кобылиц и отары овец. Да и некому обиходить скот. У меня нет хурачу.

Тагорил согласился и с этим. Всё, что говорил сын Оелун, было разумно, однако в словах его была смущавшая хана наступательность.

«Наверное, старею, — думал Тагорил, — и меня раздражает задор молодости».

Но это объяснение не сняло лёгкого раздражения.

Задача, поставленная перед Нилхой-Сангуном, была нелёгкой. Ему предстоял долгий путь, но не это было главным. Ни табуны дойных кобылиц, ни отары овец гнать через заснеженную степь было невозможно. Это делалось весной и осенью. Скот перекочёвывал только по траве. Нилхе-Сангуну надо было получить у купцов оружие и конскую справу под обещание пригнать скот весной. Такое было принято, но следовало проявить немалую изворотливость, чтобы убедить китайских купцов. Однако Нилха-Сангун взялся за дело с радостью. С первых дней, как Темучин объявился в курене отца, Нилха-Сангун отнёсся к нему с симпатией и с удовольствием поддерживал в любом деле. Так и сейчас — он быстро собрался в путь. Удобно усевшись в войлоки в арбе — в дальней дороге не хотелось трястись на коне, — он подмигнул Темучину весёлым глазом, сказал:

— Жди. Я всё сделаю как надо.

Махнул рукой вознице.

С треском выдирая вмерзшие в ранний ледок колёса, кони тронулись.

Хан Тагорил провожать сына не вышел. Сказался больным и распрощался с Нилхой-Сангуном в юрте. Перекрестил на дорогу.

— Ступай.

Не вышел потому только, что знал: сын сядет в арбу. Ему, степняку, видеть это было неприятно. Темучин же считал: какая разница, в арбе ли, в седле — было бы дело. А в том, что Нилха-Сангун справится с поручением, был убеждён. Неторопливый, но обязательный сын Тагорила с открытой улыбкой на лице был ему приятен с первого дня знакомства.

Они сошлись душа в душу.

Арба бойко покатила по подмерзшим колеям. Коней подбирал Нилха-Сангун, а он знал в них толк. За арбой поскакало с полсотни нукеров. Путь был небезопасен.

«Одно большое дело, — посчитал Темучин, — начато. Теперь следует заняться другим».

На зиму полная голосов летняя степь затихала. Улетали на юг птицы, в норы прятались крикливые суслики и жирные тарбаганы, и даже вольно гуляющие в благодатные тёплые дни по степи волки жались поближе к предгорьям. Там было больше зверя, а значит, и больше надежды выжить в суровые зимние дни.

Ближе к юртам держались люди, и только крайняя нужда выгоняла их из жилищ.

Темучин это сломал.

— Слепа та стрела, — говорил он, — которая долгую зиму лежит в колчане.

И выгнал воинов из тёплых юрт в степь. Поначалу люди ворчали: не видано-де такое и от стариков не слыхано, но по лёгкому морозцу, по хрусткому снежку разогрелись, развеселились и метали стрелы уже с азартом, соревнуясь, друг с другом. Были и такие, что, воткнув одну стрелу в снег, срезали её другой с пятидесяти шагов. Темучин и сам поставил на сугроб стрелу. Яркое её оперение горело огоньком на белом снегу. Хан Тагорил, тоже выехавший в степь по просьбе Темучина, с интересом смотрел, как поднял лук сын Оелун, натянул тетиву и послал стрелу с хищным звоном.

Огонёк на сугробе погас.

— Молодец! — крикнул хан Тагорил с искренним восхищением и разгораясь лицом.

Темучин послал вторую стрелу. Она срубила хворостину на сугробе на палец. Брызнули щепки. Третьей стрелой Темучин подрубил цель по снежную кромку.

— Мерген! — воскликнул хан Тагорил и пожелал сам испытать руку и глаз.

Для хана воткнули стрелу на высоком сугробе.

Тагорил сошёл с коня, взял лук.

Высокий — он немногим уступал ростом Темучину, — в долгополой лисьей шубе с большим чёрным собольим воротником, подчёркивающим проступивший на морозце румянец, хан казался сильным и молодым. Темучину захотелось, чтобы Тагорил непременно попал в цель.

Стрела певуче взвизгнула, и хворостина на сугробе переломилась пополам.

Темучин рывком послал Саврасого вперёд, подскакал к сугробу, не слезая с жеребца, выхватил из снега обломки стрелы и махом подскакал к хану.

Тагорил был доволен. Лицо сияло. Он повертел в пальцах обломки стрелы, сказал:

— А ничего, глаз ещё верен, и рука не ослабела.

И радостно взглянул на Темучина.

В это мгновение в груди его не было ни тени смущения или настороженности.

В тот же вечер, у очага Тагорила, Темучин заговорил о разделении воинов улуса на сотни, пятисотни и тысячи.

Тагорил был весел и, казалось, не придал значения словам сына анды. Сказал только:

— Наверное, это неплохо.

Тогда Темучин начал рассказывать, как он, разделив свою сотню на три отряда, разом напал с трёх сторон на курени тайчиутов.

Тагорил, по-прежнему улыбаясь, невнимательно слушал его, но сидевшие у очага нойоны кереитов перестали жевать мясо и пить архи. На лицах явилась заинтересованность.

Темучин продолжал рассказывать и вдруг спросил Тагорила:

— Так как, хан-отец, ты даёшь на это своё повеление?

Тагорил опустил чашку с архи и с лёгкостью, с которой он вёл разговор до того, сказал:

— Да, да... Это неплохо. — Добавил, уже обращаясь к нойонам: — Вы слушайте его. Он дело говорит.

И тут Темучин увидел, как помрачнели лица нойонов. Подобрались губы, отвердели взгляды. Но слово хана было произнесено. А Темучин знал, что хан-отец от своих слов не отказывается.

Наутро — Тагорил только поднялся — Темучин пришёл в его юрту. Спросил:

— Хан-отец, вчера ты сказал, чтобы по улусу воины были разделены на сотни, пятисотни и тысячи.

И замолчал. Глаза блестели настороженно.

Тагорил, крошивший тонкими сухими пальцами на блюдце белый как снег молодой овечий сыр, отправил в рот добрую щепоть, прожевал неторопливо, сказал:

— Да, да...

Взглянул на Темучина:

— А ты порадовал меня вчера, сильно порадовал.

— Хан-отец, — сказал Темучин, — так я пошлю по куреням гонцов, с тем чтобы повеление твоё было выполнено?

— Посылай, — кивнул Тагорил, — посылай.

Темучин вышел из юрты хана, и его ослепило солнце. Заснеженная степь искрилась и играла в утренних лучах. Воздух был морозен и прозрачен так, что виднелась гривка сухой рыжей полыни на вершине далёкого холма. Её трепал ветер. Темучин вздохнул всей грудью, и у него закружилась голова от радостного ощущения полноты жизни. Темучин понял, что сегодня свершилось огромное дело и он может иметь под рукой самое сильное в степи войско.

Гонцы с повелением хана поскакали по улусу в тот же день.

Темучин добился и ещё одного повеления Тагорила.

Он показал хану тройную связку воинов в лаве конницы, идущей на врага.

В степь вывели два десятка всадников во главе с молодым, смелым и сильным в сече нойоном кереитов Даатаем. Ему должны были противостоять Темучин со своими нукерами Субэдеем и Джелме. Когда Даатаю сказали, что против его двух десятков будут сражаться только трое, он засмеялся.

— Мы собьём их с первого удара, — блеснул глазами и, казалось, с сожалением обвёл взглядом долговязую фигуру Субэдея, как всегда, молча и угрюмо сидевшего на коне, и широко улыбавшегося Джелме. Оборотился со смехом к стоявшему чуть поодаль Темучину: — Возьми ещё десяток воинов. Так будет надёжнее.

Темучин перебросил из руки в руку деревянный меч — участвующим в схватке дали деревянные мечи, — ответил миролюбиво, но не без вызова:

— Не обнажай кинжал, чтобы убить комара, не говори, что перешёл гору, едва подступив к её подножию.

Воинов развели по разным краям лощины, ровно стелившейся у высокого холма.

На холм поднялся хан Тагорил и нойоны кереитов.

Темучин поплотнее вбил гутулы в стремена, пошевелил плечами, ощущая каждую мышцу, и, наклонившись вперёд, выставил между ушей Саврасого меч. Саврасый тревожно переступил копытами, и Темучин почувствовал, как жеребец телом подался назад, присел на задние ноги, готовясь к прыжку. Темучин покосился на Субэдея, взглянул на Джелме. Напряжение в их лицах сказало: они готовы к схватке. Темучин ощутил исходившую от нукеров силу, закрывающую его с обеих сторон непробиваемыми щитами. Больше ни сейчас, ни позже, вступив в схватку, он на них не взглянул, но исходившая от них сила чувствовалась им с первого до последнего мига схватки.

Тагорил взмахнул рукой.

Кони с места взяли в карьер.

Снег глушил грохот копыт, но степь глухо загудела, как гудит под ударами укутанный в овечьи шкуры барабан, и Темучин увидел катящих на него тёмным комом воинов Даатая. Они приблизились вдруг, сразу. Мгновение назад до них было далеко, а вот уже Темучин различил рвущиеся из ноздрей налетающих коней струйки пара и отчётливо разглядел лицо Даатая. Он шёл на Темучина. И тут что-то необычное произошло в лаве налетающих всадников. Воин, шедший по левую руку от Даатая, вскинулся в седле, словно пытаясь подняться на стременах, его конь ударил крупом в бок жеребца Даатая, и нойон, готовый нанести удар, грудью упал на луку. Темучин с полного плеча обрушил на него меч. Он не успел разглядеть, что это Субэдей тупым деревянным мечом поддел за куяк идущего сбоку от Даатая воина и, разорвав ремни, вскинул над седлом.

Тройная связка Темучина, как острая игла гнилую баранью шкуру, проткнула лаву Даатая.

Темучин пронзительно завизжал и с ходу, так, что полетели из-под копыт Саврасого ошметья снега, развернул жеребца.

Словно единое с ним тело, развернулись нукеры. И связка с тыла пошла бешеным скоком на начавших осаживать коней воинов Даатая. Саврасый грудью сбил замешкавшегося перед ним коня, тот упал, заваливая за собой соседей. И вновь связка Темучина прошла сквозь лаву Даатая. Да лавы уже не было. Воины Даатая рассыпались по лощине. Можно было преследовать их по одному и валить без труда.

Темучин сорвал с бедра аркан. Он мог пощадить Даатая, но не пощадил. Понял: чем разительнее победа, тем скорее он убедит в своей правоте хана Тагорила. Коротко вскинув аркан, Темучин захлестнул за шею неловко поднимавшегося на ноги нойона.

Так, на аркане, он и подвёл его к Тагорилу.

Хан сидел на коне, бросив поводья и уперев руки в бока.

Даатай уже не смеялся, рвал на горле аркан, с ненавистью косился на Темучина.

Хан Тагорил перехватил злой его взгляд, посмотрел на горбившихся в сёдлах нойонов, сказал:

— Да... Старею я... А ты крепнешь... Крепнешь, сын анды...

Отрывистые эти слова звучали по-иному, нежели всё, что с лёгкостью говорил накануне, сидя у очага. Слова падали грузно, рождённые, видать, немалыми раздумьями.

— Тут, — хан опять покосился на нойонов, — нашептали о тебе всякого... Ну да, знать, верно сказано, что камни бросают в дерево, покрытое золотыми плодами... Тройной связке обучить надо всех воинов. Ты проследи за этим и урагша! Урагша, Темучин!

Вздёрнул поводья. Жеребец под ним развернулся, пошёл маховым шагом.

Нойоны смотрели в спину Тагорила. А спина у него была прямая, плечи ровные, и хотя и сказал хан, что стареет, видно было — сила в нём есть. Возражать такому было трудно.

Нойоны тронули коней следом за Тагорилом.