Ала ад-Дин Мухаммед развлекался.

От рождения он был человеком небольшого роста и хилый здоровьем. Недостаток роста шах восполнял необыкновенно высокими каблуками. Высота их была такой, что, глядя со стороны на шаха, было видно: Ала ад-Дин стоит на кончиках пальцев.

Однако взгляды со стороны шаха не интересовали и тем более не смущали. Впрочем, положение складывалось так, что он вполне мог считать себя человеком высоким.

Объяснялось это прежде всего тем, что окружение шаха как бы само по себе подбиралось из людей низкорослых. Малы ростом были слуги, низкорослы придворные, и ежели случался среди них человек высокого роста, то он так сутулился и гнулся, что этот его промах был даже и не приметен.

Не меньшую, если не большую роль в ощущении шахом величественности собственной фигуры играли придворные поэты. Соревнуясь друг с другом, они постоянно сравнивали шаха с могучим кедром, с парящими в небе горными вершинами, нимало не стыдясь, но, напротив, беря себе в заслугу эти поэтические вольности. Но, видно, такова природа поэтических озарений. Слово нисходит с уст поэта после вкушённого хлеба, и тот, кто даёт этот хлеб, вправе быть предметом высоких воспарений.

Так что с ростом у шаха сложностей не было.

Труднее было со здоровьем.

Но и в этом искались и сыскивались выходы.

Вокруг дворца теснились толпы мнимых и действительных лекарей и знахарей, у которых всегда был наготове широчайший выбор средств, безусловно обеспечивающих могучее здоровье и долголетие. Однако усилия этих мудрых мужей не всегда могли всколыхнуть достаточную бодрость в шахе. И был найден ещё один способ поддержать хилое здоровье Ала ад-Дина.

Перед шахом чуть ли не ежедневно разыгрывались сражения самых сильных борцов, каких могли найти придворные в его обширных землях. Люди-гиганты в свирепых схватках ломали друг друга перед жадно наблюдавшим побоища шахом, валили, сминали, бросали со всей силой оземь противников, и запах могучего пота сильных тел распахивал ноздри Ала ад-Дина, зажигал глаза. Шах с болезненной внимательностью следил за изломами тел борющихся, за их изгибами и вывертами. Его необыкновенно возбуждали хрипы и стоны вступивших в схватку. Он дрожал, видя, как побеждающий дожимает до земли лопатки поверженного. В особо напряжённые моменты схваток шах оскаливался, обнажая до дёсен мелкие хищные зубы, вскрикивал, вскакивал с места, гортанными криками поощряя борцов. Зрачки его разливались во весь глаз.

В такие мгновения схватку борцов останавливали, а шатающегося шаха с величайшей осторожностью под руки вели в гарем. Позже его обмывали в душистых водах, и только тогда он приступал к государственным делам.

Ныне пройти по всем ступеням удовольствий шаху не пришлось. В то самое время, когда Ала ад-Дин Мухаммед был почти подведён схваткой борцов к мигу перехода в гарем, кланяясь и приседая, к нему приблизился везир. Он прошептал на ухо шаху несколько слов, но перемена, произошедшая на лице Ала ад-Дина, была разительна.

Вот что значит перепутать в жизни поднятых над людьми время развлечений и время государственных дел.

Приятная розоватость, заливавшая лицо шаха, вмиг сменилась злой бледностью, улыбка, поднимавшая края губ, сломалась в бешеную гримасу. Ала ад-Дин вскочил на ноги и вцепился обеими руками в халат везира. Подтянул везира к себе и заорал, срываясь на неприличествующий для шаха визг:

— Что ты сказал? Ничтожный пёс!..

А случилось, собственно, то, что неизбежно должно было случиться.

Кыпчакские эмиры не нашли сил сдержать свои страсти на границе с большой степью. Слишком лёгкой казалась добыча, и слишком жадны были эмиры. Первый поход кыпчаков на земли кара-киданей принёс десятки табунов лошадей и десятки отар овец. Но это была только проба, несмелое движение неуверенной руки. Жадным пальцам хотелось как можно больше урвать от чужого. И рука потянулась через границу в другой раз.

Степь молчала. Для того чтобы взволновать море, нужен сильный ветер, но горе тому, кто вспенит волны.

Второй поход кыпчаков был ещё более удачным. Вдруг стало известно, что гурхан кара-киданей Чжулуху отдал по своим куреням приказ готовить войско.

Кыпчаки испугались.

Загоняя коней, в Гургандж, к шаху Ала ад-Дину Мухаммеду, поскакали вестники беды.

Когда Ала ад-Дин развлекался, наблюдая за жаркой схваткой борцов, к воротам города подскакал на загнанном коне гонец кыпчаков.

Ворота были закрыты, но отворилось надворотное оконце, и ленивый стражник высунул из него сонное лицо.

Хрипя забитой пылью глоткой, гонец прокричал тревожную весть.

Через самое малое время подхваченного под руки гонца — тот уже и идти не мог — представили везиру.

Везир поторопился к шаху.

Гнев Ала ад-Дина Мухаммеда был ужасен. Несмотря на занятость удовольствиями, он оценил меру опасности, нависшей над восточными пределами. Ещё совсем недавно Хорезм-шах платил ежегодную дань кара-киданям. Ценой больших усилий он отложился от гурхана Чжулуху, и эта позорящая его дань была с него сложена. Но он знал силу кара-киданей, и она для него была страшна.

Разорвав на везире в клочья халат, шах повелел страже схватить его и заковать в цепи. Но и это показалось ему недостаточным.

— Сегодня же, — прокричал шах вслед уволакиваемому стражей из покоев везиру, — казнить собаку на площади!

В широко распахнувшиеся двери вбежала предупреждённая верными людьми царица всех женщин. Она всплеснула руками. Но всё было напрасно. Теркен-Хатун растеряла золотые китайские колпачки, сохранявшие её холёные ногти, однако защитить везира не смогла.

— Эти жадные безмозглые кыпчакские псы, — прокричал Ала ад-Дин ей в лицо, — ввяжут нас в такую свару, что в ней не устоит никто!

Без всякого почтения он повернулся к царице всех женщин спиной и, давя высокими каблуками драгоценные китайские колпачки, вышел из покоев. Как ни опасна была его мать Теркен-Хатун, но Ала ад-Дин понял: опасность куда как большая грозит с востока.

Перед заходом солнца тысячи горожан собрались на площади перед шахским дворцом. Широко раскрытые глаза, разинутые рты и вытянутые потные шеи в распахнутых воротах халатов. Передние теснились у помоста, задние наваливались им на спины.

По помосту ходил палач. Шевелил могучими плечами. Доски под ним скрипели.

Народ напирал всё больше. Что нижним до драки верхних? В глазах людей у помоста горело одно — любопытство.

Везира в ободранном халате вывели из дверей дворца, бегом проволокли сквозь раздавшуюся толпу и бросили к ногам палача.

Не спеша тот засучивал рукава.

Толпа затаив дыхание безмолвно ждала.

Палач наклонился к без чувств лежавшему везиру, легко, играючи поднял и долго устраивал голову приговорённого к смерти на плахе. Отступил, взглянул с сомнением на дело своих рук, ещё раз наклонился, что-то поправляя, и только тогда взял меч.

В следующее мгновение, с глухим стуком упав на доски, голова везира покатилась по помосту.

Толпа ахнула.

В тот же вечер шах собрал военачальников.