Мэтр купил рыжую лошадку с белой отметиной на лбу. Он назвал ее Брут-тираноубийца в честь древнего героя. Мы погрузили в новенькую одноколку наши ширмы, доски, козлы для тропы, клетку с мышами и двинулись в путь по лесистой равнине Эльзаса.
Весеннее половодье затопило луга. Солнце сверкало на поверхности лесных озер. Нежно-зеленые кустарники поднимали из воды свои ветки. На размытых дорогах мы встречали усталых путников. Их тощие лошаденки везли убогий скарб. Это были беглецы от голода. Голод свирепствовал по ту сторону Вогезов. По ночам вдалеке вставали зарева.
— Прибавим шагу, ребята! Кажется, деревня близко! — сказал мэтр, бодро стуча своей деревяжкой по каменистой дороге.
Мы были среди Вогезов. Их округлые вершины, поросшие буковым лесом, казались ржавыми в лучах заходящего солнца. В долинах стояла синеватая мгла. Я причмокнул губами, подгоняя Брута. На оранжевом закатном небе перед нами чернели хижины деревушки.
Ни одна собака не залаяла при нашем приближении. Кривые, подслеповатые хижины молчаливо сутулились по краю улицы. Казалось, в деревне не было ни души.
— О-ля-ля! — крикнул мэтр. — Есть тут кто-нибудь? Отзовись!
Эхо отозвалось в горах. Стая ворон, хлопая крыльями, взметнулась из-под забора. Мадемуазель Розали вздрогнула. Мне стало жутко.
Под забором щерила желтые зубы голова дохлой лошади. Темнели впадины ее выклеванных глаз. Сквозь клочья шкуры и почерневшего мяса виднелись ребра. Ноги, как деревянные, торчали над раздутым брюхом. Брут захрапел, закусил поводья и попятился. Я взял его под уздцы, но он рванул головой вверх и чуть не сбил меня с ног. Одноколка накренилась, грозя вывернуть в канаву наши пожитки.
— Нечего делать, Жозеф, едем задами. Эх, сразу видно, что Брут на войне не бывал! — сказал мэтр.
Мы свернули на тропинку между хижин, чтобы объехать лошадиный труп.
— Мэтр, тут кто-то есть, — сказал Паскуале.
Над мшистой крышей одной землянки поднимался дымок. Мэтр заглянул в черную дыру, заменявшую окошко. Оттуда раздалось какое-то бормотанье.
— Эй-эй, зачем ты тушишь огонь, матушка? — закричал мэтр.
На земляном полу хижины тлели угли. Страшное существо в грязных лохмотьях металось над ними, затаптывая огонь. Из опрокинутого котелка на угли шипя выливалась вода.
— Гляди, гляди, ты котелок опрокинула! — снова крикнул мэтр.
Женщина в лохмотьях схватила котелок костлявой рукой и прижала его к груди, словно защищая от нас. Из-под свалявшихся косм дико сверкали ее глаза.
— Не отбирай… не отбирай… — бормотала она. — Это моей дочурке… не отбирай, ты все равно не будешь есть… это только мясо дохлой лошади… Ааа! — вдруг завыла она по-звериному, увидев, что мэтр переступил порог землянки. Она упала на пол, прикрыла грудью котелок и растопырила руки, готовая вцепиться в того, кто подойдет.
— Не отдам! — хрипела она. — Изверги! Все отобрали, все! Мы один мох едим… Неделю огня не разводили… Я не отдам.
— Не бойся, матушка, мы ничего не отберем, — ласково сказал мэтр, — мы тебя накормим. Жозеф, Паскуале, тащите сюда наши сумки!
Женщина замерла на полу, все еще прикрывая котелок. Она недоуменно смотрела, как Розали вынимает из сумки хлеб, сыр, яйца, а мэтр Миньяр вываливает из мешка лук.
Розали протянула ей дрожащей рукой кусок хлеба с сыром. Она жадно схватила его и, озираясь, отползла в угол.
— Мари!
Из кучи лохмотьев в углу выкарабкалась девочка лет пяти — маленький скелет, обтянутый желтой кожей. Ее большая голова качалась на слабой шейке, глаза были мутные. Она стала есть хлеб из рук матери, сопя и давясь от жадности, стоя на четвереньках, как собачонка. Мать глотала слюну.
Крупные слезы катились из черных глаз мадемуазель Розали. Она отреза́ла один ломоть за другим и давала женщине. Я вышел из хижины, чтобы выпрячь Брута.
Мы раздули огонь и сварили похлебку. Поев, матушка Гошелу (так звали женщину) заплакала. Слезы промывали светлые полосы на ее черных от грязи щеках. Она рассказала мэтру, какой был плохой урожай. Сборщики недоимок забрали все, что удалось снять с поля. Зимой скотина стала дохнуть. Нечем было ее кормить, нечего было есть самим. В марте наступил настоящий голод. Все деревенские, как один человек, поднялись и пошли искать хлеба по другим деревням.
— Мы остались, муж был болен горячкой… Потом он умер, потом я заболела… У меня была припрятана мука для дочки… Неделю тому назад стала я печь для нее лепешки пополам с корой… Вдруг слышу голоса и топот… Опять — сборщик недоимок с отрядом солдат. Увидали дымок над крышей, нагрянули сюда, отобрали и муку и лепешки… Все дома обшарили, выносили, отбирали последнее добро и грузили на возы. Я думала — вы тоже за недоимками…
Мэтр Миньяр слушал ее, нахмурившись, и кусая губы.
— Есть у вас родные, матушка Гошелу? — спросил он.
— Есть тетка в Эпинале. Я хотела к ней пойти, да не дойду. Очень я слабая… Уж, видно, помрем мы здесь с Мари. — И матушка Гошелу зарыдала, уронив на колени голову с седыми нечесаными космами.
Маленькая Мари, насытившись, спала на коленях у Розали, завернутая в ее зеленый шарф. Она улыбалась во сне и сосала свой грязный палец.
Мы переночевали в соседней хижине. Я не мог спать. Мне мерещились то оскаленная челюсть дохлой лошади, то маленькая Мари с мутными глазами, то слышались грубые голоса сборщиков, отнимавших лепешки у матушки Гошелу.
Паскуале встал бледный, нахмуренный. Мы запрягли Брута. Мэтр Миньяр усадил в одноколку матушку Гошелу с девочкой на руках и укрыл их своим толстым плащом. Туман розовел, поднимаясь из долин; воронье с карканьем кружилось над дохлой лошадью, когда мы тронулись в путь.