Дом купца Гинца был просто-напросто сараем. На его земляном полу стояли длинные скамейки. Протянутая бечевка отделяла сцену от зрительного зала. По углам шныряли крысы.
Мы помогли мэтру ввинтить стальные кольца в стены и натянуть между ними канат на высоте шести футов над землею. Потом я влез на стремянку и ввинтил такое же кольцо в поперечную балку крыши. Мы продернули в нее веревку с привязанным к ней бумажным обручем и подтянули обруч к потолку. По сторонам сцены мы повесили две малиновые занавески и зажгли масляные лампы.
Народу собралось немного — пять-шесть бюргеров, приведших за руку своих толстощеких ребят, да компания веселых подмастерьев и молоденьких работниц. Зато уличные ребятишки толпой заглядывали в дверь и, верно, мечтали пролезть в сарай зайцами.
— Впусти их, Жозеф, — шепнул мне мэтр Миньяр. — Мадемуазель Розали не любит представлять перед пустыми скамейками… — Таинственно подмигнув, он позвал Паскуале и проковылял за малиновую занавеску.
Я распахнул дверь. Шумная орава ребят хлынула в сарай, рассаживаясь на пустых скамейках. Я запер дверь на щеколду. Паскуале позвонил в колокольчик, и на сцену вышел мэтр. Короткий плащ из малинового бархата топорщился на его спине. Спереди из-под черного кафтана виднелся голубой атласный камзол. На его левой ноге лоснился белый чулок и блестела туфля с пряжкой. Если бы не деревяжка вместо другой ноги, чеканившая его шаги деревянным стуком, я бы не узнал мэтра в таком великолепном обличье.
Он раскланялся, прижимая руки к сердцу, и поставил на большой стол клетку с мышами. Потом он положил перед клеткой шесть красных кубиков, открыл дверцу и пискнул, смешно сложив губы.
Тотчас же шесть белых мышек выбежали из клетки и расселись на кубиках. Мэтр поднял серебряную дудочку, — мыши встали на задние лапки и уморительно поклонились. Мэтр поднес дудочку к губам и засвистал мелодию, — мышки попарно закружились по столу, будто танцовали. Потом из клетки вышли еще четыре мышки с блестящими касками на головах. Они несли маленькие ружья на плечах и маршировали по столу, как солдаты.
Ребятишки кричали от восторга. Мэтр снял с мышек ружья, поставил на стол две маленькие зеленые пушки и скомандовал:
— Артиллерия, пли!
Мышки попарно бросились к пушкам, дернули какие-то веревочки, и над столом сразу хлопнули два выстрела с огнем и дымом.
— Еще, еще! — кричали ребята.
Мэтр опять зарядил пушки, и опять стреляли маленькие хвостатые артиллеристы. Они уже не отходили от своих пушек и, смешно шевеля мордочками, глодали сало, привязанное к веревочкам, пока две мышки в голубых юбочках и бумажных шляпках качались на маленьких качелях.
Потом все двенадцать мышек взяли в зубы цветные флажки, влезли друг другу на спины и сделали пирамиду. На верхушке ее сидел самый маленький мышонок с трехцветным флажком в зубах.
Под рукоплескания зрителей мэтр унес клетку. Паскуале убрал стол. Потом мэтр вышел со скрипкой и заиграл медленный вальс. Справа шевельнулась малиновая занавеска, а из-за нее на высоте шести футов выступила белая туфелька. Мадемуазель Розали плавно заскользила по канату, помахивая флажками, розовым и зеленым. Все затаили дыхание. Ее легкая светлая фигура двигалась в воздухе между землей и потолком. Позади темнела глубь сарая.
Мэтр заиграл быстрее. Мадемуазель Розали с безмятежной улыбкой на губах чаще замахала флажками. Еще бешенее заиграла скрипка, и вдруг мадемуазель Розали исчезла с наших глаз. Вместо нее, по канату плыло радужное облако. Она так быстро махала флажками вокруг себя, что ее не стало видно. Только ноги в белых чулках упруго ступали по канату.
Радужное облако скрылось за портьерой, и через миг мадемуазель Розали выбежала на земляной пол сцены и поклонилась, одной рукой придерживая газовое платье, а другой посылая поцелуи.
— Теперь опасный номер! — сказал мэтр Миньяр. — Прошу вас, медам и месье, сидите тихо!
Все насторожились. Мадемуазель Розали шла по канату, балансируя руками. На ее черной голове лежала узкая дощечка, а над дощечкой высилась пирамида из тридцати трех рюмок. Было тихо, только поскрипывал канат. Рюмки, отражая ламповые огни, метали хрустальные искры. Мадемуазель Розали дошла до конца каната и повернула обратно. Мэтр Миньяр стал медленно спускать с потолка бумажный обруч. Когда мадемуазель Розали дойдет до середины каната, обруч станет прямо перед ней. Сквозь него она должна прыгнуть…
Вдруг громкий стук раздался в дверях сарая. Я опрометью бросился к дверям. Кто-то колотил сапогом в нижнюю доску и кричал:
— Отвори! Именем закона — отвори!
— Тише! Сейчас опасный номер! — шепнул я, поднимая щеколду.
Рослый полицейский дал мне по подбородку и шатаясь протопал в узкий проход между скамьями. Он был вдребезги пьян.
— Где они, бродяги? Я им покажу! Без разрешения… Вот я вас!.. — кричал он.
На высоте шести футов над землею перед бумажным обручем стояла мадемуазель Розали, мелко шевеля простертыми в стороны руками. Ее лицо под сверкающей пирамидой рюмок было бледно. Полицейский брел прямо к сцене.
Тогда я прыгнул ему на плечи сзади, и мы оба упали в проход. Он брыкался и мычал, но я крепко навалился на него и заткнул ему рот полой своей куртки.
Когда я поднял голову, мадемуазель Розали уже шла по канату по другую сторону от еще трепетавшего обруча. Она скрылась за портьерой. Все захлопали, закричали, вскочили с мест. Я отпустил полицейского и юркнул в толпу ребят.
— Полезай под скамейку! — шепнул мне один из них. Я скорчился на земляном полу.
— Это что? Сопротивление в-в-власти?… — ревел бас полицейского. — Я им покажу! Я вздерну их на виселицу! Пойдем в кутузку!
Я слышал испуганный голос мэтра. Полицейский орал и топал ногами.
Бюргеры поспешно уводили своих детей.
— Да что ты пристал к нему, дядя Оскар? — крикнул кто-то из подмастерьев. — Пойди протрезвись, ты пьян!
— Кто? Я пьян? Я вам покажу! Где разрешение у этого бродяги? Подавай сюда твои бумаги!
Я выглянул. Мэтр судорожно рылся в карманах старой бархатной куртки и доставал какие-то листки.
— Где у тебя разрешение от бургомистра? Ага, нету? Ступай сейчас со мной! Бродяга!
Полицейский волочил за шиворот мэтра в блестящем наряде. Подмастерья шли за ними гурьбой, громко ругая дядю Оскара. Он остановился у дверей.
— Постой! Где тот чертенок, что мне дверь открывал? Он напал на меня и чуть не удушил. Подавай его сюда! Я ему покажу!
Вдруг огрызок яблока просвистел в воздухе и сочно шлепнулся в щеку полицейского. Потом градом полетели мотки бечевок, пуговицы, орехи, деревянные ложки — словом, вся дрянь, которую мальчики таскают в карманах. Чья-то рваная туфля плюхнулась в плечо полицейского и оставила на нем свой пыльный след… Это ребята, которых мы пустили даром, стали на мою защиту.
— Тьфу, бездельники! — выругался дядя Оскар, закрыл лицо рукавом и отступил за дверь, таща за собой мэтра. Мальчишки, улюлюкая и свистя, пустились за ним.
— Жозеф! — позвала меня мадемуазель Розали. Паскуале, бледный и огорченный, уже отвязывал канат. — Vite! Vite![3] — говорила мадемуазель Розали и швыряла в корзину канат, занавески, флажки и кубики.
Я взял корзину на плечо. Паскуале — мышиную клетку и обруч. Мадемуазель Розали завернула в платок рюмки, и мы пошли в гостиницу по узким улицам Регенсбурга.
Мадемуазель Розали накрыла стол к ужину, зажгла свечу и села к столу, подперев щеку рукой. Мы с Паскуале дремали у очага. Мэтр Миньяр вернулся в полночь.
— Пришлось-таки заплатить штраф этим канальям! — воскликнул он. — Завтра надо убираться отсюда, а пока давайте ужинать!
За поздним ужином мы все развеселились, вспоминая, как я затыкал рот дяде Оскару и как мальчишки обстреливали его всякой дрянью. Мэтр называл меня «mon brave garçon»[4] и пожимал мне руку за то, что я не пустил полицейского на сцену.
— Ходьба по канату — опасное искусство. Испуг или маленькое, совсем маленькое неверное движение — и канатоходец падает с каната, — говорил он.
— Мэтр Миньяр, — спросил я, — почему нас, артистов, так гоняют отовсюду? Разве мы делаем что-нибудь дурное, когда развлекаем людей?
— Мой мальчик, не забудь, кто нас гоняет, — ответил мэтр Миньяр. — Разве веселые подмастерья не восхищались сегодня искусством мадемуазель Розали? Разве честные ребятишки не стали на твою защиту, Жозеф? Разве баварские ремесленники и крестьяне не любят всей душой остроумного мэтра Вальтера, про которого вы мне рассказывали? У нас — множество друзей. Кто же наши враги? Посчитай, Жозеф.
Мэтр Миньяр загибал пальцы на левой руке и говорил:
— Священники — раз, полицейские — два, сельские сторожа — три, бургомистры — четыре, аристократы — пять. Пять загнутых пальцев образуют кулак. Этот кулак — правительство. Этот кулак нас бьет. За что он нас бьет? За то, что мы — свободные люди. Сегодня — здесь, завтра — там. Мы не копим богатств. Чины нам не нужны. Любовь народа — лучшая нам награда. Мы веселим народ, и народ смеется вместе с нами над великопостной рожей священника, над глупостью полицейского, над чванством аристократа. О, правительству не нравится, когда народ смеется! Кто смеется, тот уже не боится, а правительству нужно, чтобы его боялись. Правительству нужно, чтобы народ безропотно терпел нужду, голод, непосильную работу, пока во дворцах аристократов царят обжорство, роскошь и безделье. Но скоро все будет иначе. Во Франции народ уже теряет терпенье. Простые люди отказываются быть рабами господ дворян. Народ восстанет. Он уничтожит старое правительство. Он устроит новую, счастливую жизнь. Все люди станут свободными гражданами, и нас, артистов, никто не будет притеснять!
Глаза мэтра сверкали, голос его звенел. Мы, затаив дыхание, слушали речи мэтра. Я начал рассказывать ему про священника, который сломал наши ширмы, про приключения в замке Гогенау, про судью, который судил меня за пропажу брошки… Мэтр с интересом слушал меня, попыхивая трубочкой. Он одобрительно кивал головой, вставлял свои замечания. Мы просидели бы за разговорами до утра, если бы хозяин гостиницы не просунул к нам в дверь заспанную голову в ночном колпаке и не проворчал:
— Долго вы будете полуночничать? Добрые христиане все спят, а вы знай себе языки чешете — чертей тешите! — И он исчез.
На нас напал смех. Паскуале чуть не свалился под стол от хохота, я поперхнулся, мадемуазель Розали спрятала голову в подушки. Мэтр Миньяр, смеясь глазами, взял свечу со стола и сказал:
— Ну, пора спать. Поговорим завтра.