I. Предварительные замечания. Существует ли целесообразность? Представляет ли она что-либо отличное от причинности? Необходимость особого учения о целесообразности; состав этого учения. – II. Общая теория целесообразности и ее двоякая задача: изучение целесообразности в самой себе и изучение отношения целесообразности к другим сторонам бытия. – III. Определение целесообразности. Элементы ее: цель, средство, идея цели; разум как источник творческих идей. – IV. О форме существования, месте пребывания и сфере распространения целесообразности и членов ее; о различном отношении к существованию целесообразности как цельного процесса, существования средств и цели; строение и процесс как местопребывание целесообразности; знание первого и последнего членов целесообразности, возможное только для творческого источника ее, не есть единственное, с помощью чего могут быть распознаны целесообразные процессы; свойства промежуточных членов целесообразности; они могут быть выведены из наблюдений над деятельностью человека, несомненно целесообразною. – V. Планомерность в строении, последовательность в развитии и постоянство чего-либо, к чему стремится изменяющееся, как признаки целесообразности; постоянство форм в органической природе; оно доказывается искусственным видоизменением этих форм, для чего требуется вмешательство целесообразной деятельности человека; если для произведения разновидностей организмов необходима сознательная деятельность, то и для произведения видов органических существ необходима причина однородная с сознанием человека и сильнейшая, чем оно; видоизменения органических форм в прошедшем; они показывают, что постоянство форм в мире живых существ должно быть перенесено с настоящего на будущее. Противоположность в свойствах цели и средств. – VI. Источник целесообразности и трехчленный состав его: intellectus in quo ideae rerum, idea rei и творческий акт как непосредственная причина целесообразного процесса. Три источника непосредственных причин целесообразной деятельности: природа стремящегося, воля его и воля внешняя для него; идеи целесообразных процессов и отношение их к самим процессам; разум и отношение его к идеям целесообразной деятельности. – VII. Нравственная разумность в устройстве и развитии Космоса как следствие целесообразности; ее отрицание или признание небезразлично для человека и для его жизни. – VIII. О четырех модусах целесообразности; причинная связь, присущая каждому модусу; их распределение в природе. – IX. О количественном соотношении между членами целесообразности; закон этого соотношения. Сила сопротивления среды, в которой действует целесообразность; сила средства, преодолевающая это сопротивление; элементы, на которые разлагается последняя; способность каждого из этих элементов замещаться при уменьшении возрастанием другого; предел этой способности; условия, увеличивающие силу деятельного начала в целесообразном процессе. – X. Об отношении целесообразности к существованию; две формы существования всякого целесообразного процесса – идеальная и реальная; первая есть потенция второй и неизменно должна предшествовать этой последней. – XI. Отношение целесообразности к сущности; необходимые части сущности, строение и процесс, создаются целесообразностью, переходящею из идеальной формы существования в реальную. – XII. Отношение целесообразности к свойствам; последние служат промежуточными членами в целесообразном процессе. – XIII. Отношение целесообразности к причинности; невозможность для целесообразности как чисто идеального начала непосредственно прикоснуться к действительному и привести его в целесообразное движение; причинность как посредствующее между целесообразностью и между действительностью; это объясняет, почему человек никогда не может открыть целесообразность в природе; синтез целого как единственный способ этого открытия. – XIV. Отношение целесообразности к сходству и различию; входя в сферу безразличного, целесообразность проводит в нем различающие деления и, вступая в однообразно совершающееся, соединяет изменения в группы своеобразных процессов. – XV. Отношение целесообразности к числу; стремление целесообразности множить роды и виды и сокращать индивидуумы. – XVI. Учение о целях существующего и совершающегося в Космосе; способ открытия этих целей; раскрытие процесса и строения как первая стадия в нем; определение нарастаний и направлений в нарастающем как его вторая стадия; мысленное продолжение наблюдаемых направлений до их естественного соединения как его третья стадия; вторичное прохождение идеи цели через сознание как момент открытия цели существующего и совершающегося. – XVII. О плане изучения целей в вещах и в явлениях Космоса; как должны быть открываемы цели сложного; о несовершенной целесообразности. – XVIII. Учение о цели Космоса как синтеза существующего и совершающегося; важность открытия этой цели для объяснения возникновения и сохранения Космоса.

I. Учение о целесообразности как о пятой стороне бытия распадается, подобно всем предыдущим, на три формы: на Общую теорию, в которой должно быть раскрыто, что такое вообще целесообразность, на Учение о целях существующего и совершающегося в Космосе и на Учение о цели самого Космоса.

Прежде чем перейти к рассмотрению этих форм, следует остановиться несколько на двух вопросах: на вопросе о том, существует ли самая целесообразность; и на вопросе об отношении ее к причинности. Это необходимо потому, что многие выдающиеся умы отрицают самое существование целесообразности и заменяют ее всецело причинностью. Необходимо поэтому предварительно убедиться, что есть целесообразность и что то, что мы называем этим именем, не есть причинность. Только тогда предлагаемое нами учение как необходимая форма науки получит свое твердое основание и право занять соответствующее место в ряду других форм учения о познаваемом.

Итак, существует ли целесообразность как совершение чего-либо, что мы называем средством для чего-либо, что мы называем целью? Несомненно, существует, хотя пределы ее распространения могут быть предметом трудных и запутанных споров. В жизни мы постоянно видим, что человек как в частной своей деятельности, так и в общественной ставит для себя некоторые цели, т. е. нечто несуществующее мыслит как долженствующее и могущее осуществиться и направляет свою деятельность таким образом, чтобы она привела к осуществлению этой сознанной и желаемой цели. Итак, целесообразная деятельность есть, а с нею есть и форма науки, стремящаяся исключительно ее понять; хотя о том, как широко распространена целесообразность, сосредоточена ли она всецело только в пределах деятельности человека как разумного существа или же переступает эти пределы и распространяется и во внешней природе, об этом, как уже сказано, можно думать различно. А с этим вместе различно можно смотреть и на форму науки, которая занимается ею: или как равную ее можно поместить в ряду других учений о сторонах бытия; или, подобно учению об изменении, ее можно рассматривать как подчиненную и дополнительную ветвь учения о причинности.

Рассмотрим теперь сходство и различие между причинностью и целесообразностью. Причинность ясно обнаруживает в себе двучленность, хотя бы строение второго члена было и сложно, как в сосуществованиях: она всегда есть соединение производящего и производимого. Напротив, в целесообразности вместо этой раздельности мы находим единство: она есть явление, где цель вызывает к существованию что-либо, где произведшее и то, для чего произведено что-либо, есть одно. Зато в причинности, кроме двух членов, мы не находим ничего третьего; напротив, в целесообразности, кроме того, что стремится к какой-либо цели, и кроме самой цели, вызвавшей к существованию и направившей к себе это стремящееся, мы чувствуем присутствие третьего, что вложило в вещь или в явление цель, ради которой первое существует и второе совершается. За целью мы всегда усматриваем незримую причину ее, и эта причина не может быть ничем иным, как только сознанием, потому что по самой природе своей целесообразность всегда разумна: в ней есть предусмотренность, а предусматривать что-либо может только разум. Далее, в причинном соединении оба члена равнозначущи и равносильны: причина была некогда следствием, и следствие будет со временем причиною – они равны между собою; в целесообразности средство есть нечто пассивное и покорное по отношению к цели, которая господствует над ним, создает, формирует и изменяет его сообразно с собою. Причинность поэтому есть полная реальность; в целесообразности реальное (средство) есть нечто временное, не самосущее, не значущее, – действительно же и значуще в ней одно то, что еще будет и ради чего пребывает или совершается то, что есть. Так что если бытием, существующим признавать только видимое, осуществленное, то в целесообразности нам представится замечательное явление господства небытия над бытием, того, чего нет еще, над тем, что есть или совершается. Наконец, и в самом отношении причины к следствию и цели к средству есть большое различие: следствие исходит из причины как бы отталкиваемое ею, средство стремится к цели как бы притягиваемое ею. Поэтому причинность слепа: здесь все истекает, но никуда не стремится, здесь есть определенность в прошедшем, но нет определенности в будущем; напротив, целесообразность сознательна: здесь все, совершающееся в настоящем, совершается для определенного в будущем, что ранее прошло через сознание создавшего цель и употребляющего средства.

Теперь мы можем перейти к рассмотрению внутреннего строения учения о целесообразности.

II. Общая теория целесообразности должна образовать понимание того, что такое цель и средство как два члена, хотя и не равнозначащие, но тем не менее одинаково необходимые в целесообразности; и что такое самая целесообразность как система, состоящая из соединения этих членов. Далее, в этой же общей теории должно быть рассмотрено отношение целесообразности к другим сторонам бытия.

Для большего удобства изложения, ясности доказательств и для избежания повторений мы и здесь несколько изменим порядок учений, образующих собою общую теорию; именно, прежде рассмотрим сущность целесообразности, затем ее существование и, наконец, обратимся к другим сторонам ее.

III. Под целесообразностью я разумею существование или совершение чего-либо в настоящем для осуществления в будущем того, что было сознано в прошедшем. Это определение еще точнее можно выразить на самом точном из языков: в бытии мы всегда имеем дело с целесообразностью, quum quod in re ideam rei in rem facit, et ad hoc res est; т. e. когда действительное превращает помысленное действительным в действительность. Из этого определения целесообразности ясен трехчленный состав ее. Она есть соединение трех неравнозначущих членов: существующего или совершающегося для чего-либо, что мы называем средством; того, для чего что-либо существует или совершается, что мы называем целью; и, наконец, из сознанного, которое осуществляется через средство в цели. Однако соединение это отлично от тех соединений, с которыми мы имели до сих пор дело и которые все были причинными. В целесообразности перед нами открывается скорее явление сложного творчества; и связь членов ее есть связь творимого, творящегося и творческих идей. Три явления эти, соответственно расположенные, правильно вытекают из того, что скрывается за ними тремя, в чем появилась цель и что употребило средства – creator ideae rei. Необходимость его существования становится ясна тотчас, как только мы правильно назовем члены целесообразности:

Что действительно таков состав целесообразности, в этом легко можно убедиться, рассмотрев какой-либо единичный пример ее. Так, в сфере человеческой деятельности какое-либо учреждение, закон, реформа или что другое подобное задуманное есть цель; то, что предшествует осуществлению этого задуманного и подготовляет его, есть средство; то, что предшествует сознательному употреблению средства, есть идея того, что осуществится с выполнением цели; и, наконец, за всею этою целесообразною деятельностью лежит дух, в котором возникла идея будущего желаемого и который находит и употребляет средства для ее выполнения. Напр., целесообразная деятельность нашего государства, выразившаяся освобождением закрепощенного прежде сословия земледельцев, распадается на 1) реформу 2) ее подготовление и осуществление 3) идею реформы; 4) сознание, в котором возникла эта идея. Подобным же образом и на те же части распадается и всякая целесообразная деятельность. Эти члены суть постоянные, необходимые и неизменные элементы целесообразности.

Перейдем теперь к определению этих членов: цель есть то, что через существующее осуществляется сознавшим ее как достойное существования (res, in quam idea rei per id, quod in re, fit), или просто – осуществляемое, τ. е. становящееся действительным, но чего еще пока нет. Средство есть то, через что осуществляется сознанное достойным существования (id, quod in re ad ideam rei in rem faciendam) или просто – осуществляющее, τ. е. то, что существует, но не для себя, а для того, чтобы существовало другое. Идея цели есть образ или понятие, которое возникает в духе и стремится выразиться в веществе (idea rei est id, quod in intellectu nascitur et in materia exprimitur), или просто – осуществляющееся — то, что пребывает в целесообразности и движет ее, что через нее как процесс находит свое осуществление.

IV. Определив, таким образом, что такое целесообразность и каков состав ее, перейдем к определению формы существования, места пребывания и сферы распространения ее.

Что касается до формы существования, то, несомненно, что многие из явлений целесообразности имеют их все три: потенциальную, образующуюся и реальную. Так, напр., известное целесообразное действие человека существовало потенциально в разуме его, который был способен создать цель, которую создал; образовывалось, когда цель эта возникала и уяснялась в его сознании; и, наконец, существует реально, когда целесообразное действие совершается, происходит. Другие явления целесообразности имеют, как кажется, форму существования вечную реальную; но это темная сторона вопроса, требующая точнейших изысканий для своего утверждения или отрицания. Справедливость или ошибочность предположения о том, что существует такая вечная форма целесообразности, зависит от того, раздвинем ли мы пределы ее за границы человеческой деятельности или всецело заключим ее в этих границах. В первом случае, несомненно, окажется, что нечто вечно пребывающее в природе вечно выполняет какую-нибудь цель; во втором случае все явления целесообразности будут необходимо временны, как временна вся деятельность человека.

Цель же и средство в форме своего существования обусловлены формою существования целесообразности, в пределах которой они заключены и которую они образуют собою. Но в самой природе их существования есть большое различие: цель существует временно или вечно, смотря по тому, как существует целесообразность, в которой она лежит, но при этом она остается неподвижна и неизменна во все время пребывания заключающей ее целесообразности; напротив, средство изменчиво, оно может быть уничтожено и заменено другим. И то, и другое вытекает из самой природы этих членов целесообразности и логически выводится из определений этой природы: цель не может ни уничтожаться, ни изменяться без разрушения всей целесообразности, потому что для нее нечто пребывает или совершается, но не она для чего-либо пребывает или совершается – так что нет ничего, что имело бы силу ее уничтожить или изменить; средство же, пребывая для другого, а не для себя, может быть изменено, если этого требует другое, или даже – уничтожено и заменено иным средством, если оно лучше ведет к той же цели.

Сферою же, где пребывает целесообразность, может быть как в вещах, так и в явлениях, только строение, т. е., следовательно, в первых – форма и во вторых – процесс. И в самом деле, все пребывающее (вещи в обширном смысле), как это уже было высказано ранее, разлагается на вещество, из которого оно состоит, и на строение, которое приняло вещество в том, что из него состоит. Но в веществе целесообразность не может быть заключена, потому что вещество повсюду одно, а цели различны; напротив, строение столь же разнообразно в вещах, как и цели их, и, следовательно, может быть выражением и органом целесообразности; а так как этим выражением не может быть вещество, то, следовательно, строение не только может, но и необходимо есть выражение целесообразности. Далее, вещество вне формы не имеет направления, оно повсюду однородно, тожественно и не имеет в себе различий; для целесообразности же, которая по самой природе своей есть стремление целесообразного к чему-либо, что мы называем целью – необходимо направление; и именно в форме это направление, столь необходимое для целесообразности, не только присутствует в высокой степени, но и составляет ее собою: форма и есть само направление или, точнее, система направлений, в известном порядке расположенных, т. е. так же направленных. Справедливость этих теоретических положений подтверждается единичными примерами: цель стола, дома, государства выразилась в их строении, форме, а не в веществе и вообще не в том, из чего они состоят (в рассмотренных примерах – не в дереве и не в массах людей и земель, но во взаимном расположении и соотношении частей). С другой стороны, теоретические положения утверждают необходимость и всеобщность замечаемого в единичных случаях: не только в столе, доме и государстве целесообразность выражена в строении, но, напротив, в этих вещах она выражена в форме потому, что они суть конкретные воплощения целесообразности, которая всюду и вечно выражается необходимо в строении. Также и совершающееся состоит из того, что участвует в совершении (напр., газы в горении), и из самого процесса совершения (напр., в явлении горения процесс соединения атомов горящего тела с атомами кислорода). Но участвующее в каком-либо единичном совершении присутствует не только в нем одном, но и во многих других процессах, цели которых все различны; напротив, одни и те же процессы всегда имеют одну цель. Следовательно, целесообразность лежит в механизме процесса, а не в том, что процессирует. Далее, в процессе есть движение, которое так же необходимо для целесообразности, как и направление, потому что она (целесообразность) есть осуществление несуществующего, т. е. стремление того, что есть, к выражению в себе того, чего нет; напротив, в том, что процессирует, не заключается никакого движения, если из него изъят процесс.

Эти общие теоретические положения имеют неизмеримую важность для определения целей единичных вещей и явлений. Раз мы знаем, в чем именно может быть скрыта цель чего-либо познаваемого, мы можем раскрыть ее через разложение скрывающего; познавая направления в формах и в процессах – можем высвободить из них затаенную в вещах и в явлениях целесообразность, можем определить далекие цели, к которым они стремятся, проникнуть в творческий план источника, из которого изливается поток явления и исходит в мир вещей.

Определяя область распространения целесообразности, нет строгой необходимости основывать это определение на открытии первого и последнего членов целесообразности. Правда, когда в вещи или явлении доказано присутствие цели или идеи цели (res, in quant id, quod in re; aut idea rei quae in rent per id, quod in re), тогда несомненно, что они составляют средние члены целесообразности (id, quod in re). Но такое доказательство невозможно для вещей и явлений внешнего физического мира, в котором открыто для нас одно то, что происходит (quod in re), и скрыто все, что произойдет и что произошло (цель и идея цели). А между тем строгое доказательство присутствия или отсутствия целесообразности в этом именно внешнем для человека мире и составляет весь интерес и всю задачу рассматриваемой теперь части науки, потому что присутствие целесообразности в другом мире, в мире внутреннем для человека, несомненно для нашего разума, так как он сам есть источник этой целесообразности и непосредственно сознает ее. За невозможностью, таким образом, прямого открытия целесообразности в природе следует употребить косвенные пути для этого. И эти косвенные пути есть, и притом могущие привести столь же верно к цели, как и невозможный прямой путь. Можно, в самом деле, не через открытие первого и последнего членов познать, что существующее и совершающееся целесообразно, но, наоборот, через открытие целесообразности в существующем и в совершающемся познать цели, которые выполнит со временем природа, и творческие планы, которые были некогда вложены в нее. Эти пути следующие: целесообразность во внешней природе будет доказана, если что-либо в ней, не произведенное действием человека, окажется обладающим такими свойствами, относительно которых будет доказано, что они, во-первых, присутствуют в целесообразности и, во-вторых, не могут присутствовать ни в чем другом, как только в ней одной. Открыть же эти определяющие, т. е. постоянные и исключительные, признаки возможно следующим образом: в сознательной деятельности человека нам даны несомненные образцы целесообразности; определив свойства этой деятельности, мы определим свойства, которые вообще присутствуют в целесообразности; исключив из этих свойств все, которые то встречаются, то не встречаются в сознательной деятельности человека, мы получим в остатке ряд признаков, относительно которых есть значительное основание предполагать, что они связаны каким-либо неизвестным образом с самою сущностью целесообразности; чтобы открыть эту связь и тем придать им (признакам) характер необходимости, постоянства и исключительности, следует обратиться к логическому определению целесообразности и вывести из него атрибуты ее; когда выведенные теоретически атрибуты совпадут с наблюдаемыми постоянными признаками, то последние можно принять за определяющие. Пользуясь ими, как несомненными критериумами, мы можем обратиться к явлениям мира неорганического и органического и к явлениям космическим в тесном смысле, дабы или, открыв в них присутствие этих определяющих признаков, признать их целесообразными, или, удостоверившись в их отсутствии, убедиться, что им чужда целесообразность.

V. Вопрос о свойствах целесообразности является, таким образом, основным и решающим в общей теории об этой стороне Космоса; и именно вследствие этого решающего значения – трудно высказать что-либо положительное об них (свойствах), потому что всякая ошибка или простая неточность может повести здесь к многочисленнейшим заблуждениям.

Так, относительно разумной планомерности в расположении вещества и разумной последовательности в развитии явлений — признаки, которые, по-видимому, исключительно присущи целесообразности, – необходимо строго убедиться, что они не могут быть ни в каком случае произведением причинности; что невозможно такое сочетание бессознательных сил природы и элементов веществ, в результате взаимнодействия которых получилось бы нечто планомерно устроенное или последовательно изменяющееся; хотя, правда, возможность такой «игры природы» представляется так же мало вероятной, как мало вероятно, чтобы падающие с дерева листья образовали собою правильные геометрические фигуры или чтобы из бесцельных постукиваний по клавишам рояли человека, незнакомого с музыкой, образовалось художественное музыкальное произведение. В самом деле, почти невозможно не согласиться, что разумное может быть произведением только разума, планомерное – только плана, стремящееся к одному чему-либо – только цели; и что если есть что-либо подобное в природе, то в ней есть и разум, и план, и цель, хотя они и неизвестны нам.

Поэтому в том, что мир органический, как в целом, так и во всех частях своих устроен столь правильно, в том, что растения и животные – не одно, но все, повсюду и вечно – развиваются из семени и зародыша в полные формы, проходя постоянно через одни и те же последовательно сменяющиеся стадии, – во всем этом так же трудно видеть игру слепых сил природы, как трудно было бы допустить (мы берем совершенно параллельные примеры), что остатки разбиваемых в океане кораблей, не одного и не некоторых, но «всех, повсюду и вечно», были прибиваемы волнами именно в те самые порты, в которые им нужно было плыть и куда их направляла первоначальная сознательная воля, теперь замененная не знающими целей силами природы; или что человек, выброшенный на необитаемый остров, нашел в лесу несколько деревьев, которые так последовательно подгнили, при падении так планомерно обломались и упали так целесообразно, что из них сложился дом, со всеми необходимыми частями его, и притом именно так расположенный, как к тому привык выброшенный на остров путешественник; или, наконец, что из слов, бессознательно говоримых помешанным человеком, образуются правильные доказательства геометрических теорем. Конечно, сказанное все еще не точное доказательство, так как нет логической невозможности в том, чтобы остатки кораблей прибивались волнами, куда плыли, чтобы из упавших случайно деревьев образовалось бы что нужно и чтобы из бреда помешанного выходила геометрия: если, повинуясь случаю, получается другое, то почему не получиться и этому? Но и утверждающие, что планомерность и последовательность может быть произведением причинности, не привели ничего доказательного в подтверждение того, что все подобное указанным примерам действительно может случиться.

Определим точнее, в чем именно заключается эта планомерность и последовательность как вероятные признаки целесообразности; из этого определения станет ясно, почему мы прежде всего остановились на них. Планомерность есть такое расположение частей чего-либо, при котором понимающий разум человека, зная о существовании и положении некоторых, открывает и определяет положение остальных, ему не известных частей, которые, будучи найдены, оказываются такими и так расположенными, как он предугадал; последовательность же в развитии есть преемственная смена таких форм развивающегося и в таком порядке одна за другою следующих, что понимающий разум, изучив несколько их, по две смежных из несмежных частей ряда, может затем по всякой предыдущей форме определить последующую и по всякой последующей – предыдущую. Таким образом, между планомерностью и последовательностью, с одной стороны, и между разумом – с другой, открывается такое соотношение, что разум, превратив нечто из существующего в акты сознания и затем отдавшись внутренней деятельности по законам своей природы, получает в себе другие акты сознания, вполне соответствующие неизвестной, но потом открываемой действительности. Поэтому-то именно планомерность и последовательность мы и признали определителями целесообразности, что в них воспринимаемое разумом из мира реального (quod in re) есть как бы уже ранее прошедшее через сознание (idea rei); потому что сознание одно, не руководясь дальнейшею действительностью, развивает это воспринятое так, как оно развивало бы чистый акт сознания и при этом в результатах совпадает с действительностью, которая, таким образом, является совершенно таковою, как если бы в ней развивалось чистое сознание. Вот почему если бы эмбриологам в процессах развития, а зоологам и ботаникам в развитых формах удалось теоретически определить какие-либо недостающие промежуточные формы и затем открыть их в действительности, то целесообразность во внешней природе, присутствие скрытого в ней или за ней психического начала, нам думается, была бы доказана.

К этим двум вероятным определителям мы присоединим еще третий: постоянство чего-либо, к чему стремится непостоянное. И в самом деле, ни в причинности, ни в чем-либо другом, кроме членов целесообразности, мы не знаем этого отношения, при котором нечто неподвижное (цель) влечет к себе движущееся (средство). Поэтому если во внешнем физическом мире есть такие постоянные формы, к воплощению которых неизменно стремится природа, то их следует признать за последние члены целесообразности (res, in quas id, quod in re). Такую неподвижность мы находим в формах органического царства, уже образовавшихся, и такую изменяемость стремящегося к ним – в сменяющихся стадиях эмбриологического процесса, вырабатывающего эти постоянные формы. Каждое растение и каждое животное, при каких бы различных условиях они ни развивались, всегда развиваются в одни и те же твердо установленные типы. Так, корни картофеля никогда не вытянутся в длинные и тонкие ветви, как бы мы ни приспособляли к этому почву, уплотняя ее в горизонтальных направлениях и разрыхляя в вертикальных; плющ никогда не перестанет извиваться, роза никогда не начнет отвратительно пахнуть. Между тем при отсутствии целесообразности в органическом веществе оно, как совершенно пассивное, не оказывало бы никакого сопротивления внешним давящим условиям и тотчас, без промедления, уступало бы силе их. Это постоянство органических форм и упорство, с которым природа стремится к воплощению их, нигде не обнаруживается с такою поражающею ясностью, как в одном факте, который по странному недоразумению всегда приводился в доказательство отсутствия постоянных органических типов. Я говорю об искусственном видоизменении органических форм путем последовательной и долгой культуры. И в самом деле, что еще с такою силою могло бы доказать постоянство форм в природе, как доказывают явления, наблюдаемые в этих культурах, где все искусство человеческого разума, свободно видоизменяющего условия жизни сообразно целям своим, только через долгое время, путем постоянного, неослабевающего давления отклоняет организмы от тех постоянных форм, к которым они неизменно стремятся в свободном состоянии, – и при этом отклоняет только в ничтожном, в незначущем, и только на время, потому что, возвращаясь в естественное, дикое состояние, эти организмы снова приобретают прежний вид. Спрашивается, какая сила, исходящая извнутри организмов, сопротивляется силе разумной воли человека, давящей извне на них, и не позволяет тотчас же, в существенном так же легко, как и в несущественном, изменяться под этим давлением? что, как не постоянство установленных в природе форм, влечет изменяемые искусственно формы к прежнему виду? И если, как в этом убеждает нас палеонтология, все формы органического мира все-таки видоизменялись; то тот поразительный факт, что не неправильно шло это видоизменение, что во все бесконечно продолжительное время своего существования типы животного и растительного царства ни разу не упростились разложившись, но постоянно совершенствовались усложняясь, не доказывает ли только, что постоянные и уже вечно неподвижные типы не те, которые живут теперь, но те, к которым незаметно стремятся живущие, и что, таким образом, постоянство форм не отрицается, но только переносится из настоящего в будущее, и мир, в котором живем мы, – не res, in quant id, quod in re erat, но id, quod in re ad ideam rei in rem faciendam. И наконец, что все высказанное в высокой степени вероятно, что именно целесообразность, и не бессознательная, но разумная, скрывается за всеми этими необъяснимыми фактами органической жизни, это подтверждается, и уже фактически, теми же явлениями, которые наблюдаются в искусственных культурах, о которых мы упомянули выше: не слепая случайность и не неумелая рука обыкновенного человека производит искусственные разновидности в организмах, но величайшая предусмотренность, все направляющая к одной цели, заранее сознанной. И если разумная человеческая целесообразность ничтожно и на время отклоняет целесообразность, движущуюся в природе, как бы перерезывая ее в путях ее, подобно тому как воды реки на ограниченном пространстве и на ограниченное время отклоняют воды океана, вторгаясь в них, если для произведения немногих и незначительных разновидностей – весь плод творчества человека – требуется необходимо разум и его целесообразная деятельность, то как отвергнем мы, что в создании всего органического мира, который, как море на каплю, похож на искусственные разновидности, и, как море же каплю, превосходит их в величине, разнообразии и красоте своей, как отвергнем мы, что он во всем подобный, но больший, был произведен не разумом и целесообразностью, но случайностью, т. е. причиною во всем противоположною разуму и меньшею, чем он? Но если так, если целесообразность произвела этот мир – после всего высказанного здесь и ранее уже не понимание, нам думается, но только воля может сопротивляться принятию этой истины, – тогда какой страшный разум, какая бесконечная воля, какая неизмеримая предусмотренность живет и господствует в природе, направляет, движет и устрояет ее? не столь же ли превосходит этот разум и воля разум человеческий и волю его, как превосходит мир им созданный и устроенный те маленькие теплицы и террариумы, в которых так несовершенно господствует человек и с такими усилиями иногда успевает осуществлять некоторые из своих планов? И говоря так, мы только доканчиваем строгую логическую аналогию: для произведения одного и того же по природе факта требуется однородная по существу причина, и если произведенные факты различны по величине, то причина, произведшая больший факт, должна во столько же раз превосходить в своей силе причину, произведшую меньший факт, во сколько тот первый превосходит собою этот второй.

Переходя далее к свойствам членов целесообразности, следует остановиться на взаимной противоположности тех из них, которые присущи цели и средству. Противоположность эта вытекает из противоположности в самой природе этих двух членов целесообразности. Так, напр., тогда как цель неуничтожима и неизменна, средство изменчиво и преходяще; также цель по самой природе своей конечна, потому что иначе она не была бы цель, средство по самой природе своей промежуточно, потому что иначе оно не было бы средство; и т. д.

VI. Источник, откуда исходит всякая целесообразность, имеет трехчленное строение. Он распадается на три формы, из которых каждая предыдущая обнимает последующую и через нее приближается к тому единичному конкретному процессу целесообразности, который производит: именно intellectus in quo ideae rerum sunt, как творческий первоисточник неопределенного числа целесообразностей; idea rei, или представление об единичном целесообразном процессе, которая возникает in intellectu и которой в точности соответствует осуществляемый по ее плану процесс; непосредственная причина, с которой начинается целесообразный процесс, в которую воплощается idea rei и через которую, как смешанную из идеальных и реальных начал, она (idea rei) сближается до соприкосновения с производимым целесообразным процессом. Напр., разум человека (intellectus) есть первоисточник идеи монархического, республиканского или какого иного государства, наряду со многими другими идеями; идея, положим, республиканского государства (idea rei) есть причина известного ряда поступков и слов того (или тех), в ком пробудилась она; эти поступки и слова есть уже непосредственная причина видоизменений каких-либо существующих учреждений; таким образом, на месте прежнего государства возникает республика.

Рассмотрим каждую из этих стадий порознь, начиная с ближайшей к производимому процессу.

Непосредственных источников происхождения целей три: природа стремящегося к цели, напр. когда человек, стремясь к какой-либо цели, положим к познанию существующего, свободно отдается влечению своей природы или части ее, в данном случае разума, или, напр., когда растение развивается в определенные формы; воля его, напр. когда человек стремится к цели, которая создана его разумом, но которая не имеет необходимого отношения ни к этому разуму, ни вообще к природе человека, – таковы различные общественные и политические цели; воля, лежащая вне стремящегося и направляющая его к цели, напр. когда человек заставляет выполнять свои цели формы растительных и животных организмов.

Идей целесообразных процессов столько, сколько есть родов этих процессов; но при этом всякая такая идея есть необходимо идея рода (idea rei abstractae), напр., идея государства; а всякий процесс, возникающий из такой идеи, есть необходимо единичный и конкретный (ex idea rei abstractae res concreta nascitur), напр. это одно государство, а не государство вообще. Разум так же не может создать чего-либо конкретного, как воля – чего-либо абстрактного.

Наконец, разум (intellectus), в котором возникают идеи, есть всегда и необходимо первоисточник всякой целесообразной деятельности, потому что последняя невозможна без idea rei, a idea rei невозможна без разума. При этом разум есть не только первый источник целесообразной деятельности, но и источник творческий, потому что он не промежуточен в целесообразности, как промежуточна idea rei, лежащая между осуществляемою вещью (цель) и между осуществляющим разумом, но начален: из него исходит весь процесс и в нем начинается, т. е. он из себя творит его. Далее, произведение целесообразного процесса есть всегда свободный акт творческого разума – и это уже прямо вытекает из первоначальности этого акта; но раз созданное этим актом разум не может уже ни изменить в том, что касается цели, ни уничтожить; и это потому, что разум разумен и не может ни противоречить себе, ни противустать тому, что возникло в нем, ни изменить природы цели, о неизменности и неуничтожимости которой мы говорили ранее. Так, человек, если в нем раз возникла какая-либо идея, не может ни уничтожить ее в себе, ни перестать стремиться к ее осуществлению; так что деятельность разума свободна только по отношению к творческому акту и по отношению только к возникновению сотворенной им идеи; но она необходима в отношении к развитию однажды возникшей идеи и в отношении к выполнению ее. Так, раз возникла в разуме идея, что польза есть верховное начало человеческой жизни, он уже не в состоянии воспрепятствовать ни всестороннему логическому развитию в себе этой идеи, ни осуществлению ее в действительной жизни. Поэтому-то разум есть творческая потенция идей целесообразной деятельности хотя и неопределенных по количеству, но определенных по свойствам: именно идей только правильных, т. е. разумных.

VII. Каково назначение, выполняемое целесообразностью в жизни природы; что дает она ей, проникая ее? На этот вопрос можно найти решение, мысленно удалив целесообразность из жизни природы и исследовав, что сталось бы тогда с этою последнею. Если бы возможно было выделить из Космоса целесообразность и удалить ее, то, правда, он не потерял бы способности к существованию и даже продолжал бы оставаться по-прежнему разумным, т. е. гармонически устроенным и доступным для понимания; причинность одна в состоянии вынести на себе тяжесть мира и не допустить его до расстройства. Но с удалением целесообразности мир лишился бы нравственного смысла и утратил бы некоторую высшую разумность, которая лежит в нем. Итак, назначение целесообразности состоит в том, чтобы, проникая бытие, придать ему нравственное значение и сообщить ему высший разумный смысл, т. е. одухотворить его.

И в самом деле, если б в бытии не лежало целесообразности, то это значило бы, что оно бесцельно и, следовательно, в высшем значении – бессмысленно. Правда, каждая часть в нем, по-видимому, имела бы цель – именно произведение того, что она производит, повинуясь закону слепой причинности; и это произведенное также производило бы нечто другое и в этом имело бы свое кажущееся назначение. Но в последнем анализе последнее звено всего ряда производящих причин и производимых следствий не было бы целью; это было бы что-нибудь столь же малое, как и всякое другое звено в причинной цепи, а вовсе не что-либо такое по своему внутреннему значению, что для него одного мог бы возникнуть мир и развиваться столько времени. Мир закончился бы чем-нибудь незначущим, и это необходимо, – потому что в этом и состоит отсутствие целесообразности. Таким образом, в высшем смысле мир во всем своем целом был бы что-то случайное и, следовательно, ненужное. Его существование обратилось бы в какую-то шутку, впрочем без всякого серьезного значения и совершенно без задней мысли.

С тем вместе он утратил бы всякий нравственный смысл и всякую высшую разумность. По-прежнему оставалось бы понятным, почему и для чего существует каждая часть в нем; но почему он весь существует, для кого он нужен в целом своем, – это стало бы непостижимо или, что точнее и хуже, было бы слишком постижимо, что он ни для чего не существует и в сущности никому не нужен. Правда, мы и теперь не знаем его последней цели, а с этим вместе не знаем и настоящей причины, почему он возник, и глубочайшего смысла, который скрыт в нем. Но раз в нем есть целесообразность, мы знаем, что в финале космического развития появится нечто столь достойное и великое, что станет постижимо, для чего возникло это бытие и развивалось в прошедшем столько веков, а с тем вместе и мимолетное настоящее, и наша жизнь в нем получат высокий смысл, значение глубокой мировой необходимости. Мир, следовательно, станет не непостижимым, но только не постигнутым, и постижение его станет первым назначением человека, как одаренного разумом. Выполнение этого назначения наполнит интересом жизнь человека и привяжет его к этой жизни, а сознание скрытой мировой необходимости в своем существовании воспитает в нем сознание долга нести бремя этой жизни даже и тогда, когда оно становится невыносимым. Наконец, и всем проявлениям его деятельности сообщится тогда разумность, планомерность, и он почувствует необходимость этой разумности и планомерности. Напротив, раз в Космосе нет целесообразности и человек сознал это, в его жизни все становится одновременно и возможным, и невозможным. Потому что если все существует ни для чего, то почему бы из существующего хоть что-нибудь необходимо должно существовать? или почему бы из того, чего еще нет, хоть чему-нибудь нельзя было осуществиться? При таком сознании нет основания, на котором хоть что-нибудь можно было бы построить в жизни, потому что нет ничего, о чем бы можно было сказать, что для него то или другое строится. С другой стороны, тогда нет и орудия, с помощью которого возможно было бы воспрепятствовать появлению чего-либо в жизни, потому ни против чего нельзя привести разумного довода. Ничто ни перед чем не имеет преимущества в праве на существование, потому что все одинаково бесцельно, ненужно и бессмысленно. Все сливается в одно безразличное, и в этом безразличном моя воля, каприз, насмешка, безумие и для меня и для целого мира равнозначущи со всем, что когда-либо считалось или вздумает считаться великим и достойным. Мир – великая шутка, и в нем можно только шутить. Все его бесконечное развитие – только нескончаемая улыбка идиота, в которой ни мой гений, ни мое безумие ничего не убавит и ничего не прибавит. При таком сознании человек не может и не должен жить. Среди бессмысленного, принимая участие в этом бессмысленном, могут жить только бессмысленные существа; и все, что носит на себе не только внешний облик человеческий, но и дух его, должно отказаться от этого бессмысленного, выйти из бесцельного круговращения его, и это будет последний, необходимый и достойный акт его разумной воли. Как разумное существо, я отрицаю бессмысленный мир; и так как он все-таки остается бессмысленным, то я ухожу из него – вот необходимое заключение идеи о бесцельности Космоса.

Таким образом, с вопросом о признании или отрицании целесообразности открывается для человечества два пути: один – путь отчаяния и погибели, не единичного, не личного, но всеобщего, мирового; отчаяния за всю историю, бессмысленно совершившуюся, погибели для всего человечества, которому уже нечего более ждать. Это – finis humani generis. Другой путь – путь признания великой разумной целесообразности, скрытой в мире; путь жизни, посвященной раскрытию этой целесообразности и приведению себя и своей деятельности в соответствие с нею. Это – эра нового, великого и заканчивающего периода в истории человечества, к которому во всю свою предшествовавшую историю только готовился он и в сравнении с которым его минувшая жизнь – только блуждание в преддвериях к истинной жизни.

Говоря так, мы не хотим сказать, что важные жизненные соображения должны побудить человека согласиться на признание целесообразности в мире, чтобы избрать второй путь и избегнуть первого. Погибнет или не погибнет человечество, вопрос этот ничего не изменяет в вопросе о существовании целесообразности: ни человеческое счастье, ни человеческие бедствия не придадут бытию целесообразности, если в нем нет ее, ни отнимут ее, если она есть в нем. Целесообразность в мире есть факт внешний для человека, не подчиненный его воле, и признание или отрицание этого факта есть дело исключительно его познания. Да и не согласится человечество обмануть себя из малодушия – признать то, чего нет, чтобы сохранить за собою жизнь. А если в тяжелую минуту предсмертного томления оно и сделает это, оно не вынесет долго обмана: тайное сознание, что нет того, ради чего живет оно, заставит людей по одному и не высказываясь оставлять жизнь.

Но высказанное имеет целью побудить глубже задуматься над этим вопросом. Никто, как кажется, и не догадывается о том, как тесно многие отвлеченные вопросы связаны не только с важными интересами человеческой жизни, но и с самым существованием этой жизни. Никому не представляется, что то или другое разрешение вопроса о целесообразности в мире может или исполнить человеческую жизнь высочайшей радости, или довести человека до отчаяния и принудить его оставить жизнь. А между тем это так. Отчаяние уже глухо чувствуется в живущих поколениях, хотя его источник ясно и не сознается. Вот почему легкомысленное разрешение вопроса о целесообразности – а мы не имели до сих пор других – есть не только глупость, но и великое преступление. Те, которые играют этим вопросом, правда, не чувствуют его важного значения, что доказывается тем, что, отрицая целесообразность, они продолжают жить, т. е. кружиться среди бессмысленного для них же самих и трудиться ни для чего по их же сознанию. Логика мысли и жизни – вообще удел не многих. Но как у легкомысленных писателей могут быть серьезные читатели, так у легкомысленных отцов – дети с глубокою душою, и то, что чувствуют и что делают теперь единичные люди – я говорю об отчаянии и смерти, – то со временем могут почувствовать поколения и народы.

VIII. Типов целесообразности или, точнее, модусов целесообразного процесса – четыре, а форм, под которыми являются члены ее, – две. Эти члены – средство и цель – бывают или вещью (то, что существует), или явлением (то, что совершается), принимая эти слова в обширном значении. Четыре же модуса, под формою которых является целесообразность в природе, обусловливаются четырьмя возможными перестановками этих двух членов. Они суть следующие: 1) целесообразность, в которой вещь какая-либо существует для того, чтобы существовала другая вещь (Res ad Rem), напр., тяготение всемирное существует для того, чтобы существовало равновесие между частями вселенной, государство существует для осуществления пользы и проч. Сюда подходят все те факты в жизни человека и природы, где часть какая-либо, не значущая сама по себе, проявляется и пребывает как необходимое условие для пребывания целого, которого она есть часть и которое уже значуще, напр., подпора для стены, крыша для дома, дом для человека и пр. В этом модусе оба члена целесообразного соединения, средство и цель, являются под одною и тою же формою неподвижно существующего или – точнее и безошибочнее – под формою такого бытия, в котором нет процесса как сущности, которое не варьирует, не движется, которое есть вещь пребывающая, но не явление совершающееся. Форма же соединения обоих этих членов есть причинное сосуществование: вещь, которая существует для другой вещи, есть причина ее (производящая, как в приведенном примере всемирного тяготения и равновесия вселенной, или только обусловливающая внешним образом, как в примере стены и ее подпоры); а вещь, для которой она существует, есть производимое (или обусловливаемое) следствие, сосуществующее со своею причиною. 2) Целесообразность, в которой вещь какая-либо или факт существует для того, чтобы существовало явление или вообще что-либо совершающееся – то, в чем есть процесс (Res ad Foenomen); напр., солнце существует для того, чтобы служить источником света, теплоты и жизни (мы берем примеры, удобные со стороны формы для объяснения модуса целесообразности, не касаясь их содержания, т. е. не останавливаясь на вопросе, действительно ли справедливо то, что говорится в них), или еще: сердце – для кровообращения, разум – для понимания как процесса и пр. Здесь первый член целесообразности есть вещь существующая, а второй член есть явление, из этой вещи исходящее, или точнее и справедливее – есть нечто движущееся, варьирующее, вечно текущее, для чего источником и основанием служит нечто неподвижное, нечто такое, что есть, но не совершается. Здесь форма соединения обоих членов есть также причинное сосуществование: средство есть причина вечно исходящей из него и сосуществующей с ним цели. 3) Целесообразность, в которой явление какое-либо совершается для того, что совершилось другое явление (Foenomen ad Foenomen). Под этот модус целесообразности подходит значительнейшая часть человеческих действий: мы постоянно совершаем что-либо, чтобы совершилось что-либо, наказываем или убеждаем – чтобы произошло исправление наказываемого или убеждаемого, усиливаемся изменить существующее – чтобы произошло изменение в нем, и т. д. Здесь первый и второй члены целесообразности так же однородны между собою, как и в первом модусе, но только природа их противоположна: там оба члена неподвижно существуют, здесь оба совершаются, происходят. Соединены же они здесь связью причинного преемства: средство есть производящее, исчезающее с появлением производимой цели. 4) Целесообразность, в которой явление совершается для осуществления вещи (Foenomen ad Rem), как, напр., эмбриологический процесс совершается для того, чтобы появилось животное, построение (напр., дома) совершается для того, чтобы появилось строимое, и вообще бесчисленные факты делания, приготовления чего-либо (какой-либо вещи). Здесь состав целесообразности тот же, как и во втором модусе, но только расположение членов обратное: там из вещи исходит явление, здесь из явления происходит вещь. И характер соединения обоих членов здесь другой: там связью служило причинное сосуществование, здесь ею служит причинное преемство: производящее средство исчезает с появлением производимой цели, делание прекращается, когда появилась сделанная вещь.

Эти четыре модуса, кратко и точно выражаемые формулами: вещь для вещи, вещь для явления, явление для явления, явление для вещи, – исчерпывают собою, как кажется, все возможные способы проявления целесообразности, хотя в пределах каждого из этих модусов могут быть проведены новые деления, в основу которых положатся различение самих res и foenomena, вещей и процессов.

Что касается распространения и распределения этих модусов в Космосе, то хотя ни один из них не остается совершенно чуждым которой-либо области бытия, однако вообще нельзя не заметить, что природа предпочитает достигать своих целей посредством двух первых модусов, а человек может достигать своих целей посредством двух последних модусов. Миростроение и миросохранение держится на соответственном расположении и на взаимнодействии вещей с вещами и вещей с явлениями, и, как имеющему постоянно пребывать, ему более соответствует устойчивая связь причинного сосуществования, постоянная, непоколебимая, неподвижная. Вечно же волнующемуся, изменчивому, непостоянному в своих стремлениях Миру человеческому дана в удел несовершенная связь причинного преемства, присущая третьему и четвертому модусам целесообразности, через которые все можно совершить и при которых все совершенное не вечно.

IX. Между величиною членов целесообразности есть некоторое постоянное соотношение: малыми средствами малое достигается, великое же требует для себя великих средств. Общий закон этого отношения может быть выражен таким образом: средство должно по своей силе действия равняться силе противодействия того, что лежит между idea rei и res in quam idea rei (Res ex idea rei turn fltur, quum vis ejus quod in re est, et vis ejus quod inter ideam rei et rem est, pares sunt).

Разложим величины, входящие в это равенство, на составные элементы. Из них один, именно основной, тот, к которому по необходимости приравнивается другой член (quod inter ideam rei et rem) есть величина изменяющаяся. И в самом деле, сила сопротивления того, что лежит между планом и целью, непостоянна; потому что не неизменим путь от плана до цели. Но эта величина всегда колеблется между определенным maximum’ом и между определенным minimum’ом, и первая задача разумной целесообразности есть открытие этого minimum’a, а первое достоинство разума по отношению к целесообразности, есть мудрое умение делать это. Эта изменяемость второго члена рассматриваемого равенства есть причина, почему средство, изменчивое по природе своей, определяемой отвлеченно разумом, изменяется и в действительности; потому что хотя этот второй член и не входит в целесообразный процесс, но к нему по необходимости приравнивается первый член, средство, составляющий часть всякой целесообразности. Далее, первый член равенства – vis ejus, quod in re, или средства – разлагается на три части: количество действующего, напряжение действия и продолжительность действия. И так как только в сложности эти три части необходимо должны равняться второму члену, то каждая из них может уменьшаться – с условием, чтобы увеличивалась другая; причем отношение между обратно изменяющимися частями должно быть такое, чтобы сила действия, исчезающая с уменьшением одной части, постоянно равнялась силе, появляющейся с возрастанием другой части, так что совокупность действия первого члена постоянно равнялась бы силе противодействия второго члена.

Объясним все сказанное примером. Пусть цель есть нравственное возрождение испорченного человека. Чтобы достигнуть этой цели, необходимо употребить некоторые средства, которые по заключающейся в них силе действия должны точно равняться силе противодействия, которое они (средства) встретят в испорченности исправляемого; что ясно видно из того, что с возрастанием испорченности должны возрастать силы исправления, а с уменьшением – могут уменьшаться. Далее, что второй член равенства есть величина изменяющаяся, это ясно из того что есть различные способы, или пути, исправления одного и того же человека, напр. влияние на разум силою убеждения, влияние на воображение силою прекрасных образов нравственно чистого человека, влияние на чувство добротою обращения и пр. Из этих способов, которые в одном и том же случае могут привести к одной и той же цели, одни движутся по пути, где находят maximum сопротивления (напр., действие убеждением на разум испорченного, у которого восприимчивое сердце, но слабо развита способность и любовь к суждению), другие движутся по пути, где встречают minimum сопротивления (доброе обращение с тем же испорченным человеком). И воспитателя, смотря по тому, умеет ли он находить и пользоваться этими путями, ведущими через minimum сопротивления, или не умеет, мы называем или способным исправлять другого, или не способным. Наконец, что первый член равенства разлагается на три части, из которых каждая может уменьшаться (но никогда – исчезнуть совершенно) при увеличении другой части, это также можно наблюдать в рассматриваемом примере: сила исправляющего влияния может действовать тем более короткое время, чем более напряжена она, – таковы все потрясающие впечатления, напр., смерть близкого любимого человека, утрата здоровья, нестерпимый позор; в случае же меньшей напряженности для достижения той же цели, исправляющая сила должна действовать более продолжительное время (перерождение испорченного характера путем воспитания); наконец, и продолжительность, и напряженность влияния может уменьшиться с увеличением количества влияющего (напр., когда родные, друзья, учитель, священник одинаково влияют исправляющим образом, тогда сила влияния каждого из них может быть менее той силы, какая потребовалась бы со стороны одного влияющего; или сила убеждения, ласки и прекрасного образа может быть меньше силы одного убеждения, или одной ласки, или одного прекрасного образа). На этом свойстве первого члена рассматриваемого равенства основаны законы влияния среды (всего окружающего), сосредоточенного влияния (на все стороны окружающего), влияния народных бедствий и пр., значение которых никогда не было ни достаточно изучено, ни достаточно оценено. Есть, напр., типы человеческой испорченности, которые не могут быть уничтожены никаким другим средством, кроме как только одним страданием, и которые поэтому широко распространяются в периоды спокойной, установившейся исторической жизни. Но подробнейшее рассмотрение всего этого относится к учению о Мире человеческом и не существенно в учении о целесообразности.

Теперь точнее определим, что такое преодолеваемая сила сопротивления и преодолевающая сила действия в их взаимном соотношении. Каждая целесообразность совершается в среде, чуждой этой целесообразности, инертной для нее. Так, общество, в котором я хочу осуществить какую-либо идею, во мне возникшую, чуждо моей цели, потому что не знает ее; так, материал, из которого художник делает статую, сопротивляется его резцу. Уничтожить эту инертность, неподвижно лежащее или не соответственно данной цели совершающееся привести в целесообразное движение – и есть то, что предстоит деятельной силе, уничтожающей сопротивление лежащего между idea rei и res, in quam idea rei. Но этою задерживающею средою еще не исчерпывается сила сопротивления: она предшествует внешнему объективному процессу целесообразности и остается еще, когда он, по-видимому, уже окончен. Именно, и в самом духе, в котором возникает idea rei, она должна преодолеть некоторое сопротивление, чтобы выйти из него и стать внешним процессом, напр., смутность желаемого, неуверенность в силах, равнодушие к будущему; и когда, наконец, этот процесс совершился и все необходимое для осуществления цели уже сделано, активному началу остается еще последним усилием воплотить образ в вещь. Таким образом id, quod inter ideam rei et rem ipsam есть инертное для цели – приводимое в целесообразный процесс и безразличное для нее – становящееся через этот процесс ее воплощением; или, что то же, есть путь, по которому проходит идея от чистого пребывания в сознании субъекта до овеществления своего во внешнем объекте. Сила же, преодолевающая сопротивление того, что лежит на пути идеи к своему осуществлению во внешнем мире, есть сила желания, пробуждаемого в духе возникшим образом или понятием цели, и порою эта сила бывает так слаба, что не преодолевает даже и субъективного сопротивления, так что возникшее в духе не разрешается никаким действием, остается бесплодным образом и желанием; порою же она развивается до таких размеров, что преодолевает сопротивление целых народов и даже всего человечества – до сих пор, впрочем, всегда на время[10].

Условия, которые способствуют увеличению этой деятельной силы в целесообразных процессах, заслуживают по своей важности самого внимательного изучения. Из них мы называем два – силу воображения и ясность понимания. Первое, т. е. воображение, делает то, что отдаленное будущее, образ которого возникает в духе, приобретая поразительную ясность и осязательность, как бы приближается к духу и входит в него, овладевая всеми его силами. Это действие живости воображения; а его неутомимость делает то, что раз возникший образ становится неподвижным в сознании и, заслоняя собою все остальное, заставляет человека жить только собою. Этот-то вечно неподвижный и яркий образ отдаленного будущего есть источник того, что мы называем фанатизмом и без которого вопреки сложившемуся мнению, мы думаем, не бывает ни великих людей в жизни, ни великих дел в истории. Второе же, т. е. ясность понимания, способствует образованию в человеке твердых понятий относительно того, что необходимо для будущего, и твердых убеждений, что это необходимое может быть осуществлено.

X. Учение об отношении целесообразности к другим сторонам бытия распадается по числу последних на учение об отношении ее к существованию, к сущности, к свойствам, к сходству и различию и к числу. Рассмотрим каждое из этих отношений порознь.

Всякая целесообразность имеет две формы существования: идеальную, которая первоначальна по времени; и реальную, которая следует за нею во времени. Из них первая есть потенция второй, и вторая никогда не возникнет и не может возникнуть без первой; потому что все, что совершается в действительности или что существует в ней не пройдя ранее через сознание того, кто хочет этого существования или совершения, не есть уже целесообразность, но только одна чистая причинность.

В идеальной форме своего существования целесообразность заключает в себе все то, что заключается в ее реальной форме, кроме действительности; т. е. в обеих формах те же части и так же расположенные, но только в одной – сознаваемые и желаемые, а в другой – осуществленные. Процесс осуществления первых форм, идеальных, и есть целесообразный процесс, в котором идеи духа соприкасаются с пространством, замещенным матернею. Путем этого соприкосновения идеи овеществляются в материи, и материя одухотворяется идеями, приходя в разумное, т. е. прошедшее ранее через сознание, движение, и принимая созданную прежде форму.

Что все сказанное справедливо, в этом можно убедиться, рассмотрев какое-либо единичное явление целесообразности. Ранее, чем явится процесс доказательства геометрической теоремы, или делания статуи, или устроения государства, этот процесс совершится в сознании того, кто доказывает теорему, делает статую или устрояет государство; т. е. и образ или понятие делаемого, и процесс (способ, путь) делания, пройдя через сознание, пройдет через идеальную форму своего существования. А что эта форма есть потенция будущей реальной формы, это ясно из того, что последняя никогда не возникнет без первой: ни теорема не докажется, если ранее не была открыта или обдумана, ни статуя не сделается, если ее образа не было в душе художника, ни государство не устроится, если план устройства не прошел через ум политика. Наконец, что в результате целесообразной деятельности всегда является смешение вещества и духа, это ясно из того, что если в доказательстве теоремы мы устраним звуки слов и начертанью фигуры – то получится чистое понятие геометрической истины, если в сделанной статуе удалим мрамор – то получится чистый образ ее, и в государстве, если мысленно отвлечем его от живых людей и писаных законов – получится чистая идея государства.

XI. В идеальной форме своего существования целесообразность всегда предшествует сущности того, что целесообразно существует или совершается в действительности, и, создавая эту сущность, воплощается в части ее.

И в самом деле, как выше доказано было, сущность всего пребывающего слагается из вещества и формы, а сущность всего совершающегося состоит в строении элемента изменения и в строении процесса как порядка расположения этих элементов. Целесообразность же, как нечто планомерное по природе своей, переходя из идеальной формы существования в реальную, и воплощается – в форме, когда создаваемое ею есть вещь, и – в строении процесса, когда создаваемое есть изменение. Так, статуя, сделанная художником, слагается из вещества мрамора – и в нем нет целесообразности и из формы, в которую заключен он, – и она есть воплотившийся в мрамор образ, ранее прошедший через сознание художника. Также в движении, как элементе всякого изменения, нет целесообразности; но в известном сочетании движений, которое ведет к цели, есть целесообразность. И так как сущность есть основа, на которой держится самобытное существование всего, то ясно, что целесообразность, входя в сферу инертного и безразличного, обнаруживает свое действие тем, что начинает проводить в нем различающие деления и индивидуализировать различаемое, вещество оформливая в вещи и движение слагая в явления и в процессы.

XII. Из приведенных примеров видно, что целесообразность не только производит сущность вещей и явлений, воплощаясь в части ее, но что эта сущность нередко бывает и целью целесообразного процесса; хотя иногда она бывает и средством. Так, форма статуи есть цель делания ее; но форма дома есть средство достигнуть другой цели – защитить человека от холода и доставить ему другие удобства. Вообще можно заметить, что сущность бывает и целью, и средством, но цель бывает всегда сущностью. В других отношениях к целесообразности находятся свойства, пребывающие в сущности или на сущности. Они видоизменяются, создаются и уничтожаются целесообразно действующим разумом, смотря по цели, к которой стремится он, т. е. служат для него средством. Так, человек придает мягкость глине, когда делает из нее что-нибудь, и твердость – когда сделанное готово и должно быть сохранено.

XIII. Целесообразность действует всегда через причинность и ни через что другое действовать не может, хотя причинность не есть создание целесообразности и существует в мире вещей и явлений рядом с ней и независимо от нее.

Причинность – в том смысле, что все или многое в вещах и явлениях Космоса соединено между собою постоянною и необходимою связью, – есть факт внешнего мира, столь же первоначальный и могущественный, как и целесообразность. Но она стоит ближе к вещам и явлениям, она непосредственно над ними и касается их. Они все пребывают в причинности и составляют ее, как капли пребывают в море и составляют его. Целесообразность же лежит высоко над реальным миром, высоко над самою причинностью. Она не пребывает необходимо в вещах и явлениях, но только по временам спускается в них для достижения целей своих и, выполнив эти цели, снова поднимается над ними. Вследствие этой-то невозможности для целесообразности, как для начала чисто отвлеченного, прямо коснуться реального мира, и вследствие того еще, что всякое такое прикосновение было бы временным изъятием вещей и явлений из сферы причинности, – целесообразность и действует через причинность, причем в последней сохраняется вся ее природа и свойства, но к ним придается разумность и планомерность тем сознанием, которое направляет ее как свое орудие.

Так, напр., как ни отчетлив был бы образ, возникший во мне, и как ни велико было бы мое желание воплотить его, одно желание и образ не могут сделать этого; овеществленный образ не появится. И это потому, что моя мысль и мое желание не могут коснуться глыбы мрамора и превратить ее в воображаемую статую, так как мрамор – вещество, а желание и образ – дух. Поэтому достигнуть своей цели я могу не иначе как приведя свое тело, а через него резец и мрамор в целесообразно направленное, но строго причинное по своей природе движение. Все движения резца и мрамора будут неразрывной цепью производящих причин и производимых действий, и явления, наблюдаемые в делании статуи, ни на минуту не выйдут из-под законов механики; но только порядок, в котором идут друг за другом эти механические причины и следствия, будет истекать из моего сознания, в котором он (порядок) предварительно прошел идеальную форму своего существования. И этому же сознанию будет принадлежать первоначальный импульс, без которого не появилось бы всего, по строению механического, по форме целесообразного, процесса обработки мрамора резцом. Так же построение моста или крепости, то или другое устройство человеческого общества – словом, все целесообразное в деятельности человека не может совершиться иначе как в строгом подчинении причинности и тем специальным законам, которые господствуют в той сфере Космоса, где происходит целесообразный процесс; но за этою причинностью, невидимо направляя ее, действует целесообразность: никогда не может ни мост построиться, ни крепость возникнуть, если силы и законы бессознательной природы будут действовать одни, не направляемые разумом.

Этот закон, по которому целесообразность может действовать только через причинность, объясняет, почему для человека никогда и нигде не открывается прямо целесообразность, но повсюду и всегда он встречает одну причинность; так что ни перед чем в природе он не может остановиться и сказать: «вот это цель, а это – средство» – с тою же уверенностью для себя и убедительностью для другого, с какой, указывая на явления, он называет одни из них причинами, а другие – следствиями. Что бы ни стал анализировать он, в результате анализа всегда получатся только причины и только следствия, и ничего третьего промежуточного между ними, о чем можно было бы подумать, что это члены целесообразности. Но этот недостаток фактов, которые были бы только целями и только средствами, вследствие указанного отношения между причинностью и целесообразностью, не может заставить нас думать, что там, где анализ открывает только причины и только следствия, и в самом деле нет ничего, кроме причинности. Целесообразность и не может быть открыта непосредственно ни для кого, кроме того разума, из которого исходит она и который ее направляет; т. е. что человеческим разумом непосредственно могут быть усмотрены только одни человеческие цели. Повсюду, где он встречается с вещами и явлениями, не им созданными, он видит и должен видеть одну чистую причинность, и только по сходству с теми особенностями, которые он замечает в своей деятельности, он может, присматриваясь к порядку следования причин и действий, признать в них целесообразность. Таким образом, не анализ, не дробление существующего и совершающегося с целью проникнуть внутрь разлагаемого может открыть целесообразность в природе; но только синтез, обзор целого в существующем и законченного в совершающемся, который открывает внешнее расположение первого и направление второго, может сделать это.

XIV. В отношении к сходству и различию целесообразность обнаруживает свое действие двояким образом: она есть источник различия в вещах; и есть причина временного и непостоянного существования одних из них и вечного – других.

Ив самом деле, как уже было показано ранее, вступая в сферу инертного и безразличного, она обнаруживается в том, что начинает в нем проводить различающие деления и вещество превращать в вещи, входя в них формою, а движение – в явление, входя в них строением процесса. Вступая же в мир уже определившихся вещей и явлений, она видоизменяет их, приспособляя к целям своим. Так, неразличимый мрамор под рукой человека превратился в бесчисленный мир мраморных вещей; так, существующие формы растений и животных под его влиянием получили новое разнообразие.

Различие же в продолжительности и постоянстве существования под влиянием целесообразности вещи получили потому, что из них одни стали в ней целью, которая по природе своей неизменна и неуничтожима, а другие – средством, т. е. элементом изменяемым и временным. Так, польза как цель неизменно пребывает в государстве, а различные законы как средства достигнуть этой цели появляются, видоизменяются и исчезают в нем.

XV. Отношение целесообразности к числу находится в тесной связи с отношением ее к сходству и различию. Целесообразность, приспособляя к себе вещи и явления, разнообразит их со стороны формы, но в то же время, устремляя их к одной цели, она придает им единство со стороны содержания; т. е. она суживает числа, уничтожая повторяющееся.

И в самом деле, когда в хаос вещей и явлений, возникших и сложившихся под исключительным влиянием причинности, вступает целесообразность, то она, правда, придает новое разнообразие ранее возникшему, чтобы выполнить цель, которая не могла быть осуществлена с помощью одних прежних вещей и явлений; но в то же время она уничтожает всякую дважды и рядом повторяющуюся форму вещи или явления, как бесцельную и ненужную; т. е. она множит роды и виды и сокращает индивидуумы.

Так, напр., государства, пока они живут бессознательною жизнью, т. е. управляются исключительно причинностью и чужды всякой цели, бывают полны и внешнего и внутреннего хаотического разнообразия, т. е. и формы отдельных государств, и явления, совершающиеся внутри каждого из них, беспорядочно видоизменяются и повторяются. Когда же в государство или в систему их входит одна цель, напр. всестороннее благо большинства живущих в нем, то этот хаос явлений приходит в целесообразное движение, и хаос форм начинает приобретать планомерное строение. Все, что противоречит цели – начинает уничтожаться; все, что безразлично для нее, – оставляется в стороне и погибает; все, что бесцельно повторяется, сливается в одно. В истории дважды совершился подобный процесс: один раз, когда на месте древних государств, поглощая их, развилось римское государство; и в другой раз, когда на месте феодального строя развились, уничтожая его, современные политические организмы. И здесь, и там мы видим, что формы и явления разнообразятся, как роды и виды, а как индивидуумы – сокращаются через уничтожение повторений: вместо деспотий, монархий, аристократических и демократических республик и теократий развивается один планомерно устроенный организм, но в этом организме столько своеобразных, друг с другом не схожих органов, что разнообразие их неизмеримо превосходит разнообразие замененных политических форм; и при этом каждый из таких органов ни в устройстве, ни в деятельности не повторяет другого органа, тогда как в замененных государствах в сущности все формы и все органы были только повторением один другого. Так же древнее обычное право, которое так нередко повторяло или для различных местностей, или для различных корпораций одно и то же, заменилось современным правильным законодательством, где каждая статья имеет особенный и самостоятельный характер и имеет в виду не корпорацию и не местность, но государство и гражданина. Самые явления в государстве, по мере того как оно становится целесообразным, начинают преемственно изменяться, т. е. развиваются одно из другого таким образом, что каждое последующее уже не повторяет предыдущего, но или продолжает, или заканчивает его; тогда как в бесцельных государствах нет истории в строгом смысле. В них явления не развиваются, но чередуются, то повторяясь, то без внутреннего подготовления изменяясь, как это мы видим в государствах Индостана или во Франции времен Меровингов.

XVI. Учение о целях вещей и явлений в Космосе имеет своею задачею определить, к чему стремится все совершающееся в мире человеческом и в мире физическом и какое назначение имеет все лежащее в них; т. е. определить те конечные формы вещей и те последние соотношения их, к осуществлению которых в себе стремится природа.

Зная, в чем лежит сущность целесообразности, мы уже знаем, изучение чего в вещи или в явлении может открыть нам цель их; а понимая, что такое целесообразность, можем догадаться, как должно вестись это изучение.

Так как целесообразность пребывает не в материи вещей, но в форме их и не в механизме элемента изменения, но в расположении этих элементов, то ясно, что первая стадия в процессе определения целей должна состоять при изучении вещей – в раскрытии строения их, а при изучении явлений – в раскрытии процесса.

Далее, так как изучаемое, цель которого требуется определить, не есть эта цель – иначе незачем было бы определять последнюю, и не есть также идея цели – потому что она доступна прямому наблюдению только для субъективного духа и в ней уже открыта цель; то очевидно, что в целесообразности это изучаемое занимает промежуточное место между идеею цели и самою целью, т. е. должно быть воплощением идеи цели на пути к своему осуществлению, временною формою, в которую вступила она из низшей формы, чтобы подняться в высшую. Это значит, что изучаемое ближе к цели, нежели его предыдущее, и далее от нее, нежели его последующее.

То есть, принимая по внимание, что идея цели, как начало чисто отвлеченное, на пути к овеществлению себя должна преодолеть сопротивление инертной для себя среды, приводя совершающееся в ней в целесообразное движение, а лежащему в ней придавая планомерное строение, – мы должны заключить, что все изучаемое, цель которого подлежит определению, более сходно с целью своею, нежели предыдущее, из которого оно вышло, и менее сходно с нею, нежели последующее, которое из него выйдет; так как с каждым поступательным движением в инертной среде идея цели все более и более проясняется, проступает в вещественных началах этой среды.

Отсюда явление нарастания и направления в целесообразном процессе, открытие которого составляет вторую стадию в изучении целей существующего и совершающегося. Если мы возьмем несколько происшедших друг от друга вещей или явлений, то заметим, что в последующих из них нечто нарастает в сравнении с предыдущими, и это нарастающее есть всегда одно и то же, тогда как другое остается неизменным или еще чаще уменьшается. Это нарастающее есть пробивающаяся сквозь вещество идея цели, а уменьшающееся – преодолеваемая инертная среда, некогда совершенно чуждая идее и теперь формирующаяся под ее воздействием. Нарастание в преемственно сменяющихся вещах или явлениях указывает направление целесообразного процесса, а в самом нарастающем скрыта идея цели, здесь пробивающаяся к своему осуществлению.

Тщательно изучив строение нарастающего и направление, в котором нарастает оно, следует мысленно продолжить изученные формы в изученном направлении, пока не завершатся они, завершив его, и полученное будет идея цели, некогда прошедшая через чье-то сознание и со временем имеющая осуществиться через посредство – в ряду других – изучаемой вещи или явления. Это есть третья и последняя стадия в процессе определения цели, и, когда заканчивается она – цель открывается, проходя вторично в форме идеи через сознание открывшего.

Все сказанное об открытии цели мы вывели основываясь на общей теории целесообразности, и, кроме справедливости или ложности этой теории и процесса вывода, ничто не может ни подтвердить, ни поколебать сказанного. Поэтому не для подтверждения, а только для объяснения приведем несколько примеров, заимствуя их из области несомненной целесообразной деятельности.

Если бы кто-нибудь нашел начатый, но недоконченный чертеж геометрической фигуры, положим дугу какой-то кривой линии, то, внимательно изучая направление недоконченных линий, он мог бы продолжить их, пока начатая фигура не замкнется и направление не закончится. Так, часть дуги с неизменным направлением замкнулась бы в круг, с направлением изменяющимся известным правильным образом – замкнулась бы в эллипсис, а у других линий не замкнулась бы, и полученная фигура стала бы параболой, гиперболой, спиралью или чем другим. При этом идея, некогда прошедшая через сознание неизвестного человека, начавшего чертеж, прошла бы вторично через сознание того, кто закончил его.

Когда мы находим остатки разрушенных древних зданий или статуй, то через внимательное изучение направлений оставшегося, продолжая их – пока они не замкнутся, мысленно восстановляем их утраченную форму. На этом основывается реставрирование древностей.

Многие исторические деятели, рано умершие, не успели выполнить того, что задумали. Но, внимательно изучив совершенное ими, историк может определить цели, к которым они стремились и которые, однако, остались невысказанными. Подобным же образом государственные люди, следя за поступками друг друга, отгадывают отдаленнейшие замыслы один другого.

Наконец (в случае, если бы существование целесообразности удалось доказать окончательно относительно внешнего мира), при рассмотрении сторон и углов недоразвившихся кристаллов, мысленно продолжая их до взаимного пересечения, возможно восстановить их полные формы; по найденным остаткам древних растений и животных можно представить себе их в целом виде; по нескольким последовательным стадиям развития зародыша какого-либо животного можно определить его развитую форму.

XVII. Что касается до внутреннего строения, которое должно принять учение о целях вещей и явлений в Космосе, то это строение зависит от того, как распределим мы в группы самое стремящееся к целям. Итак, временно допуская, что существование целей для внешнего мира доказано, мы разделили бы это учение следующим образом. Прежде всего, анализировав природу человека, мы определили бы внутреннее строение каждой части этой природы и из направления этого строения, а также из нарастания явлений, которые совершаются в ней, определили бы, что выполнить предназначена она. Так, напр., найдя, что разум принадлежит к числу постоянных и неразложимых далее элементов человеческого духа, мы узнали бы строение его и то общее направление, которое имеют все совершающиеся в нем явления; мысленно продолжив эти явления, пока не завершатся они, т. е. «достигаемое» каждым явлением заменив «достигнутым» всеми ими, мы найдем общее (как это и должно быть) и точное название цели, к которой стремится разум, – напр. «доброе», «истинное», «справедливое» или что другое. Подобным образом мы нашли бы цели и всего другого, из чего, как неразложимого, состоит природа человека. Затем, путем синтеза, снова восстановив целость разложенного анализом, мы получили бы определение назначения человека. Потому что несомненно, что это назначение слагается из назначений того, из чего состоит он. Далее, от творящей природы человека мы перешли бы к формам творимого им, или к жизни, и из нарастающего в этих формах определили бы то конечное, к осуществлению чего стремятся они. Так определилась бы цель государства, искусства и всего прочего. Но и здесь мы не теряли бы из виду того, что уже было найдено относительно назначения человека, руководясь этим найденным, как проверяющим критериумом. Потому что цели, к которым стремятся формы жизни, не должны и не могут находиться в противоречии с назначением человека, творящего эту жизнь. Покончив с целями в мире человеческом, мы обратились бы к миру внешнему для человека и искали бы в нем последних форм, в которые стремится развиться то, что лежит и что совершается в нем. И здесь мы стали бы определять цели того лишь, что пребывая имеет устойчивую форму или совершаясь имеет постоянный процесс. Потому что только в форме и в процессе может заключаться целесообразность и потому что цель неизменна; так что формы и процессы, если они не устойчивы, свойственны вещам и явлениям не потому, что эти вещи и явления целесообразны, но потому, что они не могут существовать по самой природе своей без каких-либо форм или процессов. Сюда относятся из мира вещей кристаллы и организмы, а из мира явлений – процессы образования их.

Здесь мы должны упомянуть об одной форме – трудно сказать, целесообразности или нет, о которой мы ничего не говорили ранее, потому что в строгом смысле она не целесообразна, но в учении о целях единичных вещей и явлений легко может быть принята за таковую и повести к многим ошибкам. Тому, о чем мы хотим говорить, недостает ideae rei; прежде чем получить реальную форму существования, оно не прошло через деальную форму в сознании творящего духа. Это – вещи и явления, без которых нечто несомненно целесообразное не может существовать и которые, следовательно, выполняют некоторую роль около них; но сами эти вещи и явления ни к чему не стремятся, и, следовательно, в себе и для себя не имеют целей; однако это и не средства: не через них достигается цель, и с ее достижением они не исчезают. Поэтому их легко отличить от настоящей целесообразности по их неподвижности, а от совершенно чуждого для нее – по неизменяемости. Такова роль тела по отношению к духу в том, что относится до назначения человека. Несомненно, что только дух, как вечно совершенствующаяся и вечно стремящаяся форма, имеет в человеке назначение; его же тело, которое пребывает всюду и всегда неизменным, не имеет отношения к этому назначению. И, однако же, дух пребывает в теле и только через него, соприкасаясь с физическим миром, может выполнить некоторые части своего общего назначения. Быть может, правильнее всего было бы назвать подобные факты и явления несовершенною целесообразностью, недоразвившеюся, как бы зачаточною формою ее.

XVIII. Учение о цели Космоса как целого имеет своею задачею определить – какой конечный смысл имеет все мироздание и все мироразвитие, а с тем вместе и познать глубочайшую истинную причину его возникновения и существования. Как искать ответа на этот вопрос, это может указать все сказанное выше о нахождении целей единичных вещей и явлений, а о том, что может быть отвечено на это, сказать что-либо трудно.