На моих часах было почти половина десятого, когда я поднимался в лифте на одиннадцатый этаж особняка «Уиндзор Армз». Казалось, разбирательство с полицейскими никогда не кончится. Тео, как я и предвидел, оказался на высоте. Когда лейтенант приступил к первоначальному допросу, Альтман закатил настоящую истерику. Он рыдал, как обезумевший, что явно произвело впечатление на простые души копов. Тео не забыл ни одной детали из того, о чем мы условились. Ничего ни разу не перепутал. Монахэн был немногословен, но тоже точен.

Лейтенант полиции на прощание уточнил у меня, где он может найти мисс Фалез. Я поспешил назвать адрес, а затем, как бы между прочим, упомянул, что лейтенанту лучше всего начать с беседы с доктором Калпеппером. Он не слишком обрадовался такой перспективе. На этом мы и расстались. У меня были все основания считать, что неприятное для меня дело через пару дней закроют.

Лифт остановился, и вскоре я очутился в знакомом большом кабинете. Комната тонула в полумраке. Но вглядевшись, я различил струйку сигаретного дыма, тянувшуюся прямо вверх, и уверенно шагнул к одному из кожаных кресел.

— Уверен, вы догадались, что я не уйду из конторы, не дождавшись вашего сообщения, — произнес приглушенный усталый голос. — Но вы могли бы просто связаться со мною по телефону, мистер Холман.

— Я пришел лично сказать вам, мистер Линдерман, что ваш сын погиб.

Молчание длилось достаточно долго. Я успел прикурить сигарету. Наконец из кожаного кресла донеслось:

— Расскажите, как он умирал.

— Несколько пуль попали в него с близкого расстояния, но он до последнего момента не ожидал, что такое случится.

— Стреляли вы?

— Нет, не я. Случилось непредвиденное. Никто не стремился сознательно убить Майка, даже тот, кто стрелял. Просто произошло несчастье…

— Я могу знать подробности?

— Разумеется!

Он имел на это право. И я постарался не упустить ни одной мелочи. Когда окончил рассказ, мертвая тишина заполнила все уголки кабинета.

— Вы сделали все, что могли, мистер Холман. Я не осуждаю вас, — холодно произнес Линдерман-отец.

— К сожалению, я знаю, что сделал еще не все.

— Не понимаю вас, — вяло проговорил он.

Мне пришлось подойти к выключателю и щелкнуть им. Тени быстро исчезли под мебелью. Я повернулся к хозяину кабинета и с трудом узнал его. Лицо Харви Линдермана напоминало застывшую белую маску. Кажется, он не замечал меня.

— Когда Майк и Шон увидели Тео Альтмана у меня в гостиной, они были ошарашены, — рассуждал я вслух, как будто бы сам с собою. — Впрочем, они быстро пришли в себя и объявили, что теперь, наконец, понимают истинное положение вещей.

— Не слишком понимаю, о чем это вы? — равнодушно произнес Линдерман.

— Узнав из газет, что их партнер Терри Вуд зверски убит, парни сообразили, что фотограф их просто надул, когда убедил, что в тот роковой вечер на вершине скалы была одна Флер. Кто-то пришел на назначенное свидание. Снимки, по-видимому, были сделаны, но Терри не решился отдать их Майку просто так, для смеха. Фотограф понял, что они могут быть проданы за хорошие деньги. По-видимому, он самостоятельно предпринял попытку шантажа, за что и был убит. Я все это так понимаю.

Ответом мне было молчание. Поэтому я решил продолжить:

— По-моему, Майк и Шон тоже об этом догадывались. Когда они ввалились ко мне, оба были убеждены, что убийцей фотографа являюсь я, а наняли меня вы. Когда же в моей гостиной неожиданно для парней оказался Альтман, они вдруг резко переменили свое мнение, считая, что меня на роль убийцы нанял действительно он.

— Ну и что из того? Объясните мне!

— Если бы они прокрутили смонтированную пленку только одному человеку, у них не возникло бы сомнений, кто приходил на свидание, кого заснял Терри Вуд и кто в конечном счете был заинтересован в его убийстве.

— Надеюсь, Шон Монахэн признался, кому, кроме Альтмана, они подсунули свою звуковую фальшивку?

— Я об этом Шона не расспрашивал. И без того ясно, что это были вы, мистер Линдерман.

— Ошибаетесь, молодой человек. Я — Страуберг, — глухо произнес мой собеседник.

— Но ведь это ничего не меняет… По-видимому, вы часто слушали пленки, которые отобрали у Майка. Голос Флер очаровал вас? Вы влюбились в нее?

— Сейчас это уже не имеет никакого значения… Выходит, я плохо знал собственного сына, если поверил, что он отдал мне все записи. Глупо, конечно, теперь сожалеть об этом!

— Что же все-таки произошло на скале? Не расскажете?

Он вдруг оживился:

— Конечно же, я не заподозрил, что меня разыграли по телефону… Голос Флер мне показался более взволнованным, чем обычно. Она призналась, что у нее какие-то неприятности и она ни к кому, кроме меня, не может обратиться за помощью. Флер просила не звонить ей домой, чтобы не вызывать подозрения у домашних, а прийти вечером на вершину скалы в Малибу.

Он помолчал.

— Ребята, по-видимому, потратили много времени, чтобы подобрать и смонтировать все это так правдоподобно… Представьте себе, Холман, как я был рад! Ведь она совсем недавно слышать меня не хотела, когда я пытался открыть ей глаза на истинные намерения Майка. А тут… Неужели оценила мою искренность, и я могу рассчитывать на взаимность? Я прибежал на свидание, как влюбленный мальчишка. Даже дождя не замечал! И вот — ее шаги приближаются, знакомый силуэт… Она бросилась в мои объятия, прижалась ко мне и, запыхавшись, проговорила, что безмерно счастлива, что я опять к ней вернулся. Стала умолять о том, чтобы я никогда больше не покидал ее. И в следующий момент произнесено было имя моего сына. Я все понял и отшатнулся. Она разглядела меня в тусклом вечернем свете и тоже отпрянула назад. По-видимому, Флер поскользнулась на мокрой траве и потеряла равновесие. Меня оглушил ее громкий крик при падении и ослепили вспышки. Я не мог понять: это молнии или адский огонь. Все смешалось. Я только что собственными руками оттолкнул от себя женщину, которой дорожил больше всего в жизни, и она сорвалась в пропасть. Я — убийца! Это единственное, что до меня дошло. Я решил, что вспышки — это божье проклятие. И, ожидая немедленной кары за преступление, я кинулся, не разбирая дороги, к своей машине. В том, что Флер разбилась о скалы, я ни на мгновение не сомневался.

Линдерман вновь замолчал, уставившись в одну точку тяжелым взглядом.

— А что же успел снять фотограф?

— Знаете, я ведь не сразу понял, что это была фотосъемка! Только, когда получил по почте фотографии, сообразил, какова была природа адских огней, что испугали меня на скале. Я так и не смог подробно рассмотреть снимки. Ненависть — на моем лице, ужас — на ее лице, тот же ужас, охвативший меня после ее падения… Ни один человек не имеет права видеть лицо себе подобного в таких критических обстоятельствах. А какой-то праздношатающийся бездельник готов вытащить все это на потеху публики. Разве я мог допустить такое?

— Вы созвонились с Терри Вудом и договорились встретиться, чтобы оговорить условия сделки.

— Да, я приехал к нему на квартиру, но поговорить о цене мы не успели…

— Каким же тупым предметом вы воспользовались?

— Фотокамерой. Ничего другого как-то не подвернулось под руку. Затем я уничтожил найденные негативы и снимки, а камеру забросил по дороге домой в какой-то разбитый автомобиль на свалке металлолома.

— Что же будет теперь, мистер Линдерман?

— А разве существуют какие-либо проблемы? — он с удивлением взглянул на меня, выпустив струйку дыма. — Думаю, полицейские приняли к сведению вашу версию, и она устроила их, не так ли?

— Проблемы у нас с вами все те же, мистер Линдерман. И они не могут исчезнуть.

— Но почему? Даже если вы расскажете в полиции правду, вам никто не поверит. Я не признаюсь ни в чем.

— Шон Монахэн знает, что запись голоса Флер они с Майком прокрутили вам и Альтману. У Альтмана стопроцентное алиби на тот вечер. А, кроме всего прочего, Флер, когда ее перестанут пичкать успокаивающими препаратами, придет в себя, отдохнет и вспомнит, кто приходил на скалу.

— Мистер Холман, не могли бы вы назвать сумму денег, которая бы заинтересовала вас на данном этапе расследования? И не стесняйтесь, пожалуйста. К любой названной вами сумме я готов прибавить два нуля…

— Щедро! Я польщен вашим предложением, мистер Линдерман. К сожалению, в данном конкретном случае деньги меня не интересуют. Впрочем, это редчайший случай!

— В таком случае я выбираю то единственное, что мне остается. Как вы считаете, сколько у меня еще времени?

— Совсем немного, — пробормотал я не слишком уверенно.

— До утра?

Я молча кивнул.

— Пожалуй, вы тоже щедры, мистер Холман. Мне не надо так много, — он странно хихикнул и убрал правую руку с подлокотника. Тускло мелькнул пистолет. — Когда вы не позвонили мне, я понял, что все произошло не так, как хотелось бы, и приготовился… Впрочем, мысль о том, чтобы убить вас, когда вы открыли мою тайну, я вовремя отогнал. Это ничего не меняет. Ни-че-го…

Он докурил, не спеша раздавил окурок в пепельнице и обернулся ко мне:

— Простите меня, мистер Холман, что я не стану вас провожать. Прощайте!

— Прощайте, мистер Линдерман, — раскланялся я. — Мой дружеский привет мистеру Страубергу. Надеюсь, вы с ним вскоре увидитесь!

Дверь лифта бесшумно захлопнулась за моей спиной. Я слегка помедлил, прежде чем нажать кнопку с надписью «Вестибюль». Со стороны просторного кабинета с большими кожаными креслами раздался приглушенный выстрел. Лифт двинулся с места, и больше я уже ни к чему не прислушивался.

Проходя через вестибюль, я вспомнил вдруг о блондинке с медовыми волосами и поспешил разыскать телефон-автомат. Дом на Малибу долго не отвечал, затем я, наконец, услышал, что сняли трубку.

— Извините за поздний звонок. Это Рик Холман.

— Здравствуйте, мистер Холман. Слушаю вас.

— Нельзя ли позвать к телефону мисс Доннер?

— Сожалею, сэр! Сегодня утром доктор Калпеппер объявил, что состояние мисс Фалез улучшилось, и предписал ей немедленно отправиться в санаторий. После обеда они с мисс Доннер оставили нас.

— А когда вернется мисс Доннер?

— Примерно через неделю.

Этот ответ вконец расстроил меня. Возвращаться домой в Беверли-Хиллз в одиночестве не хотелось. Слишком свежа была память о безобразной сцене со стрельбой в моей гостиной. Думать о Майке Линдермане, распластавшемся на полу, либо об отце его, застывшем в собственном кресле с дыркой в виске, было выше моих сил. Но идти никуда не хотелось, и я свернул к дому.

Конечно, бурбон со льдом в высоком прозрачном стакане мог слегка скрасить жизнь. Мне этого явно недоставало.

Стараясь не думать о Линдерманах, я все-таки мимоходом отметил, что Майк, к счастью, не пролил на мой ковер ни капли своей сатанинской крови. Поздравив себя с таким практическим, если не сказать бессердечным наблюдением, я тупо вернулся к бару. Оставалось только основательно напиться…

Не знаю, долго ли звонили в мою дверь. Я просто не сразу поверил, что это ко мне. Неужели теряю рассудок? Или, может быть, в Беверли-Хиллз материализовался какой-либо призрак? Я распахнул дверь.

Блондинка с прической, закрепленной лаком для волос, быстро прошмыгнула мимо меня в комнату. Ее темные очки недоброжелательно уставились на меня:

— Я пришла высказать вам все, что думаю о вас вместе с вашим дурацким бредом о китайских философах, австрийских аристократах и люстрах, на которых они все вместе время от времени раскачиваются.

Поторопившись запереть входную дверь, я повернулся к Полин и спросил самым невинным тоном:

— Разве я не помог вам выпутаться, подбросив Джорджу китайский след?

— Все, что угодно, но только бы не это, Рик! — возмутилась она. — Я могла бы вернуть свой утраченный имидж милого несовершеннолетнего ребенка, если бы очень постаралась. Понимаете? Но вы лишили меня и этого последнего шанса! Вы и этот ваш не в меру болтливый язык. Ну кто вас просил вывалить на Джорджа какой-то китайский бред?

— У него что, аллергия на китайских философов?

— Гораздо хуже! У него аллергия на китайских коммунистов, а с ними и на все китайское.

— И какое же это имеет отношение к вам?

— Ну как же! Как я ни пыталась по вашему совету убедить своего босса, что ни разу в жизни не прикоснусь больше ни к одной книжке, он и слушать ничего не хотел. Бедняжка Джордж вообразил, что я насквозь отравлена идеологией китайских коммунистов, раз добралась уже и до китайских философов. Он орал, выбрасывая мой чемодан за дверь, что может позволить себе все, что угодно, кроме всего одной-единственной вещи: его кристальная совесть не позволяет ему пользоваться услугами малолетней коммунистки. А вы же знаете, что, если Джордж что-нибудь вобьет себе в голову, это навечно!

— Вам необходимо замочить свои неприятности, — бодро провозгласил я. — С чего начнем?

— Налейте мне то, что и себе. Такую же порцию. Или побольше…

Протягивая ей суровый мужской напиток, я нерешительно поинтересовался:

— Чем же вы теперь станете заниматься, Полин?

— Я готова пойти к вам в компаньоны, — спокойно сказала девушка. — Если мне память не изменяет, вы мне не так давно предлагали сотрудничество. Ладно, пусть будет пятьдесят на пятьдесят. Согласна при этом быть мозговым центром. Не возражаете?

Я поперхнулся.

— Куда же вы денетесь, Рик? — продолжала она. — Лишь вы один виноваты в том, что провалилась моя карьера у Джорджа.

Что я мог сказать в свое оправдание?!

— Ну ладно, — пробормотал я, — мы как-нибудь это обсудим…

— Утром за ланчем? — уточнила она.

— А что, вы собираетесь здесь ночевать?

— Мне идти больше некуда.

— Что ж, — вздохнул я, — спальня ваша, а я устроюсь в комнате для гостей.

Черные очки уставились на меня, как будто бы я сморозил чудовищную глупость. Затем Полин ленивым жестом сняла их и оставила на стойке бара. Здоровый глаз дразняще смотрел на меня.

— Не сомневаюсь в вашей сообразительности, дорогой шеф. Ну, а вашу тупость мы преодолеем совместными усилиями.

— О чем это вы? — пробормотал я.

— Начнем сеанс преодоления тупости! — объявила блондинка и решительно повернулась ко мне. — Рик, не могли бы вы поуютнее устроиться на диване? И не забудьте прихватить с собой свой бурбон.

Я повиновался.

Она отпила очередной глоток из своего стакана и, оставив выпивку, подошла поближе.

— Смотрите же!

Сначала ее жакет полетел на пол. Потом куда-то исчезла полупрозрачная блузка. Черный бюстгальтер и юбка испарились одновременно. Остались лишь черные трусики, и они завораживали. Она не торопилась проделать с ними такой же фокус, как со всем остальным.

— Вы еще не раздумали отправляться дрыхнуть в комнату для гостей, мой милый? — проворковала она. — Впрочем, выбор — ваша привилегия. Мы же условились: пятьдесят на пятьдесят?

— Какие еще в данном случае пятьдесят? — не понял я.

— Любые, — расхохоталась Полин. — Учитывая, что мы теперь компаньоны, напоминаю, что пятьдесят процентов меня — ваши! А какие именно пятьдесят, решайте сами, Рик! — Ее крепкие упругие груди соблазнительно качнулись и агрессивно нацелились на меня.

— До чего ж хорошо, когда в доме есть комната для гостей! — вдохновенно воскликнул я. — В любой момент туда можно сплавить неожиданного гостя, в то время как мы, компаньоны, будем заняты совершенствованием своих партнерских отношений в спальне. Я уже излечился от тупости, не так ли, Полин?

— О, как я рада этому! Но прежде, чем мы займемся усовершенствованием партнерства, я хотела бы кое-что уточнить.

— Пожалуйста, спрашивайте.

Озорной глаз подмигнул мне, намекая на что-то почти забытое:

— Скажите на всякий случай, а сколько люстр в вашей спальне?