“Лань” не прошла и пары миль по реке, когда к Захарию, в грузовом трюме считавшему ящики с опием, примчался Раджу:

– Вам стоит подняться, сэр!

– Подняться – куда?

– В вашу каюту, сэр.

Мистер Бернэм не обманул: жилище Захария на полуюте было удобно просторным, что оказалось весьма кстати, ибо все корабельные трюмы были под завязку забиты воинским снаряжением и последние пять ящиков с “мальвой” пришлось занести в каюту. Раджу получил инструкцию: составить их в пирамиду и укрыть парусиной.

– Ты закончил с ящиками?

– Нет, сэр. Не вышло.

Расслышав в его голосе испуг, Захарий внимательно посмотрел на мальчика:

– Почему? Что случилось, малыш?

– Лучше вы сами взгляните, сэр.

– Ну ладно, пошли.

Раджу старался не отстать от Захария, когда тот, протолкавшись сквозь шумное столпотворение в корабельном нутре, поднялся на палубу и, миновав кают-компанию, остолбенел перед трапом к своей каюте, у подножия которого сгрудились все его вещи, включая пять ящиков с опием. Сия картина его настолько ошеломила, что он даже не возмутился, но лишь спросил:

– Кто это сделал?

Раджу кивнул на дверь каюты:

– Я пытался их остановить, сэр…

Еще больший сюрприз поджидал Захария в его жилище, где он увидел двух молодых офицеров: сняв только кивера, но даже не отстегнув сабли, в полном обмундировании они развалились на койках, упершись сапогами в переборки.

Изумленный этакой наглостью, Захарий гаркнул:

– Какого черта вам надо в моей каюте?

– Вашей? – Один офицер сбросил ноги с койки, встал и подошел к Захарию. Прыщавый худосочный юнец, нехватку фактуры он компенсировал язвительностью и спесью. – Ошибаетесь, сэр. – Офицер подсунулся вплотную к лицу Захария. – Каюта не ваша, она передана в иное владение.

– Чье это распоряжение?

– Мое, сэр, – раздался голос, и Захарий перевел взгляд на второго офицера. – Я капитан Ми, командир бенгальских волонтеров. Это я отдал приказ о смене хозяина каюты.

Даже без кивера, отделанного золотистой тесьмой, статный капитан был на целую голову выше Захария; широкую грудь его пересекала сабельная перевязь, бежавшая от правого эполета к поясу. Нос с горбинкой придавал ему высокомерный вид, а тяжелый подбородок говорил о крутом нраве, искры которого уже мерцали в прямом мрачном взгляде, направленном на незваного гостя.

– Вы не вправе распоряжаться корабельными помещениями, сэр, – сказал Захарий. – На это уполномочен лишь капитан судна.

– Заблуждаетесь, сэр. На время это судно стало военным транспортом. Армейский персонал главенствует во всех вопросах.

– Сэр, каюту мне отвел сам хозяин корабля. – Захарий старался быть убедительным. – Я его представитель, занимаю должность судового суперкарго.

– Значит, вот кто вы такой. – Капитан презрительно скривился. – Так я и думал, что передо мной заурядный опийный торгаш.

Захарий побагровел и, еле сдерживаясь, проговорил:

– Я сопровождаю груз, разрешенный законами этой страны, сэр. И посему в своем полном праве везти его куда угодно.

– А я, сэр, в своем полном праве уведомить вас, что торговцы дурью мне не указ, – парировал капитан.

– В таком случае, сэр, вы конфликтуете не со мной, но с досточтимой Ост-Индской компанией, форму которой вы носите и эмблема которой, как вы могли заметить, четко проставлена на ящиках.

Капитан набычился, рука его легла на эфес сабли.

– Не доводите до греха, сэр, – прорычал он. – Я не потерплю оскорбления моей формы.

– Я всего лишь сказал правду.

– А вот вам другая правда: сейчас вы отсюда уберетесь вместе со своими ящиками. И зарубите себе на носу: не дай бог, я узнаю, что вы пытались всучить свой товар моим солдатам, и тогда я лично прослежу, чтобы весь ваш груз вышвырнули за борт.

Кровь ударила в голову, и Захарий, уже не думая о капитанской сабле, сжал кулаки и шагнул к наглецу.

– Как вы смеете… – начал он, но кто-то крепко взял его за локоть и оттянул назад.

– Ближе к ветру, Рейд! – Это был мистер Дафти. – Не будемте затевать свару. Военные парни все равно сделают по-своему. Не волнуйтесь, пристанище вам найдется. Под палубой есть премилая комнатушка, именно то, что вам требуется. Ну же, пошли, травим помалу.

Помешкав, Захарий дал себя увести.

– Это несправедливо, мистер Дафти, мне была обещана каюта… – бормотал он, а вслед ему неслись глумливые реплики:

– Рогатому козлине свезло убраться подобру-поздорову…

– Еще минута – и я б ему заехал в рыло…

– Уж кому-кому, а хмырю-то не мешало бы начистить харю…

Захарий только скрежетнул зубами.

Выйдя в открытое море, “Лань” взяла курс на Сингапур, и Ширин все чаще задумывалась о возможной встрече с незаконным сыном Бахрама.

– Расскажите мне о Фредди, вы же его хорошо знали, – попросила она часовщика. – Каким он был в детстве?

Задиг потер подбородок.

– Паренек он был добрый, доверчивый и немного застенчивый; будь его воля, он бы стал лодочником или рыбаком, как уж заведено в поколениях кантонского лодочного люда. Но Бахрам, полный амбициозных планов, и слышать о том не желал. Он хотел, чтоб его сын себя чувствовал на равных с аристократами любого сорта – европейскими, китайскими, индийскими. Чтоб мог блеснуть знанием поэзии и отменными успехами в благородных видах спорта – фехтовании, боксе, верховой езде. Бахрам нанял учителей по английскому, классическому китайскому и прочим предметам, что было весьма непросто, поскольку в Китае существуют строгие правила – кто, чему и у кого может учиться. Но с помощью своего компрадора он обеспечил сына наставниками, хотя сам Фредди не проявлял особого рвения к учебе.

Бахрам, разумеется, действовал из благих побуждений, сказал Задиг, однако ничуть не облегчил жизнь мальчика. Все вокруг, конечно, знали, что Фредди – сын “ачха” (так в Кантоне называют индусов), богатого купца из племени “белоголовых” (то бишь парсов). И оттого ему было трудно вписаться в свою среду, а платные учителя и частые дорогие подарки все только усугубляли. Порой Фредди было очень одиноко, и он даже подумывал сбежать в Индию. Парень мечтал познакомиться со сводными сестрами и их матерью, представлял, как будет жить в богатом бомбейском семействе; его, выросшего на лодке-кухне в плавучем городе, пленяла мысль о жизни в особняке со слугами и кучерами.

Однако в этом вопросе Бахрам был несгибаем; он часто потворствовал сыну, но теперь твердо дал понять, что ни в коем разе не возьмет его в Индию. Бахрам ничуть не сомневался, что огласка тайны породит грандиозный скандал, который уничтожит его во всех ипостасях: отца, мужа и предпринимателя.

И оттого у Фредди не осталось иного выбора, как сладиться с жизнью в Кантоне, что означало приобщение к таким же полукровкам, рожденным от иноземных моряков и купцов. Потом он подрос и стал жить отдельно от матери, лишь изредка ее навещая. На вопросы, чем он занимается, Фредди отвечал уклончиво, и мать поняла, что он попал в одну из многочисленных банд, промышлявших в Кантоне и округе.

В последнюю встречу с часовщиком Чимей призналась, что боится за жизнь сына.

Вскоре Фредди исчез. В свой следующий приезд в Кантон Задиг узнал, что примерно в то же время погибла Чимей, став жертвой грабителей. Бахрам был в Бомбее, и Задиг письмом известил его об ее смерти и бесследном исчезновении сына.

Долгое время о Фредди не было ни слуху ни духу, и Бахрам с Задигом уже опасались, что его нет в живых, но он возьми и объявись в Сингапуре.

Бахрам держал путь, оказавшийся его последним, в Кантон. Задиг направлялся туда же, сделав остановку в Сингапуре. Они случайно встретились, и Бахрам предложил другу дальше следовать на его корабле.

Задиг уже поселился на “Анахите”, когда Вико сошел на берег, чтобы купить одежду на толкучем рынке, еженедельно открывавшемся на окраине Сингапура. Вот там-то он вдруг столкнулся с Фредди. С ним был приятель-бенгалец, некий Анил Кумар-мунши, который позже стал секретарем Бахрама.

Сет был вне себя от радости, что вновь обрел сына. Он пригласил Фредди и его друга перебраться на шхуну, они провели несколько чудесных дней вместе. Казалось, Фредди изменился – стал мягче и милосерднее к отцу. Однако о себе говорил мало, на расспросы, где он был все это время, отвечал, что путешествовал по Ост-Индии.

Ремонт “Анахиты” был закончен, пришла пора покинуть Сингапур. Бахрам просил сына сопроводить его в Кантон, но тот отказался, сказав, что хочет повидать сводную сестру, обитавшую в Малакке.

– Это была их последняя встреча?

– Да, биби-джи. С тех пор и я не видел Фредди, прошло уже больше полутора лет.

– Срок долгий. И вы надеетесь разыскать его в Сингапуре?

– Да. Если он там, я непременно его отыщу.

Взамен каюты Захарий получил каморку под палубой, некогда занимаемую мастером-парусником; безоконный чуланчик втиснулся между кубриком ласкаров на полубаке и трюмом, отведенным обозникам. Закуток был так тесен, что пространства в нем хватало лишь для одного гамака. Сперва показалось, что взрослый, мальчик и пять ящиков с опием здесь никак не поместятся. Однако выход нашелся: гамак, подвешенный почти вровень с потолком, позволил поставить под ним ящики и сундук Захария, превратившиеся в спальное место для Раджу.

Мальчик не роптал и даже был рад подобному ложу: примостившись на ящиках, он прижимался ухом к переборке, отделявшей каморку от трюма.

Тонкая перегородка была сооружена из плохо пригнанных досок, которые в качку довольно широко расходились, позволяя наблюдать за происходящим у соседей. Приникнув к щели, Раджу разглядывал барабанщиков и флейтистов, многие из которых были его ровесниками.

Наблюдать за жизнью и особенно перебранками этой веселой компании музыкантов было чрезвычайно интересно. Раджу еще не доводилось сталкиваться со столь легким и частым использованием непотребных слов вроде “пидор”, “блядь”, “пиздюк” и прочих. Он даже не предполагал, что одно известное ему коротенькое слово может быть столь многозначным.

В ощутимую качку переборка приподнималась над полом, образуя щель, в которую могли скатиться всякие мелкие предметы. Как-то раз вечером Раджу, одиноко коротавший время в каморке, увидел, что к нему прикатилась блестящая серебристая трубочка. Она притормозила возле сундука, где ей грозила опасность быть раздавленной.

Мальчик поспешил спасти нежданную гостью, а за перегородкой уже возникла суета. Прислушавшись, Раджу понял, что кто-то отчаянно ищет флейту, которую он держал в руках.

Как же известить хозяина, что его драгоценность цела и невредима? В свое время Раджу брал музыкальные уроки и немного был знаком с духовыми инструментами. Приложив флейту к губам, он выдул пару-тройку нот.

Результат не заставил себя ждать. У соседей наступила тишина, затем кто-то шепотом спросил:

– Флейта?

– Да. Сама прикатилась.

Пауза и снова шепот:

– Встретимся в коридоре, ладно?

Раджу вышел в узкий, освещенный единственной мигающей лампой проход, где через минуту появился курносый темноволосый паренек. Ростом он был не выше Раджу, но благодаря форме с бахромчатыми эполетами выглядел старше. Флейтист благодарно принял свой инструмент и подал руку:

– Тера наам кья хай яар? Как тебя зовут?

– Раджу. Аур тера?

– Дики. Сейчас у меня репетиция, – мальчишка кивнул на трюм, – а вот завтра сможем поболтать.

На другой день, увидевшись на палубе, они обменялись парой слов, а позже продолжили разговор, перешептываясь сквозь щели в перегородке.

Раджу поразился, узнав, что музыканты участвуют в боях наравне с сипаями. Наша задача, поведал Дики, крайне важна: барабанщики задают ритм движения, а флейтисты сигналят о маневрах. Иначе бойцы не знали бы, когда из колонны перестроиться в цепь или встать уступом для атаки. Звук флейты настолько высок, что слышен за шумом боя.

Еще удивительнее было известие, что Дики и сам побывал в боях, но относится к этому спокойно:

– Случались схватки с разбойниками, только вот эти засранцы при первом же залпе давали деру. Бороды до пупа, а отваги, мля, ни на грош.

С тех пор беседы через переборку стали часты, и Раджу довольно быстро освоил вокабулярий нового друга, чьи рассказы буквально завораживали, и жизнь военных музыкантов представлялась невероятно яркой. Просто не верилось, что одногодки Раджу достигли столь потрясающих высот, по сравнению с которыми его собственная жизнь казалась постыдным прозябанием, и оттого было странно, что Дики проявляет острый интерес к ее скучным подробностям: Раджу ходил в школу? У него есть мать? А отец? Семья питалась в харчевне или мать готовила сама? Где он выучил английский?

Случалось, Раджу терял осторожность, приоткрываясь больше, чем того хотел. Например, однажды он сыграл мелодию на инструменте приятеля, и тот спросил:

– Где это, мля, ты так намастырился?

– Брал уроки, мля, игры на блокфлейте.

– Нихера себе! – вытаращился Дики. – Какой слуга может себе позволить музыкальные уроки?

Пришлось выкручиваться, на ходу сочиняя историю о службе у капельмейстера.

Потом захворал один флейтист, и Дики предложил своего друга на замену. Тамбурмажор, косматый коротышка с вечно недовольным лицом, за любовь к брани и похабщине прозванный Срамословцем, согласился прослушать кандидата.

Раджу пал духом, узнав об оценке своего исполнения: “Играет будто срёт”. Но Дики посмеялся над его огорчением и объяснил, что он удостоен редкой похвалы:

– Имелась в виду плавность звучания. Ты, мля, прям готовый флейтист!

Зрелище, открывшееся на внешнем рейде Сингапура, впечатлило Кесри не меньше, чем молодых сипаев: величественный трехпалубный парусник среди шести военных кораблей на якорной стоянке.

“Лань” и дюжина других транспортных судов встали чуть в отдалении, их палубы пестрели красными тужурками солдат. Рядом с “Ланью” бросил якорь корабль, перевозивший первую роту бенгальских волонтеров, сипаи горланили, приветствуя друг друга.

Кесри разглядел, что уже прибыли батальоны 49-го и королевского ирландского полков, а также камеронианцы; только 37-й мадрасский полк еще был в пути.

Потом капитан Ми вызвал хавильдара для ежедневого доклада о настроениях в роте. Наспех покончив с этим делом, он ознакомил Кесри с боевыми кораблями, скороговоркой перечисляя их названия и вооружение: вон “Крейсер” с восемнадцатью пушками, а вон там – “Алджерин”, имеющий десять орудий, рядом с ним два фрегата, “Конвей” и “Аллигатор”, у каждого двадцать восемь пушек. А самый большой парусник – это линкор “Уэлсли”, у него семьдесят четыре орудия как минимум.

Кесри, в жизни не видевший таких громадин, решил, что линкор, несомненно, в числе самых мощных судов королевского флота, а то и первый среди них. Однако Ми разъяснил ему: по адмиралтейским меркам, “Уэлсли” – судно среднего размера, оно относится к боевым кораблям третьего класса. То же самое можно сказать и о самой флотилии – для азиатского бассейна она велика, но несравнима со всей британской армадой, подчас насчитывающей больше полусотни военных кораблей.

Кесри устыдился своего неведения, но вместе с тем капитанская лекция его ободрила. Стало быть, англичане считают экспедицию относительной мелочью и абсолютно уверены в достижении поставленных целей. Что ж, тем лучше. Подвиги ему неинтересны, хватит с него ран, полученных за годы службы, сейчас главная забота – самому и его солдатам живыми вернуться домой.

Потом капитан Ми вместе с субалтернами в баркасе отправился на совещание, проводившееся на “Уэлсли”. Вернулся он не скоро и вновь призвал Кесри в свою каюту.

В руководстве экспедиции произошли серьезные изменения, сказал капитан. Адмирал Фредерик Мейтленд, назначенный командующим корпуса, занемог, сию должность занял контр-адмирал Джордж Эллиотт, кузен капитана Чарльза Эллиотта, британского полномочного представителя в Китае.

Контр-адмирал присоединится к экспедиции позже, сейчас он на пути из Кейптауна. Обязанности командующего пока исполняет коммодор сэр Гордон Бремер, начальника штаба – полковник Баррелл. Последний уже принял ряд важных решений касательно стоянки в Сингапуре. Одно из них в том, что английским солдатам и сипаям запрещено покидать корабли.

Кесри расстроился, он лелеял надежду хоть несколько дней провести на суше.

– Но почему, сэр?

– Сингапур – колония молодая, и двадцати лет еще не исполнилось, – сказал капитан. – Разбить на острове большой лагерь, в котором хватит места для всех, затруднительно из-за густых лесов. А здесь тигры – давеча на окраине города они сожрали двух человек.

– Сколько мы простоим здесь, сэр?

– Бог его знает. На подходе еще больше трети корпуса. Я думаю, этим войскам добираться недели две, не меньше.

– А увольнение на берег нам разрешат, сэр? – спросил Кесри.

Капитан окинул его взглядом и кисло улыбнулся:

– Проку-то все равно не будет, хавильдар. Если размечтался о шалавах, выкинь из головы. В Сингапуре женщины на вес золота, здешние бордели забиты переодетыми мужиками, запросто нарвешься на пидора. И коль игра в очко тебе не по нраву, отвлекайся изучением китайской философии инь-ян.

– Но чем занять людей в эти две недели, сэр?

– Муштрой, хавильдар, муштрой! – рассмеялся капитан. – Навыки гребли, приемы рукопашного и штыкового боя, подготовка к артиллерийской стрельбе. Не волнуйся, дел хватит.

Узнав имя громадного линкора, оснащенного семьюдесятью четырьмя пушками, Ширин воскликнула:

– Мне знаком этот корабль! Он построен на бомбейской верфи Вадиа, друзей нашей семьи. Я наблюдала за его спуском на воду. Парусник назван в честь сэра Артура Уэлсли.

– Герцога Веллингтонского? – уточнил Задиг.

– Ну да. Знаете, я видела сэра Артура. Это было после его победы в битве при Асаи. Герцога чествовали в Бомбее, и Вадиа пригласили нас на шикарный прием, который устроили в своем особняке. Девушкам и женщинам разрешили укрыться в джхарокхе[71], чтобы посмотреть на прибытие важного гостя. Выглядел он невероятно сурово.

– Для женщины, всю жизнь соблюдающей пурду, вы повидали немало, биби-джи! – хохотнул часовщик.

Ширин тоже засмеялась, но как-то нервно. Задиг прекрасно понимал, чем заняты ее мысли.

– Тревожитесь из-за Фредди?

– Да, Задиг-бей, – кусая губы, кивнула Ширин. – Я думаю о нем беспрестанно.

– Хотите, завтра поищем его вместе?

Предложение повергло Ширин в панику. Возможность встречи с сыном покойного мужа в незнакомой обстановке, с бухты-барахты, пугала ужасно.

– Нет-нет, так нельзя. Мне нужно время, я должна подготовиться.

– Хорошо, как скажете, биби-джи.

Следующим утром Ширин с палубы проводила Задига на берег, а затем по очереди с Розой сторожила его возвращение.

Около полудня забарабанили в дверь ее каюты, внутрь просунулась голова компаньонки:

– Задиг-бей вернулся, ждет вас на квартердеке!

Ширин поспешила на кормовую палубу, где под тентом сидел часовщик. Увидев ее, он встал и широко улыбнулся:

– Хорошие новости, биби-джи. Я нашел Фредди.

– Правда? Рассказывайте подробно.

– Все вышло просто: он увидел меня на набережной Боут-Ки и поспешил поздороваться. Нам с вами повезло, поскольку я бы его не узнал.

– Почему же?

– Он очень переменился, даже английский его стал иным. И выглядит по-другому: сильно похудел, отпустил бороду. Если честно, вид у него неважный.

– А в чем причина?

Задиг прокашлялся.

– Кое-что я вам не сказал, биби-джи.

– Ну так скажите!

– Понимаете, Фредди – курильщик опия. В том ничего необычного, в Китае покуривают многие, но у него это стало пристрастием. Казалось, он одолел свой недуг, но теперь, по-моему, все возобновилось. Сейчас, конечно, для него трудное время, Фредди тяжело переживает смерть Бахрам-бхая.

Лишь теперь Ширин осознала, что кончина мужа явилась сокрушительным ударом не для нее одной.

– Полагаете, он тоскует по отцу?

– Безусловно. Пусть они не всегда ладили, но Бахрам был глыбой, на которую сын порой ярился, однако она служила ему укрытием. А нынче парень стал круглым сиротой и переживает, что не проводил мать и отца в последний путь. Знаете, в душе Фредди истинный китаец и казнится тем, что не обеспечил родителю вечный покой. Складывается впечатление, будто его… – Задиг уставился в небо, подыскивая нужное слово, – посещают.

– Кто посещает? – Ширин поежилась. – Я не понимаю, Задиг-бей, извольте объяснить.

– Я не умею это выразить складно, биби-джи, но порой Фредди слышит голос отца и ощущает его присутствие. По его словам, оттого-то он и перебрался из Малакки в Сингапур. Дескать, знал, что я приеду, и ждал меня.

– Вы его о том известили?

– Да нет же! Я понятия не имею, как он узнал о моем приезде. Все это очень странно, и завтра вы уж сами его расспросите.

– Завтра? – вскрикнула Ширин. – Так скоро?

– Да, завтра утром он будет здесь. – Часовщик словно подвел черту. – Конечно, вы не обязаны с ним встречаться, коли нет желания.

Ширин провела бессонную ночь и утром, встретившись с Задигом на квартердеке, не сумела скрыть своих опасений:

– Не знаю, надо ли мне видеться с Фредди? Что хорошего из этого выйдет? Я уж думаю, что совершила ошибку. Не следовало искать человека ради утоления своего любопытства.

Задиг покачал головой:

– Дело вовсе не в любопытстве, а в том, что никто, кроме вас, биби-джи, не вернет ему душевный покой. Только вы его убедите, что он занимал особое место в отцовском сердце. На свете мало женщин, которые решились бы на то, что готовы сделать вы. Не стоит идти на попятный.

– Но я так боюсь, Задиг-бей! – Ширин схватилась за грудь, унимая сердцебиение.

– А вам и не нужно бросаться в омут с головой. Понаблюдайте со стороны. Я ничего ему не скажу, пока вы не подадите знак.

На том и порешили. Когда шлюпка с Фредди подвалила к кораблю, Задиг сошел на главную палубу, а Ширин, оставшись на квартердеке, накинула шаль на голову и из-за укрытия балюстрады взглянула на худощавого невысокого человека в поношенном полотняном костюме и широкополой шляпе, взбиравшегося по забортному трапу. Бившее в глаза солнце не давало хорошенько рассмотреть его лицо, затененное головным убором. Тут на палубе появился Захарий, и часовщик, познакомившийся с ним в пути, представил ему своего гостя:

– Мистер Рейд, позвольте рекомендовать моего крестника Фредди Ли.

– Рад знакомству, мистер Ли, – сказал Захарий, подав руку.

– Взаимно, мистер Рейд. – Фредди как будто смутился и, сдернув шляпу, прижал ее к груди. Теперь Ширин смогла разглядеть его лицо.

Удивляла не болезненная худоба – впалые щеки, ввалившиеся глаза, – но сам тип лица, настолько китайский, что, по первому впечатлению, его обладатель никак не мог быть сыном Бахрама.

Однако, вглядываясь в это лицо, Ширин постепенно меняла первоначальное мнение, ибо все больше находила знакомые черты: темные густые брови, полные губы и, самое главное, точеный нос с горбинкой.

– Вы еще не бывали в Сингапуре, мистер Рейд? – спросил Фредди. – Я готов стать вашим гидом, ла[72].

Он улыбнулся, мгновенно став копией Бахрама в молодости. И теперь Ширин не понимала, как могла усомниться, что этот юноша – сын ее мужа.

Поймав взгляд Задига, она кивнула и поспешно прошла в пассажирский салон, который, к счастью, был пуст. Ширин села на кушетку и, повернувшись лицом к двери, сбросила накидку.

Фредди вошел первым; увидев Ширин, он улыбнулся ей, как давней знакомой, и отвесил поклон.

– Фредди, я хочу кое с кем тебя познакомить… – начал Задиг, но его перебили:

– Излишне, ла. Я знаю, кто это.

Стараясь быть приветливой, Ширин похлопала по кушетке рядом с собой:

– Не угодно ли присесть?

Не выпуская шляпу из рук, юноша сел на кушетку.

– Фредди… – произнесла Ширин, словно опробуя имя на слух, и протянула руку. Если б молодой человек подал свою, они бы, наверное, ограничились рукопожатием, но он этого не сделал, и ладонь Ширин проследовала дальше, коснувшись его лица. Пальцы ее заскользили по бровям, носу, подбородку, и Ширин показалось, что перед нею предстал воскресший Бахрам. Глаза ее наполнилась слезами, она притянула к себе Фредди, и он, уткнувшись в ее плечо, тоже расплакался.

Потом он поднял голову, и стало видно, что покрасневшие глаза его горят диковатым огнем: будто избавившись от занавесей взрослости, они превратились в бездонные колодцы страдания, накопленного с детства.

– Я так ждал вас. – В голосе его слышался упрек. – Все думал, ну когда же вы приедете?

– Как ты мог знать об этом?

– Отец сказал. – Фредди улыбнулся. – Он говорил, мы с вами увидимся еще прежде месяца Голодных духов[73].

Заметив, как побледнела Ширин, Задиг знаком попросил его замолчать.

– Нет-нет, продолжай, – настояла Ширин. – Что еще он сказал?

Фредди ответил не сразу.

– Отец повелел вместе с вами ехать на Гонконг, чтобы на его могиле зажечь жертвенник в память о нем и маме.

Первое впечатление Захария от Сингапура было огорчительным: издали поселение выглядело этакой просекой в джунглях. Да и вблизи его облик не особо улучшился: выбравшись из шлюпки, что доставила с “Лани” к шаткому бамбуковому причалу, Захарий ступил на слякотную набережную Боут-Ки.

Однако город, больше смахивавший на рыбацкую деревеньку, был отнюдь не сонный. Едва сойдя с причала, Захарий очутился в толпе, которая вынесла его к открытому перепутью под названием Торговая площадь, окаймленному салунами, конторами шипчандлеров и брокеров, лавками, цирюльнями и прочими заведениями.

Углядев вывеску “Завтрак”, он зашел в харчевню, где спросил чай и бараньи котлеты, и в ожидании заказа взял газету “Сингапурские вести”, оставленную кем-то из посетителей. Взгляд его упал на заметку, начинавшуюся словами “Кое-где в городе розничная цена лучшего бенгальского опия поднялась до восьмисот пятидесяти испанских долларов за ящик”.

Захарий ошалело откинулся на спинку стула. Он-то надеялся сбыть свой опий по семьсот долларов, и то если повезет. А тут нежданно-негаданно такая удача!

Спешно заглотнув котлеты и запив их чаем, Захарий вышел из харчевни и уже по-новому взглянул на залитую солнцем площадь. Неужто в этом затрушенном городке дают столь высокие цены? Прям не верится.

Кто-то, тронув за локоть, вывел его из задумчивости:

– Доброго дня, мистер Рейд.

Резко обернувшись, Захарий увидел господина, с которым вчера познакомился на палубе “Лани”. Имя этого человека, одетого в тот же светлый полотняный костюм, не вспомнилось.

– Я Фредди Ли, – сказал он, протягивая руку.

– Здравствуйте, мистер Ли. – Захарий ответил рукопожатием. – Какая приятная неожиданность.

– Почему – неожиданность? – неулыбчиво возразил Фредди. – Сингапур город маленький, э? Вы его уже осмотрели?

– Нет еще, я только сошел на берег.

– Так давайте я устрою вам экскурсию. Много времени это не займет.

Захарий мешкал, прислушиваясь к интуиции, которая противилась сему предложению, но Фредди добавил:

– Не опасайтесь, ла. Вскоре мы с вами станем попутчиками.

– Вот как? Вы будете пассажиром “Лани”?

– Да. Господин Карабедьян, мой крестный, предложил разделить с ним его каюту. Вместе с вами я отправлюсь в Китай, ла.

Захарий успокоился.

– Хорошо, мистер Ли, я не прочь осмотреться.

Он зашагал рядом с гидом, обращавшим его внимание на достопримечательности: вот отель “Лондон”, основанный мсье Гастоном Дютронкуа, вон там виднеется портик церкви Святого Андрея, а еще дальше – губернаторский особняк.

– Посмотрите вокруг, мистер Рейд. Взгляните на красивые новые здания. Не упустите из виду корабли в гавани. Знаете, почему они здесь? Потому что Сингапур – свободный порт, где не платят налоги и пошлины. Откуда же город берет деньги?

– Просветите, мистер Ли.

– Опий, монополия британского правительства, оплачивает все: отель, церковь, губернаторский особняк. Все это зиждется на опии.

Вскоре улицы, ставшие у́же и грязнее, подсказали, что европейская часть города осталась позади. Дорога превратилась в петлявший вверх по холму разъезженный проселок, вдоль которого тянулись хижины и лачуги. Здесь было людно от индусов и китайцев не слишком достойного вида.

Захария кольнуло недоброе предчувствие, и он замедлил шаг.

– Благодарю вас, мистер Ли. Пожалуй, мне пора обратно на корабль.

Фредди ничего не сказал, но только кивнул, словно кому-то подав знак. Оглянувшись, Захарий увидел двух дюжих парней, медленно шедших следом. Он понял, что угодил в какую-то ловушку, и резко остановился.

– Не знаю, что вы затеяли, только имейте в виду: при себе у меня нет ничего ценного.

– Зачем обижаете, э? – усмехнулся Фредди. – Ваши деньги мне без надобности, мистер Рейд.

– А что вам нужно?

– Чтоб вы повидались с моим другом, ла. – Фредди показал на дом неподалеку.

– Зачем?

Ответ был короток:

– Он так хочет, вот и все.

Они подошли к дому, Фредди открыл дверь:

– Милости прошу, мистер Рейд.

Захарий шагнул в темное нутро и после яркого света улицы на мгновенье ослеп. Промаргиваясь, он встал на пороге, однако сразу учуял густой сладковатый запах опийного дыма. Но вот глаза немного обвыклись, и Захарий разглядел большую сводчатую комнату с лежаками вдоль стен. Окна были закрыты ставнями, крохи света просачивались сквозь щели в черепичной крыше.

В углу булькал котелок, возле которого хлопотали двое мальчишек – один помешивал варево из опия-сырца, другой опахалом раздувал угли. Увидев гостей, один мальчишка подошел и снял с них башмаки. Захарий ощутил глинобитный пол, холодивший босые ступни.

– Сюда, мистер Рейд. – Фредди подтолкнул его в дальний конец комнаты, где возле стола с восьмиугольной мраморной крышкой расположились два лежака на высоких ножках. Растянувшись на одном из них, он пригласил и Захария: – Прошу, устраивайтесь удобнее.

Натянутый как струна, Захарий присел на край лежака.

– Чаю, мистер Рейд?

Возник мальчишка с подносом, но Захарий даже не взглянул на него.

– Это всего лишь чай, ла. – Фредди взял чашку и подал Захарию. – Уж позвольте принять вас как подобает, мистер Рейд. Два года назад мы и не думали, что вот так вот встретимся.

Захарий не сразу вник в смысл последней фразы, но потом чуть не выронил чашку.

– Что значит, черт возьми, два года назад?

– Вы все еще не узнали меня?

В потемках Захарий скорее догадался, чем увидел, что собеседник улыбается.

– Не понимаю, к чему вы клоните, мистер Ли, – тихо сказал он. – Мы только вчера познакомились на палубе “Лани”.

– О нет, мистер Рейд, это произошло на другом корабле, ла. Может, вам будет легче вспомнить, если я назову вас Зикри-малум?

– Я в толк не возьму, о чем вы! – Захарий еще больше напрягся, таращась сквозь тьму.

– Постарайтесь, и сразу все вспомните, – рассмеялся Фредди. – “Ибис”, э? Мистер Кроул, первый помощник, его каюта. Нож вспоминается? Вас хотят зарезать или, может, чего хуже? Но тут кое-что случается, помните? Кто-то входит, э?

Точно в кошмарном сне перед глазами Захария вдруг возникла яркая картинка: сильная качка, в каюте первого помощника он уперся руками в переборки, над ним навис Кроул, в кулаке его зажата страница, вырванная из судового журнала… “Мне на это плевать, Рейд… клал я, что вы мулат… какой есть, такой есть, мне без разницы… ты – мне, я – тебе, баш на баш, без дураков… иногда заглянете ко мне в каюту…” Сверкает нож, злобный рык: “Не родился еще тот ниггер, что заякорит Джека Кроула…”

– Вспомнили, Зикри-малум? – Фредди зажег лампу и поднес ее к своему лицу. – Теперь понимаете, кто я такой?

Не столько лицо, сколько движения – быстрые, расчетливые, точные – убедили Захария, что перед ним тот самый узник с “Ибиса”. Вот и тогда он, вооруженный ганшпугом, возник, словно призрак, в дверях, чтобы свести счеты с Кроулом, и, сделав свое дело, растаял, как тень. Последний раз он мелькнул на баркасе, когда тот под аккомпанемент ревущего шторма с четырьмя другими беглецами отвалил от “Ибиса”.

Изгоняя видение, Захарий потер глаза и постарался успокоить себя неопровержимым фактом: все беглецы утонули. В том диком шторме они не могли уцелеть, и он сам видел свидетельство их гибели – перевернувшийся баркас с пробитым днищем.

Наверное, подумал он, пары бурлящего опия затуманили ему голову и оттого все вокруг кажется зловещим, нереальным, враждебным. Захарий протянул руку, словно желая убедиться, что перед ним не тень, а человек во плоти. Фигура на лежаке не шелохнулась.

– Нет, я не призрак, мистер Рейд.

Захарий привалился к стене. Что ему нужно, этому беглому урке? Зачем он непрошено открылся? Понимал ведь, что Захарию придется донести о нем властям. А раз понимал, значит, не намерен отпустить его живым? Он же опытный душегуб.

Захарий глянул на дверь. Ничего хорошего: два бугая, что шли следом, теперь сторожат выход.

Фредди как будто читал его мысли.

– Надеюсь, вы не хотите покинуть нас прямо сейчас, э? Сперва хорошенько подумайте, а то совершите большую ошибку. Ну придете вы в полицию и скажете: “Эй, я видел заключенного, бежавшего с ”Ибиса”!” И что потом? Как докажете? Против меня никаких улик, ла. Предположим, вам поверят, и что дальше, э? Я скажу, это вы устроили наш побег. И это вы убили Кроула. Дескать, он хотел кое-что с вами сотворить, ла.

Захарий пожал плечами:

– Вас и слушать не станут – чего стоит ваше слово против слова белого саиба?

– А если я скажу, что Зикри-малум не вполне белый? – Фредди насмешливо сощурился. – Что тогда, э? Наверное, у вас будут большие неприятности с другими саибами.

Захарий аж задохнулся и, сплетя пальцы, вновь приказал себе успокоиться.

– Послушайте, мистер Ли, что вам от меня надо? Зачем вы меня сюда привели?

– Я же сказал, э? Друг хочет повидаться. Поговорить. Может, затеять дельце, э?

– И где он, ваш друг?

– Недалече. – Фредди кивнул мальчишке, хлопотавшему у котелка, и тот скрылся за дверью в другом конце комнаты. Через минуту оттуда вышел человек в китайском халате и шапочке; глаза его на морщинистом, иссушенном солнцем лице прятались под нависшими веками, измазанный кроваво-красной жвачкой рот обрамляли жидкие вислые усы.

– Чин-чин, Зикри-малум!

Вот его-то Захарий узнал безошибочно.

– Серанг Али? Ты?

– Да, моя серанг Али.

– Едрит твою через колено! Я мог бы и догадаться… Значит, здесь вся ваша беглая пятерка?

– Нет, Зикри-малум. Все вместе легко ловить, да?

– А где трое других?

Боцман подсел к Фредди и усмехнулся:

– Зикри-малум все повидать. В свой время.

Глядя в непроницаемые глаза боцмана, Захарий испытал странное чувство, будто взирает на нечто безжалостное и неуловимое, как сама судьба. Вспомнилось, что именно серанг Али посеял в нем амбициозное желание стать помощником капитана и саибом, а затем на память пришли прощальные слова боцмана, сказанные накануне побега: “Зикри-малум шибко хитрый, да? Серанг Али не тягаться”. Еще тогда они встревожили, ибо в них слышалась издевка.

– Чего ты хочешь, серанг Али? – насторожившись, сказал Захарий.

– Мало-мало вопрос спросить.

– О чем?

– Как Зикри-малум добраться Сингапур?

– Наверное, ответ тебе уже известен. – Захарий чуть помешкал. – Я суперкарго на “Лани”.

– Корабль везти солдат тоже?

– Да, роту сипаев.

– Сколько человек?

– Зачем тебе это, серанг Али? – прищурился Захарий.

– Один милый друг-китаец хочет знать.

Захарий все понял.

– Ах вот оно что! Ты шпион?

Боцман помолчал и смачно харкнул жвачкой в медную плевательницу.

– Почему Зикри-малум такой говорить? Мы быть друзья, так? Моя хотеть мало-мало помочь. – Он подался вперед: – Зикри-малум иметь много ящик опий. Он ответить и получать очень хороший цена. Один тысяча доллар. – Али выдержал паузу, позволяя оценить сумму. – Хорош не хорош, а?

– В смысле, тысяча за ящик?

– Да. Один тысяча. Серебро.

Захарий задумчиво пожевал губами – предложение настолько выгодное, что даже не верится. По такой цене десять ящиков окупят все траты, остальные дадут чистую прибыль.

– И что за это потребуешь, серанг Али?

– Ничего. Только маленько спросить. Ну, ударить по рукам? – Боцман протянул ладонь, но Захарий ее игнорировал.

– Нет, пока что сделка не заключена. Сперва возьмешь десять ящиков по обещанной цене – тысяча серебряных долларов за штуку. И лишь потом начнем переговоры.

Глаза боцмана вспыхнули, он хлопнул Захария по плечу:

– Молодец! Зикри-малум опять шибко хитрый! Так и надо вести бизи-нес. Деньга на бочка!

30 мая 1840

Хонам

Нынче утром я пришел в печатню, а там уже сидел Чжун Лоу-сы. Это было так необычно, что послужило знаком чего-то из ряда вон выходящего.

Старец и Комптон просматривали кипу газет. Лица обоих были серьезны, но вместе с тем скептичны, словно вести не вполне заслуживали доверия.

– Мат лю аа? Как дела? – спросил я, и Комптон уныло покачал головой:

– Маа маа фу фу, не так чтобы очень.

– Что-то случилось?

– Получено известие: из Калькутты в Сингапур прибыла английская эскадра – шесть боевых кораблей, один очень большой, у него семьдесят четыре пушки. Кроме того, два парохода и двадцать транспортных судов с войсками и снаряжением. Большинство солдат – индусы из Бан-гала (Бенгалии) и Ман-да-ла-са (Мадраса), что в южной части Иньду (Индии). Суда предоставлены индийскими купцами.

– Как вы это узнали?

Оказалось, Чжун Лоу-сы послал в Сингапур лазутчика – опытного моряка, некогда бывшего пиратом, он-то и раздобыл все эти сведения.

– И куда направляются корабли? – спросил я.

В Китай, сказал Комптон и в доказательство предложил глянуть присланный лазутчиком номер “Сингапурских вестей”: эскадра, утверждала газета, проследует к южному побережью страны, а затем возьмет курс на север, дабы с определенной позиции оказать давление на Пекин. Видимо, в Сингапуре это уже ни для кого не секрет.

Известие ошеломило печатника и Чжун Лоу-сы. Наверное, они, вопреки всем предостережениям, в глубине душе не верили, что Британия и впрямь нападет на Китай. Даже комиссар Линь говорил, что вряд ли дело дойдет до войны; английских торговцев опием он считал обычными жуликами, не имеющими государственной поддержки. Я думаю, для него непостижимо, что одна страна готова снарядить военную экспедицию за море, дабы заставить другую страну покупать опий.

Я спросил, известна ли численность войска, прибывшего в Сингапур. По прикидкам лазутчика, сказали мои собеседники, корпус насчитывает около трех тысяч солдат, половина из которых индусы. Эти цифры несколько успокоили Чжун Лоу-сы: если б англичане и впрямь вознамерились начать войну, считает он, силы их были бы куда значительнее, ибо немыслимо столь маленькой армией воевать со страной таких размеров да с таким населением. Наверное, англичане ограничатся демонстрацией силы, как они уже делали дважды, в 1816-м и 1823-м, прислав сипаев в Макао. И потом, будь их намерения серьезны, состав экспедиционного корпуса был бы в основном английским. Разве можно зависеть от сипаев в столь ответственном деле? В подобных обстоятельствах китайцы никогда не используют иностранные войска.

Уже не в первый раз я обратил его внимание на то, что в своих азиатских кампаниях англичане всегда уверенно полагались на индийских сипаев – так было в Аракане, Бирме, Персидском заливе и прочих местах. Численность войска еще ни о чем не говорит, поскольку главная ударная сила не пехота, а корабли. Расчет сделан на подавление китайского флота.

Старец согласился, что на воде им будет трудно противостоять английским военно-морским силам, однако добавил: в какой-то момент боевые действия переместятся на сушу, где китайцы, имея огромное численное превосходство, преподадут англичанам хороший урок за опрометчивую высадку.

Хотя британцы, похоже, именно к ней и готовились. Лазутчик донес, что солдаты усиленно отрабатывают тактику действий на суше и воде. Одно устройство, похожее на то, что в китайский Новый год расцвечивает небо фейерверками, произвело неизгладимое впечатление на городских зевак. Осведомитель лазутчика сообщил, что оно именуется “ракета Конгрива” (пометку с названием по-английски на полях донесения сделал, конечно, сам источник информации).

На вопрос Чжун Лоу-сы, известно ли мне что-нибудь об этом оружии, я ответил отрицательно. И тогда старец попросил разузнать о нем.

Сперва я опешил: где, скажите на милость, я раздобуду сведения о ракетах? Но потом меня осенило: в английской фактории имелась большая библиотека со справочниками по всевозможным предметам.

Разумеется, обитатели давно покинули факторию, но китайские слуги, многие из которых работали на купцов гильдии Ко-Хон, приглядывали за зданием. И если Чжун Лоу-сы замолвит словечко, нас с Комптоном допустят в библиотеку.

Старец ухватился за мою идею, и через час-другой нас известили, что допуск получен.

На закате мы с Комптоном пришли в английскую факторию, где пустынными коридорами нас препроводили к запертой библиотеке на последнем этаже здания.

Я не ожидал увидеть столь просторное помещение с удобными кожаными креслами, большими столами и бесконечными рядами застекленных шкафов. Обилие книг устрашало – чтобы осмотреть все полки, уйдет бездна времени.

К счастью, на столе я увидел каталог и с его помощью быстро отыскал “Руководство по полевой артиллерии”, в котором наверняка имелся раздел, посвященный ракете Конгрива.

Обратившись к сему пособию, я с удивлением обнаружил, что речь идет об усовершенствованном оружии, изобретенном в Индии. Да, китайцы с древности были знакомы с ракетами, но использовали их только для фейерверков и никогда в военных целях. Около сорока лет назад султан Хайдер Али, правитель княжества Майсур, и его сын Типу, воюя с Ост-Индской компанией, первыми превратили ракеты в оружие. В битве при Бангалоре, тогда еще крепости, появились летающие бомбы, наводившие ужас на противника и заставившие нынешнего герцога Веллингтонского отступить. И хотя в конечном счете майсурские султаны потерпели поражение, англичане, признав ценность новшества, отправили несколько трофейных ракет в королевский арсенал в Вулидже, где некий Уильям Конгрив (наверняка потомок драматурга)[74] их усовершенствовал. Англичане использовали ракеты Конгрива в наполеоновских войнах и войне 1812 года, а теперь явно нацелены применить их в Китае.

В библиотеке мы просидели долго и отыскали еще пару “полезных” справочников – по строительству укреплений и навигации; к сожалению, о пароходах и паровых двигателях ничего не нашлось.

Покидая читальню, я взял несколько книг для себя. Я уже соскучился по романам и пьесам, а потому затолкал в свою котомку “Памелу”, “Любовь в избытке”, “Робинзона Крузо”, “Викария Уэйкфилда”, “Тристрама Шенди”[75], перевод вольтеровского “Задига” и полдюжины других книг.

В последний момент на глаза мне попалась книжка, ярким тисненым корешком выделявшаяся среди строгих томов, – “Бал бабочек и пир кузнечиков” Уильяма Роско[76]. Когда-то точно такую же я купил в Калькутте, начав учить Раджу английскому языку; это дешевое американское издание стоило, однако, целую гинею. Не совладав с искушением, я взял книгу с полки и сунул в котомку.

Вернувшись к себе на квартиру, первым делом я открыл детское стихотворение, которое много раз читал сыну и знал почти наизусть. Я разглядывал знакомые иллюстрации, и в голове возник чуть шепелявый голосок Раджу, пробирающийся по строчкам “Наденьте шляпки набекрень, мы проведем чудесный день на бале бабочек…”. Я прям чувствовал, как сын ерзает у меня на коленях, и слышал себя: “Нет-нет, Раджу, это слово произносится вот так…”

Воспоминание было столь ярким, что я выронил книгу и едва не расплакался. Но что толку изводить себя мыслями, и потому я стараюсь пореже думать о прошлом, о жене и сыне. Да только стихотворение, застав врасплох, пробило мою оборону. Я всеми силами пытался не захлебнуться в пучине тоски, что смела всякие преграды, накрыв с головою.

Дни собирались в недели, экспедиционный корпус неуклонно прирастал числом. Вялая струйка судов из Мадраса принесла сипаев 37-го полка, изрядное подразделение инженерных войск и две роты минеров. Ожидались еще корабли, прежде всего “Голконда”[77], которая должна была доставить командующего корпусом, персонал и снаряжение штаба. Из-за них-то эскадра и стояла на якоре, хотя всем уже не терпелось отправиться в путь.

В самом конце мая капитан Ми вызвал к себе Кесри и сообщил: “Голконда” и “Тетис”[78] задерживаются на неопределенное время, они догонят корпус у китайского побережья. Поскольку больше нет причин торчать в Сингапуре, коммодор Бремер приказал основной части эскадры утром выдвигаться, взяв курс к устью Жемчужной реки.

– Сколько займет дорога, сэр?

– Я полагаю, от десяти до пятнадцати дней.

Наутро эскадра под водительством “Уэлсли” вышла из гавани. Линкор, на салингах и пертах которого застыли силуэты матросов, оттененные вздувшимися парусами, являл собою впечатляющую картину. Следом парами шли фрегаты, устремившие носы навстречу ветру, а за ними – пароходы, пенившие воду лопастями колес. Транспортные суда по два-три в ряд готовились замкнуть шествие.

Паруса “Лани” наполнились ветром, и оркестр, выстроившийся на главной палубе, заиграл бравурный марш. С верхней палубы Задиг, Ширин и Фредди любовались юными музыкантами в белой форме. Что до Раджу, у него просто разбегались глаза, и он смотрел то на оркестр, то на линкор, то на пароходы, то на лазурные воды, расстилавшиеся вдали. Он решил, что первым делом расскажет отцу о самом великолепном зрелище на свете – эскадре, уходящей в плавание.