Короткая встреча с мистером Бернэмом на опийном аукционе подстегнула желание Захария скорее покончить с калькуттскими делами. Долг по судебным издержкам был погашен, лицензию помощника ему вернули. Работа на баджре тоже близилась к завершению: доски на палубе и в иных местах перестелены, носовая часть и надстройки отремонтированы, каюты вычищены и отполированы; осталось доделать резные боковины носа, да еще кое-какие мелочи.

Пара дней усердной работы подвели черту под ремонтом, и Захарий, не теряя времени, запиской уведомил Берра-саиба, что судно готово к осмотру.

На другое утро мистер Бернэм добрый час инспектировал баджру и в конце концов хлопнул Захария по спине:

– Отменная работа, Рейд! Молодчина!

Покрасневшему от похвалы Захарию ужасно хотелось услышать предложение, упомянутое на аукционе, но ему пришлось унять свое нетерпение, ибо мистер Бернэм не спешил перейти к делу. Усевшись в массивное кресло, он огладил роскошную бороду и задумчиво произнес:

– Душа моя возрадовалась от известия, что в вас, Рейд, пробудился дух предпринимательства. Наступает новая эра, век свободной торговли, и его героями станут люди вроде нас с вами, сами себя сотворившие свободные негоцианты. Сейчас самое время отважному белому юноше искать счастья на Востоке. Надеюсь, вы знаете, что вскорости снарядят военную экспедицию в Китай?

– Да, сэр.

– Хорошо. Я думаю, ждать осталось недолго, и войска, собранные в нашем городе, откроют крупнейший мировой рынок. Когда это произойдет, маньчжурская тирания, последнее препятствие на пути вселенского устава свободы, будет сметена. Кончина ее ознаменует рождение эпохи, в которой Божий замысел предстанет во всей красе. Кому судьбой предначертано процветать, добьются успеха, и наградой им станет владение мировыми богатствами. Вам несказанно повезло с редчайшей возможностью нашего времени: сейчас или никогда узнать, принадлежите ли вы к числу избранных.

– Вот как, сэр? – Захарий немного растерялся. – Боюсь, я не вполне понимаю.

– Я говорю, Рейд, об экспедиции в Китай.

Данное мероприятие, разъяснил мистер Бернэм, преподносит возможности небывалых масштабов. Оно не только одарит громадной прибылью, открыв миру китайские рынки, но создаст новый образчик ведения войны, когда бизнес полноправно участвует во всем – от выработки военной стратегии до переговоров с парламентом, информирования общественности и материально-технического обеспечения. Нынешний конфликт не имеет ничего общего с былыми разорительными войнами, сейчас в полной мере будут учтены жестокие уроки прошлого, а все внимание сосредоточено на минимизации финансовых и человеческих потерь со стороны Великобритании.

Нынче опора на частного предпринимателя имеет место в неслыханной степени, и уже одно это открывает бесчисленные пути к барышам, начиная от предоставления транспорта и заканчивая поставкой провианта войскам. Мало того, экспедиция, продвигаясь вдоль восточного побережья, обеспечит доступ к пока еще не освоенным рынкам на севере Китая. Под прикрытием королевского флота британские торговые суда смогут, не швартуясь к берегу, сбывать свой товар в густонаселенных районах, где недавние перебои с опием наверняка породили огромный спрос. Каждый ящик принесет состояние.

– Не стоит заблуждаться, Рейд: пусть экспедиция невелика размером, но она разожжет революцию. Попомните мои слова: этот поход изменит карту континента!

Грядущие перемены будут так велики, предрек мистер Бернэм, что даже центр коммерции сместится на Восток. Одна из главных целей экспедиции – заставить китайцев уступить остров неподалеку от побережья, где будет создан порт, воплощение всех идеалов свободной торговли. Старинный друг и коллега Бернэма мистер Хью Гамильтон Линдси, бывший председатель кантонской Торговой палаты, выступал в пользу этой идеи, имея в виду превосходное расположение острова Гонконг. Благодаря содействию мистера Джардина правительство наконец-то решилось последовать мудрому совету Линдси. Как бы то ни было, в Китае появится новый порт, свободный от гнета империи маньчжурских деспотов. Тираны больше не смогут вешать ярлык “контрабандист” на честных торговцев опием вроде мистера Бернэма, новый бастион свободы будет с удвоенной энергией слать плоды рук человеческих и слово Божие самому многочисленному народу на планете.

Вне всякого сомнения, продолжал мистер Бернэм, новый порт быстро перехватит основной торговый поток, сейчас направляющийся в Кантон. Вот почему отдельные магнаты, такие как Ланселот Дент и Джеймс Мэтисон, уже предпринимают определенные шаги, дабы заполучить пальму первенства на захваченном острове. Вот почему и он, мистер Бернэм, решил перенести свои операции на китайское побережье.

– Воистину блаженны те, кого Господь избрал к участию в подобных исторических моментах! Вспомните Колумба, Кортеса и Клайва![67] Есть ли большая услада для юноши, нежели стремление приумножить свои богатства, расширяя Господни владения?

– Нету, сэр!

– Однако не всякому дано распознать наметившиеся пути благоприятной возможности. Робких и осторожных наверняка отпугнет неопределенность исхода войны, этим рабам привычки суждено прозябать на обочине, и только избранные смельчаки захватят приз.

Что касаемо его самого, сказал мистер Бернэм, он ни капли не сомневается в зарождении новой коммерческой империи, подданными которой станут те, кому хватило дальновидности и отваги поймать момент. Убежденность его в этом настолько крепка, что он намерен без промедления отправить в Китай “Ибис” с большим грузом опия; судно поведет капитан Чиллингворт, должность суперкарго исправит Ноб Киссин-бабу. Чуть позже, уладив все дела в Индии, сам он отправится в Китай на “Анахите”, которая вдобавок к большому ассортименту товаров тоже повезет опий.

Но это еще не все. Свое судно “Лань” он предоставил экспедиционному корпусу. Сейчас корабль в Бомбее – грузится опием “мальва” и забирает немногих пассажиров. При заходе в Калькутту “Лань” возьмет на борт военных и снаряжение, а затем под командованием мистера Дафти присоединится к флотилии корпуса.

И лишь теперь мистер Бернэм подошел к своему предложению:

– Мне нужен порядочный и надежный человек на должность суперкарго “Лани”. Он будет отвечать за сохранность груза “мальвы”. Если в пути поступят дельные предложения, он вправе осуществить продажу по собственному усмотрению. Как всем суперкарго, оговоренное число ящиков ему разрешено продать для себя. Условия проживания отменные, вдобавок к заработку от продаж, который, вероятно, окажется весьма существенным, будет положено жалованье. И последнее, но немаловажное: если человек этот проявит себя хорошо, он может быть уверен в моей поддержке его продвижения по карьерной лестнице. – Мистер Бернэм сделал паузу и, огладив сияющую бороду, пристально посмотрел на Захария. – Не секрет, что вы, Рейд, давно уже пользуетесь моим расположением. Чем-то вы напоминаете меня в молодости, когда я впервые оказался на Востоке. Увидев вас на опийном аукционе, я подумал, что вы, пожалуй, вот-вот найдете свое истинное призвание. Вы, конечно, знаете, что Ноб Киссин-бабу очень высокого мнения о вас. Он считает, вы идеально подходите для работы, о которой я только что сказал. Конечно, бабу жуткая нехристь, однако в людях разбирается. Он говорит, вам нужны деньги для полной оплаты двадцати ящиков опия?

– Да, сэр.

– Что ж, я готов ссудить вас авансом в счет жалованья. – Мистер Бернэм опять помолчал, дав собеседнику время прийти в себя. – Остается узнать: вы согласны, Рейд?

Захарий слушал хозяина с тем же напряженным вниманием, с каким некогда внимал его жене, и предложение новой работы удивительным образом возымело тот же эффект. Захарий возбужденно поерзал, затем подтянулся и, прижав руку к сердцу, сказал:

– Всей душой, мистер Бернэм. Даю слово, вы не пожалеете.

День отбытия в Китай неуклонно приближался. Выучка волонтеров заметно повысилась, результат совместных занятий с англичанами превзошел все ожидания, и несколько проверок, одну из которых проводил штабной офицер, завершились лишь мелкими замечаниями. И пока никто, слава богу, не дезертировал, чего Кесри все-таки опасался, ибо, несмотря на кажущееся благополучие, впереди было главное испытание – праздник Холи.

По традиции, бенгальские пехотинцы отмечали его с большим размахом. Кесри знал, что бойцы второй роты непременно наведаются в Квартал сипаев и хорошенько повеселятся: бханг рекой, море красок, пальба в воздух, безудержные танцы и баядерки нарасхват. И уж если кто замыслил побег, он, конечно, воспользуется праздничным безумством. Кесри поделился своей тревогой с капитаном Ми, и они пришли к выводу, что запрет праздника только создаст проблемы, уж лучше отпускать солдат небольшими группами и к каждой приставить унтер-офицера. Вдобавок надо издать приказ: на закате всем вернуться в казарму для вечернего построения и пересчета бойцов по головам. А для большего спокойствия обо всем следует уведомить оперативный отдел форта.

В прежние годы Кесри и сам от души праздновал Холи, однако нынче ему было совсем не до гулянки. В Квартал сипаев он отправился вместе со своей группой солдат и, стараясь не спускать с них глаз, наскоро выпил лишь одну кружку бханга. Но разве за всеми уследишь, когда вокруг тьма-тьмущая народу? На вечерней перекличке, о которой возвестил колокол, обнаружилась нехватка шестерых бойцов. Расследование выявило, что четверо из них, перебрав бханга и ганджи, просто утратили способность к передвижению, но двое сгинули бесследно. Извещенный об этом оперативный отдел тотчас выставил посты на дорогах и перепутьях.

Кесри сомневался, что двум юнцам, не достигшим и двадцати лет, достанет ума осуществить задуманное. Так и вышло: беглецов взяли на паромном причале.

На совещании у капитана Ми было решено, что дезертиров предадут военно-полевому суду и обвинитель, в острастку другим, потребует высшей меры наказания – смертной казни. Однако не менее важно было выяснить причину дезертирства и наличие сообщников в батальоне. Капитан Ми распорядился, чтобы Кесри допросил беглецов.

Показания арестованных, допрошенных раздельно, почти во всем совпали. Недовольства их, главное из которых касалось размера жалованья, были знакомы. Известие, что в походе денежное содержание индийских военных будет меньше, чем у англичан, вызвало взрыв негодования, Кесри и сам этому был отнюдь не рад.

Неравенство выплат уже давно задевало сипаев. Довод военного министерства – англичанам платят больше, поскольку им приходится служить на чужбине, – мало кого убеждал. И сейчас лицемерность его стала явной: Китай – чужбина для тех и других, так почему же белые получают больше индусов? Однако ропотом все и закончилось – никто не желал напрашиваться на трибунал.

Вторым номером в списке недовольств дезертиров было устаревшее оружие. Отказ в выдаче новых мушкетов они посчитали унижением их солдатского достоинства. Сей факт вскормил еще одно подозрение: прошел слух, будто суда для транспортировки индийских частей – тоже старье и вряд ли выдержат шторм. Кроме того, ходили пересуды о том, что в случае нехватки провианта все продукты отдадут белым солдатам, а индусам предоставят выбор: жрать картошку и прочую дрянь или подохнуть от голода и болезней.

Обо всем этом Кесри знал, но дезертиры упомянули еще кое-что, ставшее для него полной неожиданностью, – в батальоне циркулировали разговоры о дурных предзнаменованиях и знаках, якобы астролог предрек корпусу гибель, а пурохит объявил бенгальских волонтеров проклятыми.

Кесри обеспокоился: никто не доложил ему об этих толках, что лишь доказывало, как сильно они подействовали на сипаев. Будь в роте этакий Пагла-баба, он бы держал хавильдара в курсе всех солдатских разговоров, а также сумел найти иное толкование знакам, чтобы ободрить бойцов. Вот потому-то в регулярных частях всегда имелся свой отшельник – незаменимая фигура в подобных ситуациях. Однако бенгальские волонтеры – не кадровое подразделение, но пестрое сборище на один поход, и никакой гуру или садху не успеет прижиться в их среде.

На вопрос о зачинщиках, соучастниках и заговорщиках беглецы не ответили. Они молчали, когда их спрашивали, кто их подстрекал к побегу и вообще вел разговоры о дезертирстве. Жестокое избиение не дало результата, и упорное молчание арестантов лишь подтвердило, что подобные разговоры имели место.

Один дезертир оказался дальним родственником Кесри со стороны жены, он был родом из деревни неподалеку от Наянпура. По завершении допроса в кровь избитый парень напомнил об их родстве, повалился наземь и, обхватив колени Кесри, взмолился о пощаде.

Окажись я в его шкуре, подумал Кесри, и я бы, наверное, решил сбежать. Только действовал бы по-умному, а не так безмозгло. Мысль эта распалила в нем злость, и он отбросил руки парня.

– Дарпок аур муракх ке ка рахам? Разве трусы и дураки заслуживают милосердия? Знай, ты сам во всем виноват.

Разумеется, дезертиров приговорили к расстрелу. Капитан Ми решил, что приговор приведут в исполнение солдаты его роты, и поручил Кесри отобрать стрелков. Наведя справки, тот намеренно назначил приятелей осужденных в расстрельный взвод и взялся лично командовать казнью. Гадко, но иначе нельзя.

18 марта 1840

Хонам

Пока Джоду не появился на моем пороге, я даже не предполагал, что наша встреча так сильно меня растрогает. В общем-то, мы не были друзьями, нас ничто не сближало – ни семья, ни вера, ни даже возраст, поскольку он много моложе меня. Нас свел побег с “Ибиса”, но и тогда вместе мы провели всего пару дней, борясь за выживание на острове Большой Никобар, к которому вынесло наш баркас. Затем пути наши разошлись: мы с А-Фаттом отправились в Сингапур, а Джоду, Калуа и серанг Али наняли лодку до порта Мергуи, что на бирманском побережье Тенассерим.

Но вот когда он вошел в мое жилище, в нас обоих будто рухнула какая-то преграда, и мы разрыдались, точно братья, воссоединившиеся после долгой разлуки. Общая тайна нашего побега стала связующим звеном между нами тогдашними и нами нынешними, между прошлым и настоящим. А такие узы намного крепче родственных и дружеских связей.

Я догадывался, что Джоду страшно голоден, и попросил Аша-диди наготовить всякой еды побольше: рис, фасоль, китайскую горькую тыкву, карри из рыбьей головы. Митху напекла лепешек.

Я удостоверился, что все блюда халяльны, чем заслужил благодарность Джоду.

Усевшись по-турецки на полу, он ел руками, закидывая пищу в рот, словно в топку. Время от времени Джоду делал короткие передышки, и я пользовался этими паузами, чтобы узнать, как он оказался в Кантоне.

В Мергуи, поведал Джоду, серанг Али решил, что их троице пора разделиться, и посоветовал товарищам двинуть на восток. И вот Калуа записался матросом на корабль, с грузом опия направлявшийся в Ост-Индию, а Джоду поступил в команду английского брига, владельцем которого был не кто иной, как Джеймс Иннес, чьи махинации причинили горе многим, в первую очередь сету Бахраму.

Джоду не знал, где сейчас боцман Али – прощаясь, тот обмолвился о порте Куангбинь в Южно-Китайском море.

Конечно, товарища моего интересовало, что за это время произошло со мной. Я рассказал, как в Сингапуре А-Фатт встретился со своим отцом, сетом Бахрамом, который взял меня к себе секретарем. Джоду поразился, узнав, что во все время опийного кризиса я был в Кантоне; удивительное дело: наши пути могли пересечься еще год назад, в тот день, когда его вели в тюрьму.

Все тарелки он очистил мгновенно – оголодавший тигр не справился бы скорее, однако, насытившись, ничуть не осоловел, а, напротив, буквально пыхал энергией. Я постеснялся спросить, каково ему было в тюрьме, но рассказ его сам полился потоком.

Темница расположена в округе Наньхай провинции Гуандун. Джоду меня удивил, сказав, что тамошние условия несравнимо лучше, нежели в кантонской каталажке, где ласкаров держали в клетке, точно диких зверей. Любопытные зеваки в них тыкали палками и кричали “Белые дьяволы!”.

– Это был джаханнам, нарак, ад, пекло, – покачал головой Джоду.

Стало полегче, когда арестантам вынесли приговор и отправили в Наньхай. По крайней мере, здесь их не выставляли напоказ и лучше кормили: на прежнем месте они получали только соленый рис и рисовый отвар, а теперь иногда перепадали овощи. Как-то раз им даже выдали по кусочку мяса, но Джоду заподозрил в нем свинину и отказался от пайки. “В чем дело?” – спросили тюремщики, и ласкары объяснили, что вера запрещает им нечистое мясо. И вот тогда вдруг выяснилось, что они отнюдь не единственные мусульмане в застенке. Единоверцев оказалось немало, и почти все – китайцы! Многие происходили из здешней обширной общины Хуэй, но были и мусульмане из прочих мест – турки, узбеки, малайцы, арабы. В свою среду они приняли ласкаров, как братьев. Из-за большого числа мусульман тюремное начальство ввело особые правила, и пищу им готовили отдельно. И никто их не задирал, убедившись, насколько они сплочены.

Джоду расхаживал по комнате, изредка поглядывая на меня, и рассказ его лился неудержимой лавой:

– Знаешь, Нил, лишь тогда я понял, какое великое счастье родиться мусульманином. Ты найдешь братьев повсюду, даже в китайской тюрьме. Всех мусульман связывают неразрывные узы.

– Продолжай, рассказывай подробно, – попросил я.

– Наверное, сама судьба так распорядилась, чтобы я оказался в тюрьме. Сейчас объясню. Один узник-мусульманин, человек авторитетный, иногда подкупал надзирателей, чтобы в Ураза-байрам и другие праздники к нам пускали имамов из местных мечетей. Возможно, ты не знаешь, что Гуанчжоу славится знаменитой мечетью и усыпальницей шейха Абу Ваккаса[68], дяди Пророка, да благословит его Аллах и приветствует. – Джоду смолк и показал на верхушку далекой башни за городской стеной: – Видишь тот минарет? Это мечеть Хуайшэн, которую построил Абу Ваккас. Говорят, она одна из самых старых в мире. Паломники из дальних мест, таких как Каир и Медина, приезжают поклониться мечети и усыпальнице. Иногда в тюрьму приходил имам мечети Хуайшэн и руководил нашей молитвой. Однажды во время Рамазана он привел с собою паломника – шейха из Адена, что в аравийском Хадрамауте. Звали его Муса Аль-Кинди. Позже мы узнали, что этот низенький, непримечательной внешности купец объездил весь свет: Аравию, Африку, Персию, а в Индостане бывал в Бомбее, Мадрасе, Дели и два года прожил в Калькутте. Но тогда я этого не ведал, и потому вообрази мое изумление, когда он заговорил со мной на бенгали, да еще известил, что в тюрьму пришел ради меня! “Как так? – опешил я. – Мы не знакомы и никогда не встречались”. И тогда шейх сказал, что видел меня во сне: ему явился молодой бенгалец-ласкар, мусульманин, еще не постигший истин Священной книги. “Что за дела? – возмутился я. – Ты хочешь меня оскорбить?” В ответ шейх усмехнулся: разве он сказал неправду? “Ты ничего обо мне не знаешь и не смеешь так со мной говорить!” – взбеленился я. Он опять улыбнулся и пообещал, что вскоре я пойму смысл его слов.

Прошло несколько дней, и я повздорил с одним надзирателем, обвинившим меня в воровстве. Тюремщик хотел меня ударить, но я увернулся, и он, грохнувшись наземь, сильно расшибся. Дело приняло серьезный оборот: меня обвинили в нападении на должностное лицо и перевели в камеру смертников. Тебя тоже казнят, посулили тюремщики, и я им поверил. А как было не поверить? – Джоду перестал расхаживать и коснулся моей шеи. – Ты знаешь, как здесь казнят осужденных? Их привязывают к стулу и душат удавкой. Я это видел десятки раз и ждал, что так же поступят со мной. Представь мое состояние и мой ужас. Но потом произошло нечто странное. На другой день после Бакри-Ида[69] один охранник-мусульманин отвел меня в сторонку и сказал, что накануне ходил поклониться усыпальнице Абу Ваккаса. Там он встретил шейха Мусу, который передал мне подарок – свой амулет. – Джоду закатал рукав и показал медный браслет над сгибом правой руки. – Я его надел, и той же ночью мне приснилось, будто на Юм Аль-Кияма, Судном дне, я держу ответ за свою жизнь. И я вдруг понял: боюсь-то я не смерти, а того, что будет потом, когда я предстану перед ликом Судии. Меня охватила дрожь, и я, скорчившись на циновке, впервые в жизни почувствовал истинный страх Божий. Я осознал, что хоть исполняю мусульманские обряды, но душа моя черна и весь я погряз в позоре и дурных поступках. Я вырос в доме греха, где моя мать была содержанкой неверующего Ламбера, где Полетт и я носились по округе, точно дикари, не помышляющие о вере и даже не скрывающие свой срам.

Джоду говорил бесстрастно, словно на время покинул свое тело и наблюдал за собой со стороны.

– В каком-то смысле я и впрямь был диким зверем. Мною руководила похоть, я думал только о прелюбодействе и соблазнении женщин, я сам накликал то, что случилось на “Ибисе”. Глаза мои открылись, и как только я все про себя понял, страх смерти испарился, я даже жаждал ее, ибо осознал, что любое вынесенное мне наказание будет вполне заслуженным. – Он заговорил тише: – Вот тогда-то я проникся учением Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, и стал истинным мусульманином. Я больше не боялся смерти, я был к ней готов. Но что удивительно, через день-другой после моего обращения – иначе это не назовешь – меня перевели из камеры смертников обратно к товарищам-ласкарам.

Джоду глубоко вздохнул, теперь он был абсолютно спокоен, словно вместе с потоком слов выпустил из себя лихорадочный жар. Я чувствовал, что откровения эти продиктованы желанием не только поделиться своими переживаниями, но еще и убедить в важности произошедших с ним перемен, оценить которые в полной мере мог лишь тот, кто знал его раньше.

– Ты упомянул Полетт, – тихо сказал я. – А ведь она тоже в этих краях.

Собеседник мой так разволновался, что даже побледнел.

– Путли? Здесь? Не может быть!

Я поведал, что Полетт на Гонконге, работает у знакомца своего покойного отца – ботаника-англичанина, который, можно сказать, ее удочерил.

Джоду порадовался за давнюю подругу:

– Чудесно, что ей так повезло. Она же не виновата, что ее воспитали кафиром.

– А ведь я тоже неверный, – усмехнулся я.

– Да, ты рожден кафиром, но не обязан оставаться им вечно.

Я рассмеялся:

– Нет уж, неверным родился, неверным и помру. Но возникает один вопрос. Как ты знаешь, кафиры-китайцы готовятся к войне с Англией. Потому-то переоснащают “Кембридж” и предлагают вам войти в его команду. Дав согласие, вы примете сторону китайских неверных. Скажи, друг мой: разве это будет от всей души?

Джоду расплылся в улыбке:

– А почему нет? Обе стороны – кафиры: одни, как и вы, индусы, поклоняются идолам и животным, другие боготворят стяги и механизмы. Если уж выбирать, я охотнее стану воевать за китайцев.

– Вот как? Почему?

Оказалось, эта тема не раз обсуждалась заключенными-мусульманами. Узники родом из Джохора, Ачеха и с Явы рассказывали, как были покорены их страны, но европейцам все мало, они хотят заграбастать и другие.

– Кроме китайцев, никто не окажет сопротивления захватчикам. Шейх сказал, что в конфликте с европейцами долг мусульман поддержать китайскую сторону.

Решимость, горевшая в глазах Джоду, отмела всякие сомнения в его искренности, и все же я сказал:

– Китайцы опасаются, что ласкары могут переметнуться к англичанам.

– Напрасная тревога, – рассмеялся Джоду. – Если угодно, мы присягнем на верность перед усыпальницей шейха Абу Ваккаса.

“И бис” уже был готов сняться с якоря, и за два дня до его отплытия Ноб Киссин-бабу доставил на баджру двадцать ящиков опия. Перед уходом он сказал:

– На Гонконге я свижусь с мисс Ламбер, и она, вероятно, вновь справится о благополучии мастера Зикри. Не желаете ли начертать послание к ней? Поелику вы хранитесь в ее нежном уголке, было бы лучше, ежели б вы сами обставили подробности вашего бытия, какие сочтете нужным. Я же обеспечу надежную доставку послания.

Захарий встревожился: неужто Полетт питает какие-то надежды? Может, она считает себя помолвленной? Коли так, надо развеять это заблуждение.

– Ладно, – хмуро кивнул Захарий. – Я напишу к мисс Ламбер.

– Поутру я вас навещу.

После ужина Захарий сел за письмо, рассчитывая в пять минут справиться с этой задачей. Однако прошло два часа, он извел кучу бумаги, но все не мог подыскать нужные слова, которые выразят его возмущение тем, как он был оклеветан перед миссис Бернэм. Измучившись, Захарий улегся спать, а утром решил написать кратко, не вдаваясь в детали.

16 апреля 1840

Калькутта

Дорогая мисс Ламбер,

Надеюсь, письмо мое застанет Вас в добром здравии. Я взялся за перо, потому что наш общий знакомец Ноб Киссин Пандер, рассказывая о вашей встрече в Китае, коснулся некоторых материй, кои свидетельствуют о недопонимании, существующем в наших с Вами отношениях.

Вы, конечно, помните, что вскоре после Вашего побега из дома мистера Бернэма Вы обратились ко мне с просьбой помочь Вам добраться на остров Маврикий. Я пытался отговорить Вас от избранного Вами способа и взамен сделал Вам брачное предложение, которое Вы отвергли.

Лишь много позже я, поразмыслив, осознал, что пребываю в большом долгу перед Вами за отказ моему искреннему, но поспешному предложению супружества. Теперь мне абсолютно ясно: друг другу мы нисколько не подходим, и я считаю крупной удачей, что своим отказом Вы избавили меня от необходимости взять курс на беспросветную глупость. По сути, мы просто знакомцы, кого свел случай, и никто из нас не вправе чего-то ожидать от другого.

Я счел необходимым дать сие разъяснение, поскольку вскоре отбываю в Китай, и вполне возможно, что наши с Вами пути вновь пересекутся. Коли так, я надеюсь, что это будет просто встречей знакомых.

За сим имею честь оставаться

Вашим покорным слугой,

Захарий Рейд, эсквайр

Он уже ставил подпись, когда с берега донесся хруст гравия под колесами экипажа. Глянув в иллюминатор, Захарий увидел коляску Ноб Киссина-бабу.

– Я привез вам подарок, мастер Зикри! – крикнул гомуста.

Захарий вышел на палубу.

– Какой еще подарок?

– Слугу! – Ноб Киссин сиял улыбкой. – Он присмотрит за вами в поездке. Хватайтесь за подобную золотую возможность. – Гомуста хлопнул в ладоши: – Вот, прошу!

Из коляски выбрался мальчик; спрыгнув на землю, он выжидательно уставился на изумленного Захария. Парнишке, одетому в обычный наряд слуги – тапки, шаровары, длинная белая рубаха, в поясе перехваченная кушаком, – было лет десять, не больше. По малолетству, голову его укрывал не тюрбан, а бандана, из-под которой свисали длинные темные волосы.

– Пропади ты пропадом, бабу! – взбеленился Захарий. – Какой, к черту, слуга? Он же совсем еще шкет. Это мне придется его кормить и подтирать ему задницу!

– Пусть он молод, зато услужлив и прилежен, – ласково сказал гомуста. – К тому же чистоплотен и здоров – язык без налета свидетельствует о регулярном стуле. Кушать-мушать много не просит. Сделает, что велят: застелет кровать, приготовит ванну, разомнет ступни. А вы сидите себе и отдыхайте. Он вам прекрасно подойдет, будет отменным кхидматгаром.

– Поди ты к бесу! Я не нуждаюсь в отменном… хид… как там… мать его…

Ноб Киссин страдальчески сморщился и стал живописать тяжелые обстоятельства, выпавшие на долю мальчика:

– Отец сгинул, в Калькутте будущее туманно. Мать чрезвычайно бедна. Есть угроза попасть в лапы детских воров. Вот почему он хочет добраться до Макао, где служит собрат его отца. Тот человек мой приятель, и потому я должен оказать содействие.

Тут что-то не то, подумал Захарий.

– Я одного не пойму, бабу: если дядя парня ваш приятель, почему бы вам не взять мальчишку с собою на “Ибис”?

– Капитан Чиллингворт не даст соизволенья. Могу обратиться лишь только к вам. Мальчик не станет вашей обузой. По прибытии в Китай вы умоете руки, сдав его дяде. Он счастлив услужить вам задаром. Крайне полезен и годен для всякой черной работы. К тому же изряден в английском.

– А где он будет дрыхнуть? – не сдавался Захарий. – В каюте и одному-то тесно.

– Ничего страшного, уложите себе под бочок. Он не привередлив.

– В рот вам дышло! – рявкнул Захарий. – Я не собираюсь спать с пацаном!

Гомуста был невозмутим.

– Послушайте, он же маленький, верно? Ляжет на полу, и только. А станет озорничать, так вы его побейте башмаком. Считайте вашу любезность комиссионными за помощь, какую я вам оказал.

Теперь крыть было нечем.

– Что ж, раз вы так ставите вопрос…

Захарий поманил к себе парнишку и одобрительно хмыкнул, когда тот лихо взбежал по сходням, словно всю жизнь только этим и занимался. Уже то хорошо, что не рохля. Живость мальчишки, его выразительное лицо и решительный подбородок вызвали невольную симпатию.

– Как тебя кличут?

– Радж Раттан, сэр, – звонко ответил паренек. – Но все зовут меня Раджу.

– Ты впрямь готов отправиться в этакую даль?

– Да, сэр! – Горящий взгляд мальчишки подтверждал его желание. – Пожалуйста, возьмите меня.

– Ну ладно. Давай попробуем – поглядим, что выйдет. Тащи сюда свои пожитки.

Раджу подбежал к коляске и запрыгнул внутрь, оставив дверцу открытой. В экипаже Захарий увидел женщину, чье лицо было занавешено краем сари.

– Кто это? – спросил он гомусту.

– Всего лишь матушка мальчика. Провожает его в дорогу.

Женщина прижала Раджу к груди, было понятно, что она плачет. Мальчик ей что-то прошептал, и она выпустила его из объятий. С узелком, переброшенным через плечо, Раджу бегом вернулся к баджре. Поднявшись по сходням, он обернулся и посмотрел на коляску, где в щели меж оконными шторками виднелся краешек сари.

– Все будет хорошо, – сказал Ноб Киссин-бабу. – Не тревожьтесь. Он славный мальчик.

– Очень на это надеюсь, – пробурчал Захарий. – Но если что, я быстро приведу его в чувство.

За всей этой суетой он забыл о письме к Полетт, однако Ноб Киссин ему напомнил:

– А где послание для мисс Ламбер? Хорошо бы получить его сейчас, ибо завтра спозаранку я снимаюсь с якорей.

– Вот оно. – Захарий отдал сложенный листок. – Передайте мисс Ламбер мои наилучшие пожелания.

– Отриньте опасенья, дорогой сэр. Все доставлю всенепременно.

– Счастливого пути, бабу.

– И вам того же, мастер Зикри. Вскорости “Лань” придет в Калькутту, а там недолго и до нашей встречи в Китае.

– Надеюсь. Прощайте, бабу.

Коляска отъехала, и Захарий, вскинув бровь, глянул на паренька:

– Что ж мне с тобой делать-то, а?

Раджу ответил веселой улыбкой:

– Не тревожьтесь, сэр. Никаких затруднений не возникнет.

– Где ты выучил английский? – спросил Захарий, удивленный его бойкой речью.

– Мой отец был слугой в доме англичан, – не замешкавшись, сказал мальчик. – Они-то и обучили нас языку.

– Что ж, дело хорошее. Ну давай, заноси свой скарб.

И вновь Раджу дал повод удивиться – похоже, он прекрасно знал, куда идти.

– Ты что, уже бывал здесь?

– Нет, сэр, никогда, – поспешно ответил паренек. – Но я бывал на других баджрах.

– Чудесно! – обрадовался Захарий. – Значит, ты сам о себе позаботишься?

– Конечно, сэр. Не волнуйтесь, я справлюсь.

Раджу сдержал слово – Захарий не видел его до следующего утра, когда вышел на палубу посмотреть, как паровой буксир выводит “Ибис” из гавани. Мальчик уже стоял у поручней, и они вместе помахали шхуне. В руках у Раджу был воздушный змей.

– Где ты его взял, малыш?

– Нашел в каюте, сэр. Кто-то засунул его под койку.

На другой день после выхода из Бомбея началась сильная качка. Многие пассажиры “Лани” пали жертвой морской болезни, но Ширин стала исключением. Вняв совету Розы, она жевала корешок имбиря и тем самым избегла неприятных ощущений. Опять же по совету спутницы, Ширин переоделась в “английский наряд”. Вообще-то отличие от сари было не столь велико, как ожидалось, однако пришлось согласиться, что в черном платье простого кроя путешествовать сподручнее. Ширин сделала несколько кругов по палубе, и свежий воздух ее так взбодрил, что не хотелось возвращаться в каюту. С тех пор во всякий погожий день, когда качало не слишком сильно, она совершала прогулки. Ветер, трепавший волосы, и брызги, орошавшие лицо, казались восхитительными.

Через пять дней пути по носу судна показался северный берег Цейлона. Едва он завиднелся, как в душе Ширин вспыхнула невнятная тревога: сдержит ли Задиг-бей свое обещание, сядет ли на корабль? Никаких оснований для беспокойства не было, Вико заверил, что часовщик человек слова, но вот же втемяшилось в голову: что-нибудь пойдет не так и господин Карабедьян не появится.

Когда на горизонте возник Коломбо, Ширин поспешила на квартердек, надеясь рассмотреть город. Но ее ждало разочарование: несмотря на славу знаменитого порта, островная столица не имела удобной гавани, и корабли бросали якорь на внешнем рейде, куда подходили флотилии лодок, забиравших груз и доставлявших провизию.

Коломбо виделся далеким размытым пятном, что только подогревало беспокойство. С палубы Ширин обшаривала взглядом каждую портовую шлюпку, подходившую к судну, и облегченно выдохнула, лишь когда на носу одной из них наконец-то увидела Задиг-бея.

Однако теперь ее охватила иная тревога: что скажут люди, прознав, что встреча с часовщиком отнюдь не случайна? Ширин поспешила в свою каюту, где засела надолго. Позже, столкнувшись с Задигом, она изобразила удивление и переполнилась благодарностью, когда ей подыграли:

– И вы здесь, биби-джи? Надо же, какое совпадение!

Они прошлись по палубе, Ширин выразила признательность за поддержку, но в ответ часовщик рассмеялся:

– Поверьте, я не притворялся, биби-джи. Мое изумление было неподдельным.

– Но почему? Вы же знали, что я на этом корабле.

– Честно говоря, я сомневался, что вы одолеете все препоны. И потом, я не ожидал увидеть вас такой – улыбчивой, без накидки, в европейском платье.

Ширин покраснела и поспешно сменила тему, спросив, нет ли свежих новостей из Китая.

– Имеются, биби-джи, – улыбнулся Задиг. – Я списался со своим другом в Макао и попросил подыскать вам жилье. Днями я получил ответ, теперь могу вас обрадовать: нашелся замечательный дом в центре города.

– Правда? А кто он, ваш друг?

– Фамилия его Чиннери, прозвище Дрозд.

– Он обитает в Макао?

– До недавнего времени жил там, но сейчас перебрался на Гонконг, где помогает знакомым натуралистам в устройстве питомника.

Вскоре “Лань” продолжила свой путь. Ширин и Задиг частенько прогуливались вдвоем, и однажды часовщик сказал:

– Знаете, биби-джи, вот на подобных прогулках по палубе “Каффнеллса” мы и подружились с вашим покойным мужем. Бахрам-бхай обожал такие променады.

Ширин услышала о том впервые. Казалось несправедливым, что Задиг столько всего знает о ее муже и семье, а вот о нем-то ей почти ничего не известно.

– Расскажите о Коломбо, – попросила Ширин. – Там живут ваши дети?

Шагая рядом, Задиг заложил руки за спину.

– Да, сын и дочь, они уже взрослые и подарили мне внуков, это и есть вся моя семья.

Они подошли к правому борту и, опершись на поручни, посмотрели вдаль. Задиг смущенно прокашлялся.

– Вообще-то я сказал неправду. В Египте, на моей родине, у меня есть другая семья и другие дети.

Ширин подумала, что ослышалась.

– Другая семья? Что-то я не пойму. То есть вы женаты не первым браком?

– Да… но все не так просто.

– Поясните?

– Вот как оно было. Совсем юнцом меня оженили на моей кузине. Брак этот устроили наши родные, исходя из деловой выгоды. Толку не вышло, хотя у нас родились два сына и дочь. Ремесло мое требовало постоянных разъездов, и однажды я оказался в Коломбо, где встретил Хильду, вдову-католичку. Я зачастил на Цейлон, и там на свет появился мой сын.

Ширин ахнула и зажала ладонью рот.

– Значит, эта женщина из Коломбо не была вашей женой?

– Она была моей невенчанной женой, биби-джи. И со временем стала той, кого я считал своей настоящей супругой.

– А что стало с вашей законной женой? Вы ее… бросили?

– Нет, ничего подобного! – вскинулся Задиг. – В Каире у нас полно родственников, мы жили в семейном особняке – ну вот как вы в Бомбее. Жена моя не брошена, почти всю свою собственность я перевел на нее и детей. Она хорошо обеспечена.

Ширин почувствовала, как у нее запылали уши.

– Значит, вы, покинув жену и детей, стали жить с… – Она не смогла произнести слово “любовница”.

– Дети от Хильды тоже мои, биби-джи. Пусть незаконные, но это не означает, что они нуждались во мне меньше. В Коломбо не имелось никаких родичей, кто мог бы о них позаботиться. Разумеется, я был не вправе бросить их на произвол судьбы.

Вдруг ощутив тошноту, Ширин привалилась к фальшборту.

– Что с вами, биби-джи? Вам нехорошо?

Не ответив, она опрометью кинулась в свою каюту. Роза, слава богу, куда-то отлучилась, и Ширин, повалившись на койку, закрыла глаза.

В последующие дни она не могла заставить себя выйти на палубу. Ее не оставляла мысль о несчастной жене Задиг-бея, которой пришлось одной поднимать детей, в то время как законный супруг, укатив за границу, поживал себе с другой женщиной. Ширин пыталась представить, во что превратилась бы ее жизнь в доме Мистри, окажись она в ипостаси брошенной жены. Родные, конечно, выражали бы сочувствие, но ее сокрушил бы один только позор.

Теперь она понимала, что все это было вполне возможно, поскольку Бахрам наверняка прикидывал вариант ухода из семьи и жизни с китайской любовницей вкупе с незаконным сыном. Он, конечно, говорил о том с Задигом и, наверное, боролся с соблазном последовать примеру друга.

Мысль эта изводила, отбивая всякое желание знаться с человеком, являвшим собою лукчу, распутного ёрника.

Наконец Ширин возобновила прогулки по палубе, но неизменно в сопровождении Розы. При встречах с Задиг-беем она безмолвно отвечала на его приветствие вежливым кивком.

– Почему вы не разговариваете с господином Карабедьяном? – спросила Роза, удивленная подобной холодностью.

– Ни к чему это, – отрезала Ширин. – А то еще всякие сплетни дойдут до Бомбея.

Роза одарила ее внимательным взглядом, но промолчала.

Уже на подходе к Калькутте Ширин и Задиг-бей случайно оказались на палубе одни. Часовщик тотчас подошел к ней.

– Простите, если обидел вас, биби-джи. Напрасно я завел тот разговор.

Ширин сжала губы, скрывая их дрожь, и вдруг выпалила вопрос, мучивший ее все эти дни:

– Скажите, мой муж хотел бросить меня и дочерей, чтобы, по вашему образцу, уйти… к любовнице?

– Нет, биби-джи! – Часовщик яростно замотал головой. – Уж в этом можете быть уверены. Бахрам души не чаял в вас и дочках. Он никогда не пошел бы моим путем, он был совсем другой.

Слова эти вроде как вернули душевный покой, но не изменили мнения о Задиге, и до самой Калькутты Ширин старалась его избегать.

Однако на калькуттской стоянке делать это стало труднее. Семейства парсов и армян возили обоих по городу, и маршруты их экскурсий частенько совпадали. Вдобавок обе общины проживали в одном районе, и Храм Огня на Эзра-стрит, где ежедневно молилась Ширин, соседствовал с армянской церковью на Старой Китайской улице, куда нередко наведывался Задиг. Нечаянные встречи больше располагали к живому общению, нежели к сухости и сохранению дистанции.

Вскоре Ширин и Задиг вновь прогуливались по палубе вдвоем.

Через четыре дня после прибытия “Лани” в Калькутту капитан Ми вместе с Кесри и посланцами обозной команды взошел на ее борт, чтобы подготовить размещение роты.

Бенгальским волонтерам отвели пару-тройку кают и два трюма – один для сипаев, другой для обозников. Эти похожие на пещеры отсеки занимали пространство во всю ширину корабля, но даже пустые казались тесными и душными. Такому впечатлению способствовали низкий потолок, не позволявший выпрямиться во весь рост без риска ушибить голову, и ряды стоек для крепления гамаков в двух уровнях.

Кесри терпеть не мог гамаки и потому быстренько занял каюту, располагавшую не только койкой, но даже маленьким иллюминатором. По опыту он знал, что уже ощущавшаяся сильная вонь трюмной воды – это лишь цветочки, то ли еще будет, когда корабль выйдет в море с отсеками, битком набитыми людьми, – глоток свежего воздуха покажется немыслимой роскошью.

Почти все утро последнего дня волонтеры провели в гарнизонном лазарете – правила предписывали, чтобы перед погрузкой на корабль каждый солдат подвергся медицинскому осмотру. Затем вторая рота построилась на плацу, и капитан Ми через переводчиков обратился к ней с краткой речью. Вы удостоены великой чести, сказал он, на вас возложена историческая миссия. В Китае вы получите бессчетно возможностей покрыть себя славой, захваченные вами трофеи будут вечно храниться в ваших семьях.

Слова об исторической миссии и славе не произвели впечатления на сипаев, чьи лица, как будто окаменевшие больше обычного, были бесстрастны. Они оживились, лишь когда капитан объявил о выдаче аванса в счет жалованья. Тотчас выстроилась очередь к ротным конторщикам и счетоводам, по своим каналам переводившим деньги в Бихар. Почти все свое жалованье сипаи отсылали родным, оставляя себе чуть-чуть. Не история со славой, но поддержка семей в далеких деревнях – вот что для них имело значение.

Во второй половине дня состоялся борцовский турнир, устроенный Кесри в надежде, что состязание отвлечет солдат от мыслей о неминуемом походе. Сам он выступил в роли рефери, и все прошло гладко, однако было заметно, что борцы не вкладывают душу в поединки, больше походившие на тренировочные схватки, и даже публика не подбадривала соперников.

Затем ротный пандит, тоже отправлявшийся в Китай, провел пуджу, завершив ее декламацией Хануман-чалисы[70]. Кесри рассчитывал, что привычный обряд затушует мрачные события последних дней – дезертирство, казнь, зловещие предзнаменования и прочее. Но, похоже, он только усугубил дурные предчувствия, что было видно по тому, как истово молились солдаты.

Вечером конторщик прислал полдюжины писарей, чтоб те под диктовку сипаев написали их последние письма домой. Перед казармой писари установили конторки, вокруг них сгрудились солдаты. Кесри диктовал первым и, понимая, что все его слушают, старался удержать оптимистическую ноту. Адресуясь к своему брату Бхиму, он сказал:

– Завтра мы отбываем в Маха-Чин, но вскоре вернемся, обогащенные премиальными выплатами за участие в заморском походе. Обо мне не тревожься, ибо высокочтимый командующий обеспечил нас хорошим провиантом и всяческой заботой. Как вернусь, на премиальные деньги хочу прикупить земли к нашим семейным владениям. Надеюсь, что нынче урожай мака был хороший. Расплатился ли ты по ссуде от агентов компании? До конца года, пока не наступила пора новой маковой посевной, на моих полях выращивай рис, горчицу, овощи. Передай моим жене и детям, что скоро я привезу им много подарков.

Солдаты слушали Кесри внимательно, однако немногие разделяли его оптимизм. Когда подошла их очередь диктовать, в тоне почти каждого сипая сквозила обреченность.

“Завтра наша часть отбудет в Маха-Чин, чтоб воевать за высокочтимого командующего. Когда вернемся – неизвестно. Скажи папе с мамой, чтоб не тревожились за меня. Здоровье мое хорошее, только последний месяц провалялся с лихорадкой в лазарете. Если меня убьют, не горюйте – я погибну в воинском облачении, с мечом в руке. Без меня забота о моих жене и детях ляжет на вас. Если вдруг начнется волынка с моей пенсией, пусть кто-нибудь съездит в Патну и подаст жалобу в районную управу. Вдобавок получите мое жалованье и премиальные. Смотрите, чтоб вам выдали всё. Этих денег должно хватить, чтобы поднять детей”.

Или вот:

“Мы отправляемся в ужасную даль, о которой ничего не знаем. Если не вернусь, пусть мое поле с манговым деревом перейдет брату Фатех Сингху. Печалюсь, что не выполнил свои обязательства перед семьей. Лишь из-за этого мне жалко умирать. А так – долг каждого раджпута отдать жизнь за честь своей касты. Я готов к тому, что может случиться”.

Настроение солдат давало веский повод для беспокойства. Погрузка на корабль была своего рода смотром, за ней внимательно наблюдали английские командиры. Сипаям надо было кровь из носу выставить себя молодцами, но в их нынешнем состоянии это казалось маловероятным.

Однако на другой день вторая рота дала Кесри повод преисполниться гордостью, ибо выглядела безупречно. Под барабанный бой и пение флейт, высвистывавших мелодию “Войско”, колонной по двое солдаты вышли из западных ворот форта. На берегу они перестроились в шеренгу и, слаженно взяв ружья на караул, выслушали “Военный устав”, зачитанный майором Болтоном. Затем повзводно сели в шлюпки, которые доставили их на борт “Лани”. Покончив с перевозкой живой силы, шлюпки загрузились артиллерийскими орудиями, приданными роте.

На корабле сипаев встретила обозная команда, прибывшая раньше. Она уже кое-как подготовила трюмы, но, вопреки всем ее стараниям, сумятицы избежать не удалось. Многие солдаты впервые ступили на борт океанского судна и были вконец обескуражены, очутившись под палубой. Страсти накалились, и, как всегда, досталось обозникам, отведавшим изрядно затрещин и пинков.

Кесри наблюдал за бедламом недолго и навел порядок, рявкнув так, что дрогнули переборки:

– Кхабардар! Смирно!

Затем он прочел короткую лекцию, от которой у солдат, застывших возле гамаков, перехватило дыхание. Кесри перечислил поджидавшие их напасти: морская болезнь, течи, безумство предметов, летающих во время шторма, и прочее. Но это все пустяки, сказал он, а вот главная беда – ласкары. Свет не видывал таких негодяев: все до единого воры, пьяницы, блудодеи и забияки, у которых бошки тверже пушечного ядра. Заклятые враги сипаев, ласкары всех обворуют за милую душу, а потому следует держать ухо востро, особенно когда они, точно обезьяны, шныряют по мачтам.

Присмиревшие солдаты начали обустраиваться, и Кесри не хватило духу оставить их в трюме, когда настало время кораблю поднять якорь. Он позволил сипаям выйти наверх, чтобы бросить прощальный взгляд на город.

Возглавив их череду, Кесри вышел на палубу как раз в тот момент, когда “Лань” пришла в движение и в форте Уильямс тотчас салютовала сигнальная пушка.

Захарий тоже стоял на палубе, откликавшейся дрожью на салютные выстрелы. Он вспомнил, как некогда покидал Калькутту на “Ибисе”, взявшем на борт кули и надсмотрщиков. Не верилось, что с того дня минуло всего двадцать месяцев, ибо разница в расставании с городом тогда и сейчас была ничуть не меньше той пропасти, что разделяла его прежнего и его нынешнего.

На другом конце палубы Кесри впитывал облик исчезающего города – церкви, дома, деревья, словно все это видел в последний раз.

Но вот городской силуэт скрылся из виду, и Кесри вдруг стало зябко от гадкой мысли: ведь в глубине души и он предчувствовал, что уже никогда не увидит родные края.