Через два дня на орбиту Чогориса вышла «Буря мечей». И не одна — с ней прибыл «Чин-Зар», корабль Хасика, в сопровождении полудюжины менее крупных звездолетов. Крестовый поход достиг апогея, а потому Белые Шрамы, как и почти все прочие легионы, стали получать больше воинов и заданий. Вслед за тем, как выросло количество тактических группировок Хана, неизбежно увеличился в размерах и подчиненный ему флот.

То были славные годы. Император уже отыскал большинство своих сынов и передал им командование Его разрозненными армиями. Владения людей расширялись стремительнее, чем когда — либо. Кузницы в сотне миров Механикума едва успевали снабжать воинства Империума необходимыми боеприпасами, не упоминая уже о космолетах, доспехах и вооружении. Известная Галактика — некогда практически неизведанное логово ужасов — быстро превращалась в царство человечества, покоряясь его несравненным технологиям, военной организации и живой силе. Планета за планетой сдавались, покрывались укреплениями, приходили к Согласию и начинали приносить пользу.

Белые Шрамы играли свою роль в процессе. Пожалуй, они всякий раз чуть опережали союзников, выбирая кампании, где им предстояло странствовать на огромном расстоянии от основных зон командования и управления. Пятый легион неизменно обгонял неуклюжие экспедиционные флоты, рьяно желая проложить новые тропы в далекой пустоте. Как правило, бойцы Кагана сражались в одиночку, ввиду чего прослыли своенравными или отчужденными. Также они заработали схожую репутацию ненадежных воинов, особенно у чиновников из верхних эшелонов Администратума. Хотя с Терры то и дело отправляли эмиссаров, призванных улучшить отношения с самым раздражающим из примархов, немногие из послов сумели добраться до Хана, не говоря уже о том, чтобы выполнить задание. Да и разве могли они рассчитывать на успех в погоне за армией диких всадников, что получила в дар одни из лучших кораблей Империума и всеми способами упрямо сопротивлялась попыткам управлять ею из центра, от которого всегда находилась на огромном удалении?

Так или иначе, новые миры один за другим валились в подставленные ладони Администратума. Завоевания шли такими темпами, что в боевых флотах начали обсуждать, чем займутся воины после того, как истребят всех ксеносов. Даже люди, считавшие такую перспективу немыслимой, отмечали перемены в общем настрое кампании. Им казалось, что выживание человечества теперь обеспечено, и Император, возлюбленный всеми, наверняка в определенный момент объявит о переходе к новому этапу Его замысла, но то, в какой форме это произойдет, известно лишь Его приближенным министрам на Терре.

При таких обстоятельствах владыка Пятого легиона вернулся в родной мир впервые за долгие годы.

Истерзанное бурями солнце скрывалось за горизонтом к западу от Хум-Карты. Со стен Цюань Чжоу свисали триумфальные знамена, и каллиграфически выведенные символы на каждом из них обозначали уничтоженную планету или цивилизацию. Забальзамированные головы чужаков из покоренных рас впустую щерились с колов, ряды которых тянулись вдоль парадных проспектов, ведущих в центральный оплот крепости. Стоило приземлиться транспортнику с характерным ястребиным носом, как тысячи обучающихся воинов выкрикнули ритуальное приветствие, и в беспокойное небо унесся многоголосый рев: «Каган/».

Даже вдалеке, в степи Алтака, где мчались в черной вышине плотные грозовые тучи, а люди не подозревали о треволнениях Галактики, ханы вскинули к небесам кривые клинки, салютуя полоскам огня, от которых светились далекие горные хребты. Задын арга их племен знали — знали, что повелитель этого мира снова вернулся к ним, отдает приказы столпам земным и следит, чтобы души его народа оставались непорочными. Той ночью на равнинах резали скот, совершали брачные обряды и ненадолго забывали о старых распрях. В это время не полагалось убивать в гневе, и запрет исчезал лишь после того, как чогорийцы ощутят всем сердцем, что он отбыл бороться с силами Надвселенной: сражаться за арку звезд против стихийных демонов и духовных драконов, рыскающих в царстве незримого.

Когда Джагатай спустился по десантной аппарели и вышел в свет тысячи факелов, его поприветствовал Есугэй.

— Рады возвращению, Каган? — спросил он.

Хан глубоко вздохнул, наполняя грудь холодным воздухом родины. Надвигалась буря — первые капли, предвестницы скорого ливня, уже падали на истертые ветрами каменные плиты и скатывались по шелестящим листьям лесной мантии на плечах горы. Оружейники легиона еще не убрали с боевых лат примарха следы прежних битв, и по бороздам на изогнутых керамитовых пластинах бежали струйки воды.

Он оглядел пики, льдисто-синие на фоне грозовых облаков, вдохнул терпкий запах сосновой хвои и влаги. На восточной стороне неба взошли обе луны, полные и серебристые; в их сиянии стремительно несущиеся тучи мнились гибкими спинами лошадей.

Словно бремя свалилось с плеч Джагатая.

— Клянусь богами, да, — ответил он.

Ночью Белые Шрамы собрались в Яшмовом зале — обширной палате, вырубленной в самом сердце церемониального лабиринта Цюань Чжоу. Из глубоких ям в каменном полу вырывались языки пламени, искрящего от благовоний, и к высоким сводам деревянного потолка вздымались разноцветные клубы дыма. На железных шестах колыхались длинные свитки из багряного шелка, покрытые многословными поэтическими строфами, где формально описывались деяния Пятого легиона. Подносы с едой и питьем расставляли слуги, одетые во всевозможные наряды Чогориса — настоящего плавильного тигля культур. Там встречались расшитые блестками платья Цо, отороченные мехом чекмени киданей, дэли и кафтаны талскаров, курэйедов и матули. Над общим гвалтом плыли мелодии лунных лютней.

Примарх занял положенное ему место на возвышении, и по бокам от него расположились старшие офицеры. Перед Ханом простирался широкий зал с полом из потертых каменных плит. Их взяли во внутренних дворах старого дворца Кетугу Суого — человека, названного имперскими летописцами «великим князем Чогориса», — перевезли с восточного побережья и уложили в горной твердыне завоевателя мира. Вдоль трех сторон помещения сидели воины в праздничных белых одеяниях, и кожа их казалась бронзовой в отсветах огня. На серебряных блюдах перед ними лежали куски полусырого мяса.

Посередине зала, на открытом участке, кружили два бойца-легионера: один в черном колете, другой — в золотом. Оба сражались тупыми железными клинками. Их лица, пересеченные длинными ритуальными шрамами, застыли в полной сосредоточенности. Воин в золотом смотрелся чуть выше, его противник — чуть жилистее, но в остальном они казались зеркальными отражениями.

Каган внимательно наблюдал за ними, откинувшись на спинку устланного мехами степного трона, и что — то жевал. Сидевший рядом Хасик залпом выпил чашу розового вина и потребовал еще.

Первым атаковал золотой боец, нанесший удар с разворота. Черный немедленно отступил и провел ответный выпад. Легионеры как будто завертелись в танце, их руки и мечи размылись от быстроты взмахов, и сами они, озаренные кровавым светом, превратились в два цветных пятна. Похоже, чутье подсказывало обоим, где находятся пределы отведенного им места: воины использовали любую пядь пустующей области зала, не приближались к ее краям.

Их схватка продолжалась дольше, чем все предыдущие. Разговоры постепенно умолкли, музыка запнулась и утихла. Уже вскоре в чертоге звучали только напряженные выдохи, скрип кожаных подошв по песку и свист проносящихся друг над другом клинков. От противников разлетались капли пота. Тяжелые мечи — оружие для учебных боев, созданное на основе прямых пехотных клинков народа кюзил, — сталкивались с лязгом, но изредка и лишь на мгновение. Поединок шел до первой крови, поэтому всё решали концентрация и ловкость, а не грубая сила.

Нойон-хан подался ближе к примарху:

— Последите за золотым.

Сложно было понять, за кем преимущество, но опытные зрители знали, что нужно отыскать малозаметный перевес в уверенности и точности, а также определить, чьи удары немного сильнее и кто чуть быстрее оправляется после тяжелого парирования.

Оба воина бились с полной отдачей, выказывая как мастерство, так и наличие запасов стойкости и решимости. Но Хасик не ошибся: боец в золотом на один шажок опережал соперника в гонке за совершенством. Черный легионер начинал хватать воздух и серьезнее напрягаться, пытаясь преодолеть блистающий заслон надежной обороны противника. Оппоненты кружились все стремительнее, едва касаясь пятками пола. Время шло, никто не допускал промашек, и публика все громче бормотала похвалы, оценивая абсолютную собранность и образцовое усердие сородичей.

А потом воин в черном колете оступился. Его нога проехала по песку всего на палец, и он тут же восстановил равновесие, однако сопернику этого хватило. Золотой боец метнулся вперед, размашистым ударом оттолкнул меч противника и сделал выпад. Через секунду другой легионер уже лежал на спине, почти выпустив оружие, а оппонент прижимал острие клинка к его обнаженной шее.

Победитель не застыл в напыщенной позе, а проворно взмахнул клинком и прочертил кровавую полоску вдоль ключицы проигравшего воина. Одобрительно взревев, зрители застучали по низким столам и подняли фляги с халааком, чествуя триумфатора.

Поверженный боец расслабил мышцы. Он судорожно, подолгу втягивал воздух, и его конечности мелко дрожали, указывая, что организм доведен до предела выносливости.

Легионер в золотом выглядел немногим лучше. Салютуя Хану, он обливался потом и, похоже, с трудом держался на ногах. Впрочем, приветственные возгласы как будто придали сил обоим воинам. Уже через пару секунд победитель наклонился, чтобы помочь товарищу встать с пола. Их мечи звякнули о камень под песком, и изможденные легионеры крепко сжали друг другу запястья по чогорийскому обычаю.

— Из твоей Орды? — поинтересовался Каган у нойон-хана.

Хасик мотнул головой:

— Братство Зарницы.

— Какой клан?

Офицер лукаво взглянул на примарха:

— Никакой. Он терранин.

Джагатай на мгновение опешил. Следом он пристально уставился на золотого воина, который, пошатываясь, отошел к ближайшему столу и на идеальном хорчине потребовал налить ему чего — нибудь. Внешность легионера, его стиль боя, манера поведения и несгибаемость — все выдавало в нем сына Алтака, а не иного мира. Его кожа точно так же отливала бронзой, и черные как сажа волосы он собирал в традиционный чуб. Когда старые ханы упоминали инид — радость смертоубийства, безотчетную плавность и легкость насилия, — то подразумевали, что обладают ею только чогорийцы. Но…

— Как его имя? — спросил заинтригованный Хан.

— Когда пришел к нам, был Луцианом, а после Возвышения зовется Джубалом.

— Никогда бы не поверил, — покачал головой Джагатай.

— Помните первый день на Терре? — Хасик уже смеялся, раскрасневшись от еды и выпивки. — Они казались медведями в броне, а теперь мы выводим из них ястребов! — Скаля зубы, нойон-хан отхлебнул из чаши. — Тогда я заявил им, что вы измените их, что переделаете их, как уже переделали нас. Вот и готово, Каган. Теперь мы все — Белые Шрамы.

Хан тоже выпил вина. Да, такую цель они поставили себе много лет назад. Рекруты с Терры будут прибывать еще на протяжении десятилетий, но теперь они составляют меньшинство. Их начнут посвящать в древние воинские обычаи степей и соответственно воспитывать. Тут, разумеется, возникнут новые сложности, однако о первых главных опасениях можно забыть.

— Мы могли вымереть, — тихо заговорил примарх, вспоминая то переходное время. — Вот в чем заключался риск. Нас могли поглотить. Все… вот это исчезло бы. Я скажу Ему… признаю, что Он не заставил нас поменяться.

Хасик ухмыльнулся:

— Мы что, до сих пор этого боимся?

Тогда Каган резко посмотрел на него, словно желая услышать разъяснения, но увидел, что воин шутил — в нем заговорило розовое вино. Глаза нойон-хана блестели немного ярче обычного, и ждать от него тщательно взвешенных советов вряд ли стоило.

— Я хочу, чтобы ты приглядывал за ним. — Хан потянулся за куском мяса, наблюдая, как золотой легионер растворяется в освещенной пламенем толпе. — Найди мне побольше таких бойцов, и тогда нам нечего будет бояться.

На протяжении нескольких дней после пира в крепости-монастыре кипела жизнь: Джагатай редко появлялся здесь, поэтому все чиновники и каптенармусы старались плодотворно воспользоваться моментом. Многие имперцы забывали, что примархи не только воители, но и командиры гигантских армий, обязанные уделять равное внимание как боевым действиям, так и хозяйственным или дипломатическим проблемам. В делах управления Чогорисом последнее слово всегда оставалось за Ханом, и посему он дал аудиенцию всем региональным губернаторам, которые доложили о текущих конфликтах между племенами, состоянии растущей сети орбитальной обороны и мерах по удержанию иномирян вдали от нетронутых внутренних районов. Адепты Механикума подробно изложили Кагану, как идет последний этап оборудования Цюань Чжоу, а представители Имперской Армии, желавшие более успешно поддерживать молниеносные кампании Белых Шрамов, робко запросили дополнительные сведения о дальнейших планах экспедиционного флота.

Но в первую очередь Джагатаю следовало решить вопрос с развитием воинских подразделений Пятого. В имперских мирах-кузницах для него собирали все больше звездолетов, которые рано или поздно прибудут на Чогорис. Их потребуется наполнить бойцами, успешно прошедшими обучение, и снабдить подразделения новичков наставниками — ветеранами из фронтовых братств. Сложность перевозки такого количества легионеров, а также их снаряжения и припасов, особенно обескураживала людей, никогда не славившихся скрупулезным ведением записей.

Хан терпел все это на протяжении трех суток, морща лоб и барабаня пальцами по колену под плащом, но не покидал зал собраний своего нового дворца. Лишь утром четвертого дня он встал с трона, махнул Хасику с Есугэем и произнес:

— Хватит. Я уже забыл, как выглядит моя планета.

Тогда они втроем оседлали лошадей и, не взяв более никого, выехали из северных горных ворот цитадели. Ливни, ознаменовавшие прибытие Кагана, к тому времени закончились, и черная земля переливалась под ярким солнцем. Неустанный ветер все так же яростно дул над Алтаком, обрушиваясь на длинные крутые склоны Хум-Карты. Спустившись с высотных троп, воины добрались до травяных равнин и пустили скакунов легким галопом, чтобы умчаться подальше от выцветших скалобетонных стен бастиона.

Все трое стянули волосы к затылку, открыв шрамы-метки на лицах, и надели талскарские наряды — дэли по щиколотку и кожаные сапоги. Даже такие могучие животные, как чогорийские адуу, с трудом выдерживали тяжесть Возвышенного воина и быстро пали бы под дополнительным весом силовой брони.

Итак, три соратника отправились на запад, по старым паломническим дорогам к Улааву, как странствовали до тех пор, пока Император не разрушил прошлое, чтобы построить будущее. Долгое время они почти не разговаривали, смакуя знакомые вкусы и запахи в воздухе. Таргутай вернулся в родной мир еще пару месяцев назад, однако для нойон-хана и Джагатая все вокруг казалось одновременно привычным и полузабытым.

В какой — то момент грозовой пророк взглянул на небо, повинуясь наитию. Высоко в пустой синеве скользило маленькое пятнышко, видимое лишь самому зоркому наблюдателю. Придержав коня, Есугэй прикрыл золотые глаза козырьком ладони, и его спутники поступили так же.

Под небосводом кружила, закладывая широкие виражи, хищная птица — вольный охотник, бесстрашный и непревзойденный. Он покачивался на потоках горячего воздуха, выдыхаемых морем голубовато-зеленой травы, но не отводил безупречно неподвижный взор от земли, где могла скрываться добыча. Поиски увели ловца дальше на север, и постепенно он скрылся даже из поля зрения космодесантников.

Хан смотрел ему вслед.

— Вот так вас теперь называют, Каган, — заметил Хасик. — Боевой Ястреб.

Примарх то ли хмыкнул, то ли усмехнулся.

— У каждого из нас есть такое имечко, — буркнул он. — Как визитная карточка.

— Ваше звучит неплохо, — пожал плечами Таргутай.

Джагатай потянулся, поигрывая мускулами, и задышал глубже, чем требовали его эффективные легкие. Казалось, втягивая воздух в самые недра груди, Хан надеется подольше задержать его внутри себя.

— Из всего, что случилось с нами, из всего, что нам пришлось усвоить, — заговорил Каган, и слова его прозвучали так, словно он очень долго повторял их в мыслях, — сложнее всего свыкнуться с течением времени. Мои флоты участвуют в сотне баталий: одни корабли уходят на месяц, другие на десятилетие. Я думаю, что кампания займет год, но трачу на нее три. Чтобы выполнить обещание, сделанное на одной планете в мгновение ока, на другой потребуется целая жизнь. Но нарушить его нельзя.

Хасик и Есугэй внимали Хану. Их окружали бескрайние пустые просторы, служившие такой же надежной защитой от прослушивания, как нуль-поля.

— Впрочем, кое-чего мы достигли, — продолжал Джагатай. — Наше место в Крестовом походе уже не подвергается сомнению. Мы завоевали все, что нас просили завоевать. Теперь Император переносит внимание на другие дела. Определенные прежние тревоги уже забыты, хотя на их место придут новые. В этом промежутке нам представился подлинный выбор, что происходит редко, — Он взглянул на грозового пророка. — Я беседовал с Хорусом. Больше того, мы уже дважды бились вместе.

— Значит, вы ответили на вызов Ангела, — сказал Таргутай.

— Хотя решение принимал я, в одном аспекте он оказался прав: мы с Луперкалем неожиданно сроднились. Я уважаю его способ сражаться. И мы с ним снова пойдем в бой, только уже в больших масштабах. — Повернувшись к Хасику, примарх улыбнулся. — Нойон-хан, величайший враг нашей расы — зеленокожие. Мы еще не охотились на них, но теперь час настал.

Хасик нерешительно нахмурился.

— Тебя что — то тревожит? — спросил Хан.

Легионер покачал головой:

— Говорят, что зеленокожие — хороший противник, однако…

— У них есть империи, — перебил Каган. — Самая большая из них соперничает с нашей собственной. Такая добыча нам по душе.

Нойон-хан кивнул, все еще неуверенно:

— Тогда это честь для нас.

— Да, и нечто новое, — добавил Джагатай. — Лунные Волки смогут у нас поучиться.

— Если они будут учиться у нас, то и мы — у них, — осторожно сказал Есугэй.

— Подобного не нужно страшиться, верно?

— Значит, такая у нас теперь установка: выбираться из раковины, которую мы так старательно выращивали, — заключил грозовой пророк.

— Надо думать о будущем, — заявил Хан. — Об Империуме без врагов. Есть ряд идей, и некоторые из них висят на волоске. Чем дольше я наблюдаю за Крестовым походом, тем больше нахожу уязвимых мест. Трещинки могут разрастись в раскол, и поэтому я хочу уже сейчас обзавестись союзниками.

Таргутай явно забеспокоился.

— Понимаю ваше желание, — произнес он. — Возможно, мы дадим вашему брату пищу для размышлений. Правда, я еще не встречал Хоруса и не слышал о его воззрениях.

— Представь, что ему известно о псайкерах. Кроме пережитков Долгой Ночи — только назидания моего брата Магнуса, которые утомляют даже меня. Существуют серьезные опасности, о которых и рассуждают на Терре. Надо принять ответные меры, показать лучшую сторону дара.

Есугэй задумался на минуту, потом склонил голову:

— Не знаю, почему я противлюсь вашему решению. Это недостойно. Вы правы, нам нельзя оставаться в изоляции.

— Чутье всегда подсказывало мне то же, что и тебе, Таргутай, — отозвался Каган. — Пусть все прочие ссорятся и спорят за внимание Отца, нам такое не нужно. Но я видел, куда движется главная дискуссия. Я говорил с Магнусом и другими, узнавал их мнения. Если мы ничего не сделаем, если позволим самым громким голосам взять верх, то нас принудят отказаться от погодной магии.

— Они не смогут заставить нас, — возразил нойон-хан.

— Сейчас, разумеется, нет, — сказал Джагатай. — Мы пока еще нужны им. Но однажды война закончится, и что тогда?

Примарх умолк. Над равниной шумел ветер, гонящий на запад последние клочки высоких облаков.

— Хасик, тебе необходимо присоединиться к ним, — вновь заговорил Каган. — Поучись у них, выясни их образ мыслей. Чтобы познать суть воина, надо сразиться с ним плечом к плечу, так сделай же это ради меня. О том же самом я попрошу Гияхуня.

Нойон-хан поклонился.

— А меня? — уточнил Есугэй.

Хан улыбнулся:

— Тебя, грозовой пророк, я собираюсь отправить на другую планету.

— Как интригующе. Что ж, любое ваше повеление будет исполнено.

— Но ведь на самом деле я не повелеваю вами, верно? — произнес Джагатай. Хотя его лицо выглядело таким же суровым, как и всегда, на нем читалось меньше забот, чем во время пребывания на Терре, Хоаде или в любом из миров, разоренных позже. — Мы же сердце всего: я, вы оба, Са, Гияхунь. По справедливости, мы должны были погибнуть еще много лет назад, однако потом случилось все это, и мы объединились во что — то неразрывное.

— Ничто не вечно.

— Ты всегда так говоришь. Но то, что нас, как и в прошлом, связывают узы братства, чего — то да стоит. Интересно, входит ли это в замысел Отца или удивляет Его, как и меня… Мне всегда казалось, что подобные темы чужды Ему, но опасность в том, что Его весьма легко недооценить.

Каган наконец перевел взгляд с небес на колышущуюся под ветром степь. После дождя в воздухе пахло чем- то сладким.

— Так или иначе, вечность от нас еще далеко. Пока это не изменилось, мы обязаны научиться по-настоящему радоваться жизни.