Бранвин вышла за Кираном, осторожно скрипнув дверью и пропустив яркий луч света из зала на лестницу, где он сидел на ступенях, повесив голову и сжав руками колени, как сидел бы ребенок.

– Мой господин, – робко сказала она. – Киран, любовь моя.

Ее голос звучал так мягко и непривычно, что он вздрогнул, услышав его издалека, куда забрел и потерялся во мгле. Голос Бранвин тоже имел свою власть, совсем другую, и он должен был откликнуться и вернуться назад, когда она стояла так на коленях и с такой тревогой призывала его имя. Он растревожил ее, он не должен был ее волновать. Киран ощущал тепло ее рук, прижимавших его ладони к нежным губам. Ее глаза пытливо всматривались в него, лицо наполовину было в тени, его тени, которую он отбрасывал из-за горевшего сзади факела. Это был его зал, его лестница, его трепещущий свет, и это слепящее марево шло из его трапезной, сиявшей огнями и пропитанной ароматами пищи. Оттуда доносились просящие голоса его детей: «Папа куда-то ушел? Что с ним? Отпусти меня, Барк!» и чей-то ответ: «Тихо! Успокойся, юный господин».

– Киран, – промолвила Бранвин и, угадав, взглянула туда, где у него саднило – на горло. Она протянула руку и коснулась его, взяла камень своими пальцами, и Киран метнулся, охваченный одновременно ужасом, любовью и страхом. Он вскрикнул, или то была она, и рухнул в ее объятия, цепляясь за нее, как утопающий. Послышались звуки шагов и крик из трапезной, и свет затопил их обоих, хлынув через настежь распахнутые двери.

– Господин, – зазвучал низкий голос Барка, – моя госпожа… – И маленькая тень метнулась вперед с высоким пронзительным криком. – Постойте, – промолвил Барк, но дети уже бросились к ним, и Киран ухватился одной рукой за Келли, другой – за Мев и ощутил их любовь, как глоток свежей воды, в то время как любовь Бранвин была вином: ее благоухала, их была чиста; он ощутил их души – они были как осенняя паутина, как ветер, несущий аромат цветущих лилий.

– Киран, – прошептала Бранвин. И грянул гром; но он звучал за стенами. Он лишился чувств, ощущая только, как она пытается удержать его руками. Переплетя свои пальцы с ее, он добрался до камня в ее руке и запрятал его за воротник. И комната вновь прояснилась перед ним, так что он смог сделать вид, что с ним все в порядке, и взглянуть в ее глаза, а потом посмотреть на Мев и Келли. Они словно светились – но то был свет, падавший на них сзади, из трапезной. Он глубоко вздохнул и поднялся на ноги, лишь на мгновение оперевшись на Бранвин.

– Со мной все в порядке, – промолвил он и оглядел собравшихся. – Я заснул на мгновение. Так Бранвин меня и нашла. – Он взглянул на детей, обнял их и вернулся в трапезную – к яркому свету, сладкому запаху веток и остаткам пира. Здесь его дожидались другие – Леннон-арфист, Шихан, Мурна, Роан, встревоженные и верные ему люди. Он оглядел их. Он понял, что прошло немало времени и он сильно напугал их, и больше всех своих детей, которые непривычно притихли и льнули к родителям. И Бранвин, Бранвин – он ощущал ее присутствие за своей спиной, как ощущают кровоточащую рану.

– Наша гостья ушла, – произнес Киран. – Она пожелала нам всем добра и побеседовала со мной немного о таких вещах… о таких… которые свидетельствуют о ее расположении. Нам не следует ждать от нее ничего дурного, никогда. Потом я присел, задумавшись над услышанным. А теперь ступайте по постелям. И храните молчание о происшедшем в этом зале, даже самые младшие из нас. – Он взглянул на своих детей – сначала на сына, потом на дочь. – Храните молчание.

– Да, господин, – еле слышно промолвил Келли.

– Да, – шепотом сказала Мев.

– Ступайте с Мурной.

И больше дети не промолвили ни слова. Они обняли его – сначала один, потом другая, и Киран нагнулся к ним поближе и почувствовал хрупкость их рук по сравнению с собственными и тепло их тел, словно живые обнимали мертвого, но ни один из них не отшатнулся. Мурна взяла их и повела в молчании наверх.

– Ступайте, – сказал он остальным. И Леннон склонился, чтобы взять свою арфу, а Донал и Ризи нагнулись за плащами, повинуясь ему, и лишь Барк стоял неподвижно и смотрел на него.

– Ступайте, – повторил Киран.

– Моя госпожа? – переспросил Барк, готовый ослушаться, если Бранвин скажет иначе. В этом непослушании были любовь и преданность. Ризи, а за ним Донал подошли и замерли с Барком, предчувствуя дальнейшее, остановились и другие.

– Ступайте, – тихо промолвила Бранвин. – Только… Барк, не ляжешь ли спать у двери сегодня?

– Да, – откликнулся Барк.

– В этом нет нужды, – заметил Киран, но почувствовал, что Барк не намерен прислушиваться к его мнению в этом вопросе. Они сами назначили себя его телохранителями: его жена и самый верный друг. И ему показалось, что это как детское объятие – беспомощное, но теплое. Барк ушел последним; и возможно, он не один останется на страже. Донал и Ризи, они, наверно, будут сменять его. У Бранвин было много союзников.

Дверь закрылась. И шаги их замерли на лестницах в глубине замка. Киран с Бранвин остались одни.

– Ты всех их подкупила? – спросил он с легким смешком и поцеловал ее в лоб. – Ступай ложись и ты, ступай и отдохни.

– Пойдем со мной.

– Мне не по себе. – И дрожь пробежала по его спине, как от сквозняка из двери. На улице рокотал гром, и дождь бил по крыше. – Сегодня я – негодный муж. Может, ты хочешь посидеть со мной у очага?

Она была готова. Он отодвинул большую скамью от стола с остатками пиршества, установил ее перед гаснущим огнем и усадил Бранвин, обняв ее за плечи. Долго она ни о чем не спрашивала его, но Кирану были известны все ее вопросы и упреки, ибо никто в Кер Велле не был так знаком с этим камнем, как она. Сны накатывали на него, и он сопротивлялся им, должен был сопротивляться, пока рядом была Бранвин. Мгла угрожающе подступала все ближе, и он испытывал свои силы, отгоняя ее, и пока их хватало.

– То, что она сказала, не слишком утешительно, Бранвин, – начал он наконец, прервав долгое молчание. – Но этот… этот дар – будь он у меня сегодня, беда бы близко не подошла к Мев и Келли; и никакая опасность без моего ведома не будет грозить Кер Веллу – а потому он должен быть у меня. И пока мне придется носить его при себе. – Он не мог заставить себя рассказать жене обо всех своих подозрениях и сомнениях, о том, что пришел конец его удаче и счастью Кер Велла, и многому другому. – Не думаю, что он понадобится мне, я буду всего лишь хранить его – так будет мудрее. Она может больше не вернуться. Но если все же она захочет оказать нам помощь, то камень сделает это возможным, сейчас это залог нашей безопасности.

– Какая безопасность с этой вещью! – воскликнула Бранвин и, схватив Кирана за руки, заглянула ему в глаза, словно только того и ждала. – О, позволь я стану носить его вместо тебя.

И на мгновение он струсил, подумав лишь о том, что он будет свободен, и только потом осознал, что это предлагает ему Бранвин, хрупкая Бранвин, которая слышала пение леса в ураган и которой снились кошмары, что она потерялась в лесу.

– Нет, любовь моя, – ответил он.

– Ты жалеешь для меня камень, защиту, даваемую им? – спросила она, непоколебимая в своих доводах и гораздо более хитрая, чем он, особенно сейчас, когда мысли его путались. – Не хочешь поделиться его дарами?

Он беспомощно смотрел на нее, лишенный всех аргументов.

– Значит, в нем нет защиты, – промолвила она.

– Если меня призовет мой король и велит мне взять меч, неужто ты станешь удерживать меня? Нет.

– Если тебя призовет король, – ответила Бранвин, – я буду знать, что это сладкая западня.

Ее коварство потрясло его. Он подарил ей детей и спал с ней бок о бок двадцать два года. И никогда он не слышал от Бранвин подобных слов. И теперь они смутили его, разрушив все его доводы.

– Я имел в виду не короля, – промолвил Киран.

– Значит, ее.

– И если она призовет меня, у меня тоже не будет выбора, – упорно продолжал он, чувствуя, как холодным пламенем горит у его сердца камень. – Бранвин, идет война, о которой мы пока ничего не знаем, и я могу помочь лишь одним – храня этот камень. Идет война. – И он увидел знамена и драконов в языках пламени, падающие стены, подобные рассыпающимся углям, и серебряный дождь стрел под эльфийским солнцем…

Лиэслиа!

Пробежавшая дрожь изумила его. Киран ощутил на своей шее пальцы жены, почувствовал, как она расстегнула цепь и сняла ее, и, снова вздрогнув, он ухватился за продолговатый камень, который был уже в ее руках. И вместе с камнем он сжал ее пальцы, запутавшиеся в цепочке.

– Она – невежливая гостья, – слабо прошелестела Бранвин. – Она дала подарки нашим детям, дала тебе, а мне – ничего, для меня у нее не нашлось ничего.

Но он смотрел дальше слов, в самую суть, и видел страх в глазах Бранвин. Возможно, из-за камня, который они оба сжимали в руках. Но Киран видел больше, и это видение жгло ему душу, ибо он ощущал различие между ее кровью и своей; и то, что Мев и Келли были его детьми, ибо Арафель принесла им дары, ничего не подарив Бранвин. Арафели было нечего дать Бранвин. И Бранвин это знала не хуже, чем он.

Упало последнее полено, рассыпавшись искрами, и вместе с ним что-то оборвалось в сердце Кирана, как сокрушительное падение на грани сна, как приснившаяся стремнина, только сном тем была их жизнь, их мир и покой, их вера в то, что и за гранью смерти они будут вместе.

Теперь же, пока он носит камень, ни смерть, ни время не властны над ним. И Бранвин знала это. Он сможет лишь растаять, но не умереть. Вот что вернула ему Арафель – власть, которой он когда-то обладал и которую отдал Элду, ибо знал, к чему она его приведет. Он мог навсегда вернуться в Элд, а Бранвин не могла.

Киран уже ощущал холодок, исходящий от камня, который нес с собой лишь сухую и равнодушную эльфийскую любовь, заставляя человеческий мир выглядеть грубым и аляповатым. Он обещал такие ужасы и неземные красоты, которые разделят их с женой навеки.

– Бранвин, – произнес он ее имя как заклинание. – Бранвин, Бранвин. – Имена, произнесенные трижды, имели свою власть. Он молил, чтобы ее тепло и любовь удержали его. Он не хотел соскальзывать в грезы. – Будь со мной, Бранвин.

И она обняла его. Киран уронил голову ей на плечо, безвольно опустив руку со спасенным камнем к себе на колени – большой, высокий человек, ибо все сыновья и дочери Кер Донна были высоки, в отличие от родни Бранвин. И человеческая дочь держала в объятиях кровного брата эльфов, воина, которого страшился сам король, с чьим мечом печально были знакомы и Брадхит, и Боглах, и она баюкала его, как дитя.

Так он поспал немного и проснулся, и обнял теперь ее, прижав ее светлую головку к своему сердцу.

Огонь погас, и свечи трепетали, лишь угли подмигивали в темном очаге, камни которого ненадолго были оставлены остывать.

Киран окинул внутренним взором свои пределы – пространство, словно свиток, развернулось перед ним – и с одной стороны были туман и мгла; а с другой – занимался обычный рассвет, и дождь перешел в морось, усеявшую каплями листья деревьев. И такую власть давал ему камень. И казалось, опасностей было меньше, чем несколько часов тому назад. Присутствие Арафели он ощущал лишь смутно. Ее время текло иначе, и этот длинный вечер был для нее лишь мгновением, неотделимым от намерения, движения и их общей земли, что стала так беспокойна.

«Лиэслиа», – звал он, пытаясь вновь пересечь пролив, как это удавалось ему однажды, но камень молчал. Киран подозревал, что такова была воля Арафели, что, преподнося этот дар, она зачаровала его, успокоив его нрав. Он не мог поверить в ее коварство. Зачем ей было обманывать его: Киран слишком многим был ей обязан. Так что он верил ей безоговорочно.

«Лиэслиа». Но между ним и образом, что когда-то хранил камень, как будто опустилась завеса, словно весь Элд был объят мглой, отделявшей от него море.

Киран снова заснул, держа в руках спутавшуюся цепь, и сны его были серы и мрачны.

Но в этой мгле на мертвом пне у медленной реки восседала истинная тьма, как сгусток ночи, ибо то Смерть отдыхала после своей охоты. Ее лошадь и псы бродили поблизости, шурша листвой.

– Тебе нечего бояться, – промолвила Смерть. – У тебя же есть камень.

Но все равно он испугался. Это была не первая их встреча, не впервые он видел этот бесформенный мрак под капюшоном и внутренне содрогался от мысли, что ему удастся разглядеть, что там внутри.

– Она попросила меня надеть его, – сказал Киран. – Ты не знаешь почему?

– Она не делится со мной своими тайнами. Похоже, она доверяет их лишь людям. Но тогда… – тень шевельнулась, словно взмахнув рукой, – тогда ты мог бы пригласить меня к себе.

– Когда-нибудь, – ответил он, ощутив холодный ветер, чье дыхание доносилось из третьего, жуткого Элда. – Но не сейчас. Я хотел спросить тебя – что мне делать? Уверен, ты дашь мне какой-нибудь совет, моя госпожа.

– О нет, я не твоя госпожа. Я госпожа лишь тех, кого ты любишь.

– Сжалься. Разве мы не были соратниками и разве не союзники мы до сих пор? Ты ненавидела меня за то, что я тебя однажды обманул. Но прошу тебя. Я знаю, к кому еще обратиться, и я не горд. Мой люд – мои друзья, моя семья, они нужны мне. Я сделаю все, что ты попросишь. Но только не подходи к Кер Веллу.

Она долго молчала.

– Ты, кажется, считаешь, что я добра.

– Возможно. Иногда.

– Дай мне свою руку. Осмелишься ли?

И из тьмы к нему протянулось подобие руки. Все в Киране восстало против этого, но он, не думая и не обращая внимания на холод, прикоснулся к пальцам столь черным, словно они были отрезаны от мира, и от этого прикосновения рука его занемела, хоть и не совсем. Пальцы Смерти скользнули до его локтя, словно рука Кирана была обнаженной, и боль метнулась по его телу туда, где была старая рана, которой не суждено было зажить до конца. Псы Дикой Охоты нанесли ее давным-давно. Он снова почувствовал, как они оторвали от него кусок плоти и, верно, пожрали его. И эта его часть уже навсегда принадлежала Смерти.

Рука Смерти поползла дальше, и черный плащ объял его. Очень нежно госпожа Смерть обняла его, и Киран ответил ей объятием, словно она была ему сестрой, и руки его обхватили жгучее, как лед, тело. Может, она хотела посмеяться над ним, но на него снизошел покой, покинувший его, лишь когда Смерть отстранилась и отдала его снова в жертву ветру.

– Ты отважен, – промолвила Смерть, и голос ее был мягок и задумчив. – Редко кто решается на такое, даже среди самых отчаянных смельчаков. А все из гордыни, не так ли? Если я попрошу отдать твою гордость, чтобы спасти Кер Велл?

Киран неловко опустился на колени – сначала подогнув одно, потом другое – он забыл, как это делается, уже десять лет лишенный права лицезреть короля. Он почувствовал, как краска стыда залила его, и поднял голову.

– И ее тоже, – промолвил он.

Но Смерть уже ушла, оставив лишь круговерть в тумане.

– Госпожа, – позвал он, поднимаясь на ноги. Он был готов к ее насмешкам, к тому, что его надежды будут жестоко обмануты. – Госпожа Смерть!

В третий раз он не осмелился ее окликнуть и проснулся в объятиях Бранвин во тьме собственной комнаты.

Дети поздно спустились утром, но вид у них был невыспавшийся и изможденный. Они бесшумно вбежали в зал, и за ними поспешила Мурна. Светлые волосы Мев были распущены, и лица обоих раскраснелись от усердного мытья, но все равно проступала бледность, и глаза их были огромными и тревожными – совсем не похожими на те, что были у его детей.

И Бранвин, оставив завтрак, поднялась, чтобы приласкать их, и хотела сама заплести волосы Мев, но та увернулась от ее рук, дети подбежали к Кирану, нежно касаясь его руками, словно опасаясь причинить ему боль. «Рассмейтесь, – мысленно просил он их. – Или хотя бы улыбнитесь мне и больше не смотрите так». Но они не вняли. За один лишь день они научились страху и сомнениям и узнали, что их родители не всесильны и могут не суметь всегда защитить их; дети узнали беспомощность взрослых. И все это отражалось в их взглядах, в прикосновениях их рук.

Но Киран взял маленькие ручки Мев в свои огромные ладони и поцеловал их, и улыбнулся ей, пытаясь вернуть ей уверенность, если не невинность. Он опустил руки на плечи Келли и почувствовал, как нежны его кости, пока слишком хрупкие для любого груза.

– Вы что, решили, что я исчезну вместе с луной? – промолвил он, целясь в самую середину их страхов. – В том, что случилось, нет ничего реального, и в то же время именно это и реально… Понятно ли вам? Есть люди и существует Элд – и они реальны, когда не смешиваются вместе; но когда сны приходят в трапезную и садятся за стол и оставляют дары в ваших руках, это все запутывает. Ваша мать понимает это. Возможно, Барк понимает, а может, и нет. А ты, Мурна? Нет. Не до конца. Сны тают. Разве что этот прошел не бесследно. Ваши подарки при вас?

– Наверху, – ответил Келли. Но Мев, у которой были карманы, достала свой, осторожно разгибая пальцы, словно в руке у нее был пойманный мотылек. На дрожащей детской ладони лист сиял серебром, не померкнув ни в чем.

– И так всегда вы должны поступать, как она велела, держа их постоянно при себе, – промолвил он.

– Они странные.

– Как и мой. – Киран достал камень и прикрыл его ладонью, не давая Мев прикоснуться – неторопливое, отчаянное движение, от которого забилось его сердце, но он нежно улыбнулся своей дочери. – К таким вещам нельзя прикасаться другим. Их надо хранить в тайне и беречь. Вам что-нибудь снилось этой ночью?

– Лес, – помолчав, ответил Келли.

– В нем было хорошо?

– В моем, по-моему, да, – сказала Мев.

– Вот и славно. – Он поцеловал ее в лоб и прикрыл ей ладонь, на которой покоился лист. Неприятная мысль пришла Кирану в голову, и он заглянул девочке в глаза. – И когда вы блуждаете в своих снах, держите его при себе. Никогда не оставляйте его. И имя, произнесенное трижды, вызовет вам любое существо. Но будьте осторожны с тем, кого призываете, подумайте – сумеете ли вы отослать его обратно? Слышите меня? Понимаете? Вы должны суметь отослать его прочь.

И, к его огорчению, дети посмотрели на него вполне понимающими глазами. Слова отца каким-то образом перекликались с тем, что они уже знали, и они соглашались с молчаливым пониманием.

– Мое имя вы можете называть всегда, – промолвил он. – И я приду. Я тут же явлюсь. Обещаю. Идите завтракать. Сегодня вы можете сесть с нами за стол, хотите?

Они, конечно, хотели. И глаза их слегка заискрились. И, кинувшись к своим местам, они снова напомнили ему прежних детей. Киран посмотрел мимо них на Бранвин, моля о прощении за все то, что отныне их разделяло; но та с материнской заботой занялась волосами Мев и поправила воротник Келли, и отдала распоряжения Мурне – куда детям можно ходить и как за ними нужно приглядывать.

– Мама… – пристыженно и недовольно протянул Келли.

– А чего вы хотели? – спросил Киран. – По-моему, за вчерашний день для двух юнцов вы ушли достаточно далеко и немало повидали. Давайте немного отдохнем сегодня, ваша мать заслужила отдых, разве нет? А в следующий раз, когда я поеду по западной дороге, вы сможете проделать со мной часть пути. И Ризи будет сопровождать вас.

– Когда? – вертясь на месте, спросила Мев, и глаза у нее снова стали восторженно детскими.

– Через день или вскоре. Только если ничем не огорчите свою мать.

– Мев – моя дочь, – произнесла Бранвин, – а не твой сын, чтобы выезжать с вооруженными всадниками.

Это было больно. Лицо у Мев стало тусклым и обиженным. Это была такая рана, какую могли нанести лишь близкие люди, Киран отчетливо почувствовал это благодаря камню. Но Бранвин ничего не замечала, а если и замечала, то облеклась, как в плащ, в свой здравый смысл и принялась разливать сидр – золотистая жидкость, благоухающая яблоками, брызгаясь, лилась в серебряные чаши. И Бранвин всецело была поглощена лишь этим. В таких изысканных мелочах сказывалась ее обида.

– Я обещал, – непререкаемо сказал Киран.

Бранвин пожала плечами, нанося и ему обиду, но это он еще мог допустить. Он и его дети – они заслужили эти обиды, будучи тем, кем они были. Киран никогда не стремился ранить в ответ, но оставался собой, и этого было достаточно. Как и Мев, даже будучи послушной дочерью. И тут он понял, что должен защищать их как отец, ибо они произошли от него, хоть Бранвин и выносила их. Киран вспомнил Кер Донн и своих родных, и брата Донкада, разлученного с ним, и своего отца, умершего в его отсутствие. Только такое место, как Кер Велл, смогло принять его как своего, ибо само было близко к Элду и привыкло к нему за долгие века; только в Кер Велле могли улыбками встречать двух подобных детей, предоставляя им стены для укрытия и валуны для лазанья и игр. Он не сможет выдать дочь свою замуж, отправив в чужой замок, чтобы завяло и засохло все, что в ней было… – если вообще сыщется жених ей, дочери Кирана Калана. И ни король, ни другой господин никогда не выберет его сына в союзники. Обычные, свойственные всем надежды трещали и рушились перед ним. Он протянул руку через стол и положил ее рядом с ладошкой Мев.

Бранвин сделала вид, что не замечает этого, поглощенная своей обидой. Но он любил ее и знал, что любим. Когда ей делали больно, она била наотмашь и считала, что права. И все же, когда мир угрожал одному из них, в Бранвин просыпалось железо. Киран знал и это, хотя об этом не догадывалась сама Бранвин, привыкнув полагаться на него; но сейчас все было иначе. Сейчас все зависело от нее, или его унесет приливом. Ведь в темноте с Кираном оставалась она, когда никто не знал, как к нему подступиться.

– Ешь свой завтрак, – промолвила Бранвин.

Когда он вышел на стену на дневной свет, Барк искоса посмотрел на него. Но Киран намерен был пройтись, ощутить солнечное тепло, услышать звуки голосов во дворе и смех детей, игравших в салки вокруг опор. Он вдыхал запахи сена и конюшни, масла и дыма, аромат пекущегося хлеба – все, чем благоухал Кер Велл. Все это радовало его нынче утром и было вдвойне дорогим после прошедшей ночи. Зеленые и коричневые краски широко раскинувшихся земель, небо – все было ослепительно ярким. Стяг над воротами хлопал, полощась на ветру. Серый камень был покрыт зелеными и белыми пятнами лишайника. Холмы устилала золотистая россыпь цветов. От этого зрелища кружилась голова. Все это было рядом с ним всегда. Киран попытался вернуться в памяти к самым мрачным смертным вещам, но каждая из них окрашивалась яркими цветами в его воспоминаниях: как Дун-на-Хейвин утром, когда туман лежал вокруг деревьев в жемчужинах росы и из него щетинился лес копий, а молния выхватывала груды трупов, лежащих, словно чучела, словно вывалившиеся из повозки мешки на измочаленной земле, – и, сколько видел глаз, вся долина была покрыта ими, а под ногами жизнь сияла рубиновым вином во впадинах среди серого марева. А в сумерки к кострам слетелись тысячи мотыльков – в безумном трепетании они бросались в пламя, и крылья их искрами рассыпались во мгле. И сердцем ужаса был сам Дун-на-Хейвин, а эти мелкие подробности лишь добавлялись к тому, что было в нем, как тишина, непоколебимая и нерушимая тишина после грома сечи, как сам запах воздуха. И даже с обожженными крыльями мотыльки продолжали лететь, вожделея, к золотому свету. Даже смерть обладала своими красками. Да, он бывал в страшных местах, где не было успокоения и негде было укрыться ни взору, ни уму. Мотыльки с обоженными крыльями, ослепленные своей страстью, будто пророчили что-то.

– Мой господин? – Барк подошел к нему сзади, а может, уже стоял какое-то время за его спиной. Киран повернулся к этому великану, чьи волосы полыхали, как пламя, а сам он казался воплощением спокойной силы – широкие плечи, сильные руки, способные на все… и ни на что сегодня утром: они свисали безвольно, без оружия, и открытое лицо выражало недоумение. Массивная голова таила недюжинный ум; но сейчас любовь и нежность струились из его глаз. Господин Кер Велла растерянно моргнул и содрогнулся от такого зрелища – или Барку лишь показалось так.

– Господин?

– Со мною все в порядке сегодня утром. – Киран глубоко вздохнул и снова повернулся к свету, к полям, к холмам. – Солнце светит ярко. Хороший день.

– Да. – Барк встал рядом и, облокотившись на амбразуру стены, тоже посмотрел вперед. Солнце блеснуло на его золотом браслете, выбелило шрамы на сильных руках и заиграло в золотисто-рыжих волосах, покрывавших их. Но его бородатое лицо все еще хмурилось в ворохе развевавшихся волос.

– Ты спал, господин?

– Кое-как. Но все же, верно, больше, чем ты. Не надо больше сторожить мою дверь. Сегодня ложись в собственную постель.

Барк, скосив глаза, посмотрел на него.

– В собственную постель, – повторил Киран.

Барк кивнул, ничем другим не проявив своего согласия.

– Вчерашний вечер мы провели в необычной компании, – заговорил Киран. – Это беспокоит тебя?

Барк долго молчал, глядя вперед через стену.

– Ну, я увидел эльфа, – промолвил Барк. – А это уже кое-что.

– И не впервые, – заметил Киран.

– Так говорят. – И Барк еще больше нахмурился. – Но то, что я видел вчера… я не уверен. Это как с войной. Юноши задают вопросы тем, кто был тогда на поле сражения, но старые воины не могут сказать точно, что они видели. А когда пытаются, то каждый раз получается новое. Как люди, увидевшие привидение, – они стараются рассказать об этом, но не могут прийти к общему мнению и сомневаются даже в собственных воспоминаниях. – Барк посмотрел на Кирана. – Вчера вечером было так же, господин. Вот так.

– Но ты все равно запомнишь. Оно будет возвращаться время от времени, чаще всего по ночам.

– Но то, что было на войне, померкло.

– Когда Элд проявляется при свете дня, это всегда кажется неправдой. Иное дело в лесах, в тени.

– Всякий раз, как я оказываюсь там, я готов ко всему, – промолвил Барк.

– Однажды ты следовал за ней.

И снова повисла тишина.

– Ты говоришь, что было так. Господин, как умер мой отец?

– И ты сейчас спрашиваешь об этом? После стольких лет?

Барк неловко пожал плечами.

– Я никогда не сомневался в нем, не сомневаюсь и сейчас. Но ты был с ним. Я не был.

– Он был у меня за спиной – я не видел, как это произошло. Но время от времени я замечал его в бою. И он был лучшим в тот день из всех, кто выехал на защиту Кер Велла.

– И все же он был за тобой.

– Было непросто идти теми путями, которыми следовал я. Да ты и сам знаешь. Ты был среди тех, кто следовал за ней в тот день.

– Так говорят, – промолвил Барк, и голос его прервался. – Мы сражались у речных стремнин – нас вел король, и Кер Велл был в двадцати милях от нас. Мы никогда бы не смогли преодолеть такой путь, будучи настолько изможденными. Но какая-то тьма опустилась на нас, словно утро и не наступало. И в этой тьме был свет или знамя – я принял его за знамя. Огни, которые мерцают в лесу и указывают путь потерявшимся: те принимают их за кого-то, кто тоже блуждает в темноте, идут за ними, а огни выводят их. Это было очень похоже – сияние во мгле. Я принял его за короля или за его знамя… А может, то был всадник. Да, то был свет, и он горел так ясно в этой тьме, что, кто бы ни увидел его, тотчас шел за ним – и человек, и все другие твари. Но цокота копыт не было слышно, или он доносился очень приглушенно. И словно кто-то звал издали… Потом все осветилось, и снова вокруг нас кипела битва, ничем не отличавшаяся от той, что мы вели у стремнины… Но мы были уже в другом месте, или и вправду сражение уже растянулось на двадцать миль.

– Она вас провела иными путями. Железо не может войти в ее владения, так что одним богам известно, какой тропой она провела вас в тот раз. – Однако и Кирану было известно это, и он похолодел, подумав об этом вторжении во владения Смерти, чуждые Ши и всякому живому человеку.

– Перед нами был свет. Вот и все, что я видел.

– Ну и хорошо. – Киран почувствовал, как похолодел камень на его шее, словно лед, словно невыносимый груз. Все вокруг вновь подернулось дымкой. Он услышал храп и топот копыт скакуна Охотницы, а потом, моргнув, снова оказался на стене среди многоцветья людского мира, и камни стены были теплыми и шершавыми под его ладонями. – О чем бишь я? А как ты видел меня в тот день?

– Как свет. Но рядом была и тень, или мне померещилось, но на твоем лице лежала тень. Но, господин, это чувство не сравнить ни с чем. Стояла такая тишина, такое страшное безмолвие, как если замереть в лесу или в каком-нибудь глухом и древнем месте, где ничего не движется… – Руки Барка покрылись гусиной кожей. Он не привык беседовать об этом. Его передернуло, и, чтобы скрыть свою дрожь, он рассмеялся, облокотившись на стену. Но смех его быстро замер. – Господин, вчера вечером все было точно так же. Даже несмотря на вино.

– Барк, что люди говорят обо мне? Сейчас. Повсюду. Скажи мне правду, даже если она горька. Что они думают обо мне – крестьяне, ткачи, стража? Что я за господин?

Барк замер, словно его пригвоздили к камню, словно то безмолвие, о котором он говорил только что, окутало их обоих.

– Господин, я – твой человек. И все это знают. Что станут они говорить мне? Но у меня есть родня в деревне – близкие матери. Они приходятся родней и Доналу. А в оружейной тебя ругают иногда, как люди ругают тяжелую работу, но, господин, они верны тебе. И говорят, что ты обладаешь Видением. А крестьяне говорят, что земля никогда еще так хорошо не плодоносила и что после войны ее словно зачаровали. И они выставляют плошки с молоком, чего раньше никогда не делали, как говорят старухи, но это надо для того, чтобы удержать волшебные народцы на своей стороне. Чтобы они сражались за нас.

– Плошки с молоком. – Киран изумленно рассмеялся, отступил на шаг и вновь повернулся к Барку. – Да, я видел тех, кто любит молоко.

– Это мелкие твари, – заметил Барк с непререкаемым видом.

– К ним я не испытываю доверия, – рассмеялся Киран, ибо он напугал Барка. – Да. Кое-кому из них даже я не верю.

– А может, и напрасно, господин. Отец мой знавал таких.

– Значит, ему грозила опасность. Я не верю никому из мелкой нечисти. У нас тут всякие водятся. Русалки. Фиатас. Они ловят в свои сети не только мух. Они опасны.

– И все же, господин, поля процветают благодаря им. Земля выжигается ровно и каждый год приносит урожай, и нет зерна, что не давало бы всходов, и яблони растут, как сорняки. Все эти годы деревья плодоносят раньше срока, и дождь не льет на сенокос, а проливается лишь в посевную. Там, где были черные пожарища, уж через год скот и лошади ходят по колено в траве. Хочешь знать, что говорят крестьяне, господин? Что ты скор на суд, но справедлив, что от тебя ничего не скрыть, что стоит тебе взглянуть на человека, и он вспоминает обо всем сделанном им зле, даже если оно было лишь в его помыслах. Так два соседа, поспорившие в Банберне, предпочли уладить все между собой и не идти в суд: соседи рассказали, что им стало стыдно за все совершенные за жизнь проступки. Вот что говорят. Говорят, что лошадь не охромеет, пересекая твои владения, а корова принесет двойню; что молния разворачивается в небе и поражает Ан Бег, минуя твои владения… Если коротко – да, ты любим, господин. Неужто ты никогда не замечал этого?

Взгляд Кирана замутился, цвета поплыли. И легче ему почему-то стало смотреть вдаль, ибо камень пронзил его грудь жалом первозданной волшебной зелени.

– Господин? – спросил Барк.

Киран заплакал. Он не мог объяснить почему и лишь ощущал холод и одиночество, такое же страшное одиночество, как тогда, на поле перед воротами. Ему стало трудно дышать, словно он прощался навеки с кем-то любимым, такой пронзительной была эта боль.

– Это все сказки. Трава всегда растет.

– И все же, – ответил Барк. – Это правда.

Киран задрожал от безысходности:

– Во мне течет кровь Ши. Об этом говорят?

– О да. И об этом тоже.

– Они догадливы. – Киран скрестил на груди руки. – Ты – моя правая рука, Барк. И не страшит тебя быть правой рукой Ши?

– То же было с моим отцом, – ответил Барк.

Киран удивленно взглянул на него.

– Он многое рассказывал мне, – продолжал Барк. – Разве ты не знал? Он служил Кервалену, а тому тоже сопутствовала удача, и он обладал Видением. Спроси у Ризи. В горах о нем рассказывают много разного.

– Присматривай за Мев и Келли, – хрипло промолвил Киран. – Передай Ризи и Доналу – пускай следят за каждым их шагом. Постоянно.

– И это предупреждение Ши… господин, в жизни всегда полно опасностей. Или сейчас их стало больше, чем обычно?

Киран вымученно засмеялся.

– Возможно, нам и сопутствовала удача. Но в дальнейшем она будет зависеть только от нас самих. Не забудь поговорить с Ризи и Доналом. Скажи… скажи, что я полагаюсь в этом деле на них. – Смех оборвался. Он оглядел со стены свои владения, и краски их поблекли. Мгла опустилась на землю, и странный лес окружил его. Повсюду – к северу и западу – лежала тень, а к югу и востоку он ничего не видел.

«Лиэслиа!» – воскликнула душа Кирана. Но лишь эхо откликнулось ему да поступь лошади, приглушенный звук копыт. Тени сгущались, мешая ему что-либо различить, и, завихряясь, окутывали холмы.

– Ризи и Донал не подведут тебя, – ответил Барк, не видевший того, что омрачало Кирана. – И я тоже буду за ними присматривать.

– Будь добр. – Он взглянул на Барка, отвлекаясь от того, что предстало перед его взором. Нащупав крепкое плечо Барка, Киран оперся на него.

– Господин, – пробормотал Барк и поклонился. Киран пошел прочь. Ему не нужно было преклонение, он нуждался в дружбе, в братстве, в чем-то давным-давно потерянном. Но больше у него не было друзей, ни одного, кроме Бранвин, и даже между ними пролегла глубочайшая пропасть. Киран служил своему королю, у него был здравствующий брат – но никто не хотел его видеть. Он, как саваном, был окружен туманом.

Так вот как уходили эльфы, высший волшебный народ, Вина Ши. Грусть охватывала их, ибо они не подходили миру, и они начинали таять, с каждым поступком исчезая все больше. Смерть не могла прикоснуться к ним. Как к Лиэслиа, сердце которого он носил.

Такова была его участь. Киран был один, и лишь несколько ярких звездочек освещало его жизнь – Бранвин, Мев и Келли, да то, что он в уповании своем называл дружбой, страшась предательства; но слишком большие надежды он возлагал на все это. Он чувствовал, как горит камень на его груди: он был обречен видеть, пока носит его, а все, что он видел, было безрадостным и безнадежным.

Черные голые деревья, выглядывавшие из мглы, уступили место еще более странному пейзажу – абрисам холмов, залитых светом эльфийской луны. Воды реки здесь были чисты, Финела с легкостью перескочила их и ровной поступью пошла дальше. Здесь были изгороди из камня и жердей, аккуратные поля и пастбища, никогда не знавшие войны. У дальнего холма виднелся приземистый дом под раскидистым и сильным деревом; а рядом стояли амбар, сараи и прочие постройки, за которыми расстилался сад.

Это было жилище людей, но в то же время не совсем. Здесь была обитель беглецов, и Арафель поехала чуть тише: дуновение ветра на берегу реки, поросшем камышом. Финела шла теперь лишь со слабым рокотанием грома, словно шторм где-то вдалеке, который все замирал и замирал, пока и вовсе не прекратился, ибо Арафель шептала ей ласковые слова.

Эльфийская кобылица остановилась и, ступив в воду, склонила голову и попила, ибо эти воды чистого Аргиада она могла пить. Камыши шептались под ветром. Цапля с величавым спокойствием взирала на них со стороны, казалось, ничему не удивляясь. Вдалеке прокричала сова.

– Пойдем, – прошептала Арафель, Финела изящно и бесшумно тронулась дальше. И если кто проснулся в доме, подумав, что приближается гроза, теперь он снова улегся на подушку и решил, что то ему пригрезилось. Финела бесшумными шагами мерила расстояние – она скользила, как лунный свет, вдоль берегов и вдоль изгородей, слегка потряхивая головой, ибо странным ей казались и изгороди, и строения, и срубленный лес у самой кромки Элда.

Когда они подъехали к амбару, оттуда выглянули две лошади с дрожащими ноздрями и глазами темными, как ночь, – пегая кобыла и толстый пони, смертнорожденные. Они смотрели, не осмеливаясь выйти. На сеновале кто-то захлопал крыльями, и снова все замерло.

– Граги, – тихо позвала Арафель.

Внутри послышалось слабое движение.

– Граги.

И снова тишина.

– Ты хочешь рассердить меня, Граги?

Имя было произнесено в третий раз. Он должен был прийти. Между ногами пони и лошади метнулась косматая тень, ходячий стожок сена – коричневый человечек с глазами темнее тьмы.

– Слышу, – промолвил он. – Я слышу.

– Так я и думала. Неужто волнения в округе ускользнули от твоего внимания? Тебе так спокойно спится ночью?

Он сел на корточки, обхватив себя руками и вжав голову в плечи, словно хотел совсем спрятать ее. Он дрожал.

– Я все видел, Дина Ши. Я стерегу, о, я стерегу, чтобы охранять своих людей. Я пробегаю по холмам. И я там видел зло. Я припугнул его, и оно бежало.

– Так. – Это обрадовало Арафель, ибо каким бы маленьким и уродливым он ни был, его темные глаза светились пониманием. Она легко спустилась на землю и замерла, возвышаясь над ним, а потом, щадя его самолюбие, присела рядом с ним так, чтобы ему было удобно смотреть ей в глаза. – Я должна попросить тебя о тайной вещи, Граги.

– Попросить, – повторил он, отшатнувшись. – Она говорит «попросить». Дина Ши обитает в глубоком мраке, в далеких местах. О, оставь в покое моих людей, эльф. Пусть они спокойно живут.

– Ты мне не веришь, маленький Ши?

Он вздрогнул еще сильнее.

– Я люблю их. Я буду сражаться, я буду.

– И правда, ты будешь, – ответила она, положив руки на колени и прямо глядя в его темные глаза. – Теплое местечко ты устроил здесь. Все эти изгороди… А знаешь, я была в гостях у людей.

Глаза Граги расширились от изумления, и он покачал головой.

– В их зале, – сказала Арафель.

Это было уже слишком. Граги замигал – сомнение все больше охватывало его.

– Эльфу нравятся мои изгороди.

– Я не говорила, что они мне нравятся, Граги! Я сказала, что прощаю их.

– Ах! Вот она, Дина Ши.

Она поднялась. И Граги снова отшатнулся и нахмурился.

– Ты смел, – заметила она. – И смелости в тебе не по росту. Я так и думала. А потому пришла к тебе. Послушаешь?

– Дина Ши говорит, что хочет, а Граги обязан выслушать.

– Было время… – начала она и невольно умолкла, потом попробовала продолжить. – Граги, я умоляю тебя.

Волосы поползли вверх у Граги вместе с невидимыми бровями, открыв полные изумления глаза. Граги выпрямился и сжал колени руками.

– Пожалуйста, эльф, только не против моих людей.

– За холмами есть двое детей – очень умные дети, на редкость умны и добры. К тому же вежливые. Они понравятся тебе. И их земля – она не так хороша, как твоя, но для людей очень ухожена. Я видела, как по вечерам они выставляют молоко и лепешки. Учтивый народ, даже если никто не принимает их даров. А дети – ты их узнаешь при первом же взгляде. Ты ни с кем их не перепутаешь.

– Но у меня есть своя земля, Дина Ши, свой хутор и свои люди, о которых я забочусь…

– От тебя потребуется очень мало внимания, лишь время от времени. Я не говорю, что ты должен заботиться об их полях; но тени подступили к ним совсем близко. Если время от времени ты будешь обращать на них свой взор или уделять им внимание… Это очень учтивый народ. Они будут признательны тебе за работу – так я думаю, маленький Ши. А у меня есть свои дела. Но я знаю, что тени не станут шутить с тобой.

Граги наклонился вперед.

– Кто они тебе?

– Они мне дороги. Такие люди, как они, драгоценны. Я прошу, Граги. Вина Ши просит и надеется. Я знаю, что это не пустяк.

– Ты раскачала холмы, – укоризненно промолвило существо. – Ты выпустила их на волю. А теперь ты приходишь просить о помощи.

– Да.

Граги снова вздрогнул, глаза его закатились, и он застонал.

– Граги видит. О, я вижу, я вижу, я вижу тьму.

– Она близко, Граги?

Все его крошечное тело содрогнулось в конвульсии. Он забормотал, и постепенно это бормотание облеклось в слова.

Арафель вздрогнула и положила руку на шею Финеле.

– Я разгадала твою загадку. Лучше бы я этого не делала.

На мгновение, казалось, Граги лишился рассудка. Затем он начал приходить в чувство и, обхватив себя руками, снова принялся раскачиваться взад и вперед.

– Холодно, – жалобно проскулил он.

– Да, холодно. И в этом есть доля моей вины. Я отвечаю за это. И все же – уважишь ли ты мою просьбу, Граги?

Он поднялся, еле доставая Арафель до пояса, и посмотрел на нее снизу вверх, а когда она, ухватившись за гриву Финелы, взлетела той на спину, ему и вовсе пришлось задрать голову.

– Граги сделает, что сможет, – ответил он. – Я постараюсь. Я очень сильный.

– Маленький братишка, я не сомневаюсь в этом.

Глаза его блеснули.

– Я братишка?

– Братишка, – повторила она.

Он рассмеялся и побежал вприпрыжку вслед за лошадью, когда та тронулась с места. Но кобылица все ускоряла шаг, загрохотал гром, и Граги отстал, не обладая такой скоростью. Вспыхнула молния, и под ветром вздохнули деревья. Граги остался позади, где вскоре должна была разразиться гроза, где уже лепетал дождь и ворочался гром.

Арафель неслась земными путями, не осмеливаясь вступить в иной мир. Впереди, на севере, действительно сгущалась тьма, в которой не было видно ни звезд, ни облаков, лишь мрак и нарастающий холод.

Древними были эти холмы возле Донна, гораздо древнее людей. Там были скрыты темницы, но основания их поколебались, и то, что вырвалось на свободу и было однажды побеждено, лишь временно вернулось туда в поисках приюта.

Поистине сильные духи просыпались медленно, ибо более крепкие узы сковывали их, но кроме единственного светлого места тьма сгущалась повсюду, предвещая зло. И Арафель не собиралась слепо бросаться на нее; сначала все надо было разузнать – как далеко та распространилась, и что объяла, и чем вооружена. Какое-то время она могла бы скрываться в Элде, но однажды эта тьма явилась бы и туда.

«Бессердечным» назвал Граги их противника в своем полубезумном бормотании, и это было очень верным именем для того, с чем Арафель готовилась столкнуться. Столь же верным, как многие другие.