Увидев фотографию священника, Торн сразу же поехал в Лондон, судорожно перебирая в мозгу все, что могло по­мочь разобраться в этом деле. Катерина БЫЛА беременна, священник оказался прав. И теперь Торн уже не мог игнори­ровать остальные слова Тассоне. Он попытался припомнить их встречу в парке: имена, места, куда он должен был по­ехать по настоянию Тассоне. Он попытался успокоиться, вспомнить все недавние события: разговор с Катериной, ано­нимный телефонный звонок. «Прочитайте газеты»,—сказал знакомый голос, но Торн никак не мог припомнить, кто это мог быть. Кто вообще знал, что он был связан со священни­ком? Фотограф! Это был его голос! Габер Дженнингс!

Приехав в офис, Торн заперся в кабинете. Он соединился с секретаршей по селектору и попросил ее позвонить Джен­нингсу. Дженнингса не было дома. Она доложила об этом Торну и добавила, что звонила Катерина, но он решил перез­вонить ей попозже. Она захочет поговорить об аборте, а он еще не был готов ответить ей со всей определенностью.

«Он убьет его»,—вспомнил Торн слова священника. «Он убьет его, пока тот спит в утробе».

Торн быстро отыскал телефон Чарльза Гриера и объяс­нил ему, что им необходимо срочно увидеться.

...Визит Торна не удивил Гриера. Между беспокойством и отчаянием Катерины теперь почти не было границы, и до­ктор видел, что несколько раз она уже переступала эту черту. Страхи женщины росли, и он беспокоился, как бы Катерина не решилась на самоубийство.

— Никогда нельзя угадать, как далеко зайдут эти стра­хи,— сказал врач Торну в кабинете.—Но, честно говоря, я должен сознаться, что она готовит себя к серьезнейшему эмоциональному потрясению.

Торн напряженно сидел на жестком стуле, а молодой психиатр сильно затягивался табачным дымом, стараясь под­держать огонь в трубке, и расхаживал по комнате.

— Ей стало хуже? — спросил Торн дрожащим голосом.

— Скажем так —болезнь прогрессирует.

— Вы можете чем-нибудь помочь?

— Я вижу ее два раза в неделю и считаю, что ей нужны более частые консультации.

— Вы хотите сказать, что она сумасшедшая?

— Она живет в мире своих фантазий. Эти фантазии очень страшны, и она реагирует на этот кошмар.

— Что за фантазии? — спросил Торн.

Гриер помолчал, раздумывая, стоит ли все рассказывать или нет. Он тяжело опустился на стул и прямо взглянул в глаза Торна.

— Во-первых, она выдумала, что ее ребенок на самом де­ле не ее.

Эта фраза поразила Торна как гром среди ясного неба. Он застыл и ничего не мог ответить.

— Честно говоря, я рассматриваю это не как страх, а как желание. Она подсознательно хочет быть бездетной. Так я₍ это трактую. По крайней мере на эмоциональном уровне.

Торн сидел ошеломленный и продолжал молчать.

— Конечно, я не могу даже предположить, что ребенок для нее не имеет значения,—продолжал Гриер.—Наоборот, это единственное и самое важное для нее на свете! Но поче­му-то она считает, что ребенок — угроза для нее. Я не знаю, откуда именно идет этот страх, от чувства материнства, эмо­циональной привязанности или просто мыслей, что она не­полноценна. Что ей не справиться.

— Но она сама хотела ребенка,—выдавил наконец Торн.

— Ради вас.

- Нет...

— Подсознательно. Она старалась доказать, что достойна вас. А как это еще лучше доказать, чем родить вам ребенка?

Торн смотрел прямо перед собой, в глазах его горело от­чаяние.

— А теперь обнаруживается, что она не справляется с ре­альной жизнью,—продолжал Гриер.—И она пытается оты­скать причину, чтобы не считать себя неполноценной. Она выдумывает, что ребенок не ее, что ребенок —зло...

- ...Что?

— Что она не может полюбить его,—объяснил Гри­ер.—Потому ищет причину, отчего он недостоин ее любви.

— Катерина считает, что ребенок —зло?

Торн был потрясен, на лице его отражался страх.

— Сейчас ей необходимо это чувствовать,—объяснил Гриер.—Но дело и в том, что другой ребенок был бы для нее гибелью.

— Все же в каком смысле ребенок —зло?

— Это только ее фантазия. Так же, как и то, что этот ре­бенок не ее.

Торну стало трудно дышать, к горлу подступил комок.

— Не стоит отчаиваться,—ободрил его Гриер.

— Доктор...

- Да?

Торн не мог продолжать. Они оба сидели в тишине, смо­тря друг на друга через стол.

— Вы хотели что-то сказать? — спросил Гриер.

На лице доктора появилась озабоченность. Человек, си­девший перед ним, просто-напросто боялся говорить.

— Мистер Торн, с вами все в порядке?

— Мне страшно,—прошептал Торн.

— Конечно, вам страшно.

— Я хотел сказать... я боюсь.

— Это естественно.

— Что-то... ужасное происходит.

— Да. Но вы оба это переживете.

— Вы не понимаете...

— Понимаю.

- Нет.

— Поверьте мне, я все понимаю.

Почти плача, Торн схватился за голову руками.

— У вас тоже сильное переутомление, мистер Торн. Очевидно, более сильное, чем вы предполагаете.

— Я не знаю, что мне делать,—простонал Торн.

— Во-первых, вы должны согласиться на аборт.

Торн поднял глаза на Гриера.

— Нет,—сказал он.

— Если это исходит из ваших религиозных принципов...

— Нет.

— Но вы легко должны понять необходимость...

— Я не дам согласия,—твердо сказал Торн.

— Вы должны.

- Нет!

Гриер откинулся на стуле и с ужасом посмотрел на посла.

— Я бы хотел знать причины,—тихо произнес он.

Торн смотрел на него и не шевелился.

— Мне предсказали, что эта беременность прервется.

Я хочу доказать, что этого не произойдет.

Доктор уставился на него в крайнем изумлении.

— Я знаю, что это звучит нелепо. Возможно, я...сошел с ума.

— Почему вы это говорите?

Торн тяжело посмотрел на него и заговорил, с трудом выдавливая слова.

— Потому что эта беременность должна продолжаться, чтобы я сам не начал верить...

— Верить?..

— Как и моя жена. Что ребенок —это...

Слова застряли у него в горле, он поднялся и почувство­вал беспокойство. Дурное предчувствие охватило его. Торн ощутил, что сейчас должно что-то случиться.

— Мистер Торн?

— Извините меня...

— Пожалуйста, садитесь.

Резко тряхнув головой, Торн вышел из кабинета и тороп­ливо пошел к лестнице, ведущей на улицу. Очутившись на улице, он кинулся к машине, на ходу вынимая ключи. Чув­ство панического страха усиливалось. Ему надо скорее вер­нуться домой. Включив мотор, Торн развернулся так резко, что завизжали шины, и рванул по направлению к шоссе. До Пирфорда было полчаса езды, и он почему-то боялся, что не успеет вовремя. Улицы Лондона были переполнены тран­спортом, он постоянно сигналил машинам, обгоняя их, про­езжал на красный свет, и чувство беспокойства все сильнее охватывало его...

Катерина тоже почувствовала гнетущее беспокойство и решила заняться домашними делами, чтобы подавить страх. Она стояла на лестничной клетке третьего этажа с кув­шином в руке и раздумывала, как ей полить цветы, подве­шенные над перилами. Ей не хотелось расплескать воду на кафельный пол. В детской за ее спиной Дэмьен катался на своей машине, пыхтя как паровоз, и звук этот становился все громче по мере того, как он набирал скорость. Незаметно для Катерины миссис Бэйлок встала в дальнем углу комнаты и закрыла глаза, как бы молясь про себя...

По шоссе с предельной скоростью несся Торн. Он уже выбрался на магистраль М-40, ведущую прямо к дому. Лицо его было напряжено, он изо всех сил сжимал руль, каждая клеточка тела словно старалась подогнать машину, заставить ее ехать еще быстрее. Автомобиль мчался по шоссе, Торн сигналил машинам, и все пропускали его вперед. Он подумал о полиции и взглянул в зеркальце дальнего вида. Увиденное его потрясло: по пятам следовал громадный черный автомо­биль — катафалк. Катафалк приближался к машине, и лицо Торна окаменело...

В Пирфорде Дэмьен все сильнее разгонял свою игрушеч­ную машину, подпрыгивая на ней, как на скаковой лошади. В коридоре Катерина встала на табуретку. В комнате Дэмье­на миссис Бэйлок пристально смотрела на ребенка, напра­вляя его действия усилием воли и заставляя его ездить все быстрее и быстрее. Мальчик разгонялся, глаза и лицо отража­ли безумие.

В автомобиле Торн застонал от напряжения. Стрелка спидометра показывала девяносто миль, потом сто десять, но катафалк не отставал, настойчиво преследуя его. Торн уже не мог остановить себя, не мог допустить, чтобы его обогнали. Двигатель машины ревел на пределе, но катафалк прибли­жался и наконец поравнялся с бежевым автомобилем Торна.

— Нет...—простонал Торн.—Нет!

Некоторое время они ехали рядом, потом катафалк начал медленно уходить вперед. Торн налег на руль, приказывая машине ехать быстрее, но катафалк продолжал удаляться. Гроб, установленный в нем, медленно раскачивался...

В доме Торнов Дэмьен разогнался еще сильней, его ма­шина наклонялась, когда он бешено носился по комнате, а в коридоре Катерина пошатнулась и протянула руки впе­ред, стараясь удержаться на табуретке.

На шоссе катафалк неожиданно резко поддал газу и рва­нулся вперед. Торн испустил страшный крик. В этот момент Дэмьен пулей вылетел из своей комнаты и столкнулся с Ка­териной. Она упала с табуретки, судорожно пытаясь ухва­титься за что-нибудь, сбила рукой круглый аквариум с золо­тыми рыбками, который полетел вслед за ней. Послышался глухой удар. Через мгновение аквариум упал и разлетелся на маленькие кусочки.

Катерина лежала, не шевелясь. Рядом с ней на кафель­ном полу билась золотая рыбка.

Когда Торн приехал в больницу, там уже успели собрать­ся репортеры. Они засыпали его вопросами и слепили вспышками фотокамер, а он отчаянно пытался пройти сквозь их строй к двери с табличкой «Интенсивная терапия». При­ехав домой, он нашел миссис Бэйлок в состоянии истерики: она только и успела сказать ему, что Катерина упала и «Ско­рая» отвезла ее в городскую больницу.

— Скажите что-нибудь о состоянии жены, мистер Торн!— закричал один из репортеров.

— Убирайтесь отсюда!

— Говорят, что она упала.

— С ней все в порядке?

Газетчики пытались остановить Торна, но он прошел че­рез двойные двери и побежал по коридорам, оставляя репор­теров позади.

Навстречу ему быстро шел врач.

— Меня зовут Бекер,—сказал он.

— С ней все в порядке? —в отчаянии спросил Торн.

— Она поправится. У нее сотрясение мозга, перелом ключицы и небольшое внутреннее кровоизлияние.

— Она беременна.

— Боюсь, что уже нет.

— Был выкидыш? — задохнулся он.

— Прямо на полу, когда она упала. Я хотел сделать ис­следование, но ваша служанка все убрала к нашему приезду.

Торн вздрогнул и обмяк, прислонившись к стене.

— Естественно,—продолжал врач,—подробности мы со­общать не будем. Чем меньше людей об этом узнает, тем лучше.

Торн уставился на него, и врач понял, что он ничего не знает.

— Вы же ЗНАЕТЕ, что она сама бросилась вниз,—ска­зал он.

— ...Бросилась?

— С третьего этажа. На глазах у ребенка и его няни. Торн тупо смотрел на него, потом повернулся к стене. У него затряслись плечи, и врач понял, что Торн плачет.

— При подобном падении,—добавил врач,—обычно больше всего страдает голова. В каком-то смысле можно счи­тать, что вам повезло.

Торн кивнул, пытаясь сдержать рыдания.

— Вообще вам во многом повезло,—сказал врач.—Она жива и при правильном лечении никогда этого больше не повторит. Жена моего брата тоже была склонна к само­убийству. Однажды она залезла в ванну и взяла с собой то­стер. Решила включить его и убить себя электричеством.

Торн повернулся к врачу.

— Дело в том, что ей удалось выжить, и она больше ни­чего подобного не делала. Прошло уже четыре года, и с ней все в порядке.

— Где она? —спросил Торн.

— Живет в Швейцарии.

— Моя жена!

— Палата 44. Она скоро придет в себя.

В палате Катерины было тихо и темно. В углу с журна­лом в руках сидела сестра. Торн вошел и остановился, потря­сенный виденным. Вид Катерины был страшен: бледное, рас­пухшее лицо, капельница с плазмой. Рука была загипсована и причудливо вывернута. Застывшее лицо не подавало при­знаков жизни.

— Она спит,—сказала сестра. Торн медленно подошел к кровати. Словно почувствовав его присутствие, Катерина за­стонала и медленно повернула голову.

— Ей больно? — дрожащим голосом спросил Торн.

— Она сейчас на седьмом небе,—ответила сестра.—Пен- тотал натрия.

Торн сел рядом, уткнулся лбом в спинку кровати и запла­кал. Через некоторое время он почувствовал, что рука Кате­рины коснулась его головы.

— Джерри...—прошептала она.

Он посмотрел на нее. Катерина с трудом открыла глаза.

— Кэти...—выдавил он сквозь слезы.

— Не дай ему убить меня.

Потом она закрыла глаза и забылась сном.

Торн приехал домой после полуночи и долго стоял в тем­ноте фойе, смотря на то место кафельного пола, куда упала Катерина. Он устал, напряжение не спадало, и Торн очень хотел заснуть, чтобы хоть на некоторое время забыть о про­исшедшей трагедии.

Торн не стал включать лампы и некоторое время посто­ял в темноте, смотря наверх, на площадку третьего этажа. Он попробовал представить Катерину, стоящую наверху и об­думывающую свой прыжок. Почему же она, серьезно решив покончить с жизнью, не прыгнула с крыши? В доме было много таблеток, бритвенных лезвий, десятки других вещей, помогающих покончить самоубийством. Почему именно так? И почему на глазах у Дэмьена и миссис Бэйлок?

Он снова вспомнил о священнике и его предостереже­нии. «Он убьет неродившегося ребенка, пока тот спит в утро­бе. Потом он убьет вашу жену. Потом, когда он убедится, что унаследует все, что принадлежит вам..л — Торн закрыл глаза, пытаясь вычеркнуть эти слова из памяти. Он подумал о Тас­соне, пронзенном шестом, о телефонном звонке Дженнин­гса, о безумной панике, охватившей его во время гонок с ка­тафалком. Психиатр был прав. Он переутомился, и такое поведение только подтверждает это. Страхи Катерины нача­ли распространяться и на него, ее фантазии в какой-то степе­ни оказались заразными. Но больше он не допустит этого! Теперь, как никогда, ему надо быть в полном разуме и ясности.

Чувствуя физическую слабость, он пошел наверх по лест­нице, нащупывая в темноте ступени. Он выспится и утром проснется свежим, полным энергии и способным действо­вать.

Подходя к своей двери, Торн остановился, глядя в сторо­ну спальни Дэмьена. Бледный свет ночника пробивался из-под двери. Торн представил себе невинное лицо ребенка, мирно спящего в своей комнате. Поддавшись желанию по­смотреть на мальчика, он медленно подошел к комнате Дэ­мьена, убеждая себя, что здесь ему нечего бояться. Но, от­крыв комнату, он увидел нечто такое, что заставило его со­дрогнуться. Ребенок спал, но он был не один. По одну сторо­ну кровати сидела миссис Бэйлок, сложив руки и уставив­шись в пространство перед собой, по другую были видны очертания огромного пса. Это был тот самый пес, от которо­го он просил избавиться. Теперь собака сидела здесь, охраняя сон его сына. Затаив дыхание, Торн тихо прикрыл дверь, вер­нулся в коридор и пошел в свою комнату. Здесь он попытал­ся успокоить дыхание и понял, что его трясет. Неожиданно тишина взорвалась телефонным звонком, и Торн бегом ки­нулся к трубке.

— Алло!

— Это Дженнингс,—раздался голос.—Помните, тот са­мый, у которого вы разбили фотокамеру.

- Да.

— Я живу на углу Гросверном и Пятой в Челси, и я ду­маю, что вам лучше всего приехать прямо сейчас.

— Что вы хотите.

— Что-то происходит, мистер Торн. Происходит нечто такое, о чем вы должны знать.

Квартира Дженнингса находилась в дешевом, запутанном районе, и Торн долго разыскивал ее. Шел дожль, видимость была плохой, и он почти совсем отчаялся, прежде чем заме­тил красный свет в башенке наверху. В окне он увидел Дженнингса, тот помахал ему, а потом вернулся в комнату, решив, что ради такого выдающегося гостя можно было бы немного прибраться. Он кое-как запихнул одежду в шкаф и стал дожидаться Торна. Вскоре появился посол, задыха­ющийся после пешего похода по пяти лестничным пролетам.

— У меня есть бренди,—предложил Дженнингс.

— Если можно.

— Конечно, не такой, к какому вы привыкли.

Дженнингс закрыл входную дверь и исчез в алькове, пока Торн мельком рассматривал его темную комнату. Она была залита красноватым светом, струящимся из подсобной ком­натки, все стены были увешаны фотографиями.

— Вот и я,—сказал Дженнингс, возвращаясь с бутылкой и стаканами.—Выпейте немного, и перейдем к делу.

Торн принял у него стакан, и Дженнингс разлил бренди. Потом Дженнингс сел на кровать и указал на кипу подушек на полу, но Торн продолжал стоять.

— Не хотите ли закурить? — спросил Дженнингс.

Торн покачал головой, его уже начал раздражать беспеч­ный домашний тон хозяина.

— Вы говорили, будто что-то происходит.

— Это так.

— Я бы хотел узнать, что вы имели в виду. Дженнингс пристально посмотрел на Торна.

— Вы еще не поняли?

- Нет.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому, что вы не захотели давать объяснений по те­лефону.

Дженнингс кивнул и поставил стакан.

— Я не мог объяснить потому, что вам надо кое-что уви­деть.

— И что же это?

— Фотографии.—Он встал и прошел в темную комнату, жестом пригласив Торна следовать за ним.—Я думал, вы за­хотите сначала поближе познакомиться.

— Я очень устал.

— Ладно, сейчас у вас появятся силы.

Он включил небольшую лампу, осветившую серию фото­графий. Торн вошел и сел на табуретку рядом с Дженнин­гсом.

— Узнаете?

Это были снимки того дня рождения, когда Дэмьену ис­полнялось четыре года. Детишки на каруселях, Катерина, на­блюдающая за ними.

— Да,—ответил Торн.

— Теперь посмотрите сюда.

Дженнингс убрал верхние фотографии и показал снимок Чессы, первой няни Дэмьена. Она стояла одна в клоунском костюме на фоне дома.

— Вы видите что-нибудь необычное? — спросил Джен­нингс.

- Нет.

Дженнингс коснулся фотографии, обводя пальцем едва заметный туман, зависший над ее головой и шеей.

— Сначала я подумал, что это дефект пленки,—сказал Дженнингс.—Но теперь смотрите дальше.

Он достал фотографию Чессы, висящей на канате.

— Не понимаю,—сказал Торн.

— Следите за ходом мысли.

Дженнингс отодвинул пачку фотографий в сторону и до­стал другую. Сверху лежала фотография маленького священ­ника Тассоне, уходившего из посольства.

— А как насчет этой?

Торн с ужасом посмотрел на него.

— Где вы ее достали?

— Сам сделал.

— Я считал, что вы разыскиваете этого человека. Вы говорили, что он ваш родственник.

— Я сказал неправду. Посмотрите на снимок.

Дженнингс снова коснулся фотографии, указывая на ту­манный штрих, видневшийся над головой священника.

— Вот эта тень над его головой? — спросил Торн.

— Да. А теперь посмотрите сюда. Этот снимок сделан на десять дней позже первого.

Он достал другую фотографию и положил ее к свету. Это был крупный план группы людей, стоящих в задних ря­дах аудитории. Лица Тассоне не было видно, только контуры одежды, но как раз над тем местом, где должна быть голова, нависал тот же продолговатый туманный штрих.

— Мне кажется, что тот же самый человек. Лица не вид­но, зато хорошо видно то, что над ним висит.

Торн изучал фотографию, глаза его выражали недоуме­ние.

— На этот раз он висит ниже,—продолжал Джен­нингс.—Если вы мысленно очертите его лицо, станет очевид­ным, что туманный предмет почти касается его головы. Что бы это ни было, оно опустилось.

Торн молча уставился на фотографию. Дженнингс убрал ее и положил на стол вырезку из газеты, где был запечатлен священник, пронзенный копьеобразным шестом.

— Начинаете улавливать связь? — спросил Дженнингс.

Сзади зажужжал таймер, и Дженнингс включил еще одну лампочку. Он встретил взволнованный взгляд Торна.

— Я тоже не мог этого объяснить,—сказал Джен­нингс.—Поэтому и начал копаться.

Взяв пинцет, он повернулся к ванночкам, вынул увели­ченный снимок, стряхнул с него капли фиксажа, прежде чем поднести к свету.

— У меня есть знакомые в полиции. Они дали мне не­сколько негативов, с которых я сделал фотографии. По за­ключению патологоанатома, у Тассоне был рак. Он почти все время употреблял морфин, делая себе уколы по два-три раза в день.

Торн взглянул на фотографии. Перед ним предстало мертвое обнаженное тело священника в разных позах.

— Внешне его тело совершенно здорово и нет ничего странного,—продолжал Дженнингс,—-кроме одного малень­кого значка на внутренней стороне левой ноги.

Он передал Торну увеличительное стекло и подвел его руку к последнему снимку. Торн внимательно пригляделся и увидел знак, похожий на татуировку.

— Что это? —спросил Торн.

— Три шестерки. Шестьсот шестьдесят шесть.

— Концлагерь?

— Я тоже так думал, но биопсия показала, что знак бук­вально вгравирован в него. В концлагере этого не делали. Я полагаю, что это он сделал сам.

Торн и Дженнингс переглянулись.

— Смотрите дальше,—сказал Дженнингс и поднес к све­ту еще одну фотографию.—Вот комната, где он жил. В Со­хо, квартира без горячей воды. Она была полна крыс, когда мы вошли внутрь. Он оставил на столе недоеденный кусок соленого мяса.

Торн начал рассматривать фотографию. Маленькая ка­морка, внутри которой были лишь стол, шкафчик и кровать.

Стены были покрыты какими-то бумагами, повсюду висели большие распятия.

— Вот так все и было. Листочки на стенах — это страни­цы из Библии Тысячи страниц. Каждый дюйм на стенах был ими заклеен, даже окна. Как будто он охранял себя от че­го-то.

Торн сидел пораженный, уставившись на странную фото­графию.

— И кресты тоже. На одной только входной двери он прикрепил их сорок семь штук.

— Он был... сумасшедший? — прошептал Торн. Джен­нингс посмотрел ему прямо в глаза.

— Вам видней.

Повернувшись на стуле, Дженнингс открыл ящик стола и вынул оттуда потрепанную папку.

— Полиция посчитала его помешанным,—сказал он.—Поэтому они разрешили порыться в его вещах и за­брать все, что может оказаться нужным. Вот так я достал это.

Дженнингс встал и прошел в жилую комнату. Торн по­следовал за ним. Здесь фотограф раскрыл папку и вытряхнул ее содержимое на стол.

— Во-первых, здесь есть дневник,—сказал он, вынимая из кипы бумаг обветшалую книжечку.—Но в нем говорится не о священнике, а о ВАС, о ВАШИХ передвижениях: когда вы ушли из конторы, в каких ресторанах вы питаетесь, где вы выступали...

— Можно мне взглянуть?

— Конечно.

Торн дрожащими руками взял дневник и перелистал его.

— В последней записи говорится, что вы должны встре­титься с ним,—продолжал Дженнингс,—в* Кью Гарденс. В тот же день он погиб.

Торн поднял глаза и встретил взгляд Дженнингса.

— Он был сумасшедшим,—сказал Торн.

— Неужели?

В тоне Дженнингса прозвучала скрытая угроза, и Торн за­мер под его взглядом.

— Что вам угодно?

— Вы с ним встретились?

— Н-нет...

— У меня есть еще кое-что, мистер посол, но я ничего не скажу, если вы будете говорить мне неправду.

— Какое вам дело до всего этого? — хрипло спросил Торн.

— Я ваш друг и хочу вам помочь,— ответил Дженнингс.

Торн продолжал напряженно смотреть на него.

— Самое главное вот здесь,—продолжал Дженнингс, указывая на стол.—Так вы будете говорить или уйдете?

Торн стиснул зубы.

— Что вы хотите узнать?

— Вы виделись с ним в парке?

- Да.

— Что он вам сказал?

— Он предупредил меня.

— О чем?

— Он говорил, что моя жизнь в опасности.

— В какой опасности?

— Я не совсем понял.

— Не дурачьте меня.

— Я говорю серьезно. Он непонятно выражался.

Дженнингс отодвинулся и посмотрел на Торна с недове­рием.

— Это было что-то из Библии,—добавил Торн.—Ка­кие-то стихи. Я не помню их. Я подумал, что он ненормаль­ный! Я не помню стихи и не мог их понять!

Дженнингс скептически посмотрел на него, и Торн начал нервничать.

— Думаю, вам стоит довериться мне,—сказал Джен­нингс.

— Вы говорили, что у вас есть еще кое-что.

— Но я еще не все от вас услышал.

— Мне больше нечего сказать.

Дженнингс кивнул, показав, что и этого хватит, и вернул­ся к бумагам на столе. Включив лампочку без плафона, под­вешенную над столом, он нашел газетную вырезку и протя­нул ее Торну.

— Это из журнала «Асгрололжерс Монтли». Заметка астролога о необычном явлении. Комета, которая преврати­лась в сияющую звезду. Как звезда Бетельгейзера две тысячи лет тому назад.

Вытирая пот со лба, Торн изучал заметку.

— Только ЭТО произошло над ДРУГИМ полушарием,— продолжал Дженнингс.—В Европе. Четыре с небольшим го­да тому назад. Точнее, шестого июня. Это число вам что-ни­будь говорит?

— Да,—прохрипел Торн.

— Тогда вы узнаете вторую вырезку,—ответил Джен­нингс, поднимая еще одну бумажку со стола,—с последней страницы римской газеты.

Торн взял заметку и сразу же вспомнил ее. Точно такая же хранилась у Катерины в записной книжке.

— Это сообщение о рождении вашего сына. Это ТОЖЕ произошло шестого июня, четыре года назад. Я бы сказал, что это совпадение. А вы?

У Торна тряслись руки, бумажка дрожала так, что он с трудом мог прочитать ее.

— Ваш сын родился в шесть часов утра?

Торн повернулся к нему, в его глазах светилась невыноси­мая боль.

— Я хочу выяснить, что это за знак на ноге у священника. Три шестерки. Я думаю, он как-то связан с вашим сыном. Шестой месяц, шестой день...

— МОЙ сын УМЕР! — выпалил Торн.—МОЙ сын УМЕР. Я не знаю, кого я воспитываю.

Он закрыл лицо руками, отвернулся в темноту и тяжело задышал. Дженнингс не сводил с него глаз.

— Если вы не против,—тихо произнес он,—я мог бы по­мочь выяснить это.

— Нет,—простонал Торн.—Это мое дело.

— Здесь вы ошибаетесь, сэр. Теперь это и МОЕ дело.

Торн повернулся к нему, и их глаза встретились. Джен­нингс медленно прошел в темную комнату и вернулся оттуда с фотографией. Он протянул ее Торну.

— В углу каморки у священника было небольшое зерка­ло,—с трудом выговорил Дженнингс.—Случайно в нем от­разился я сам, когда делал фотографии. Довольно необыч­ный эффект, вы не находите.

Он придвинул лампочку поближе, чтобы было виднее. На фотографии Торн увидел небольшое зеркало в дальнем углу комнаты, где жил Тассоне. В зеркале отражался Джен­нингс с поднятым к лицу фотоаппаратом. Ничего необычно­го в том, что фотограф поймал свое изображение, не было. Но на этом снимке явно чего-то не хватало.

У Дженнингса не было шеи.

Его голова была отделена от туловища темным пятном, похожим на дымку...