– Прежде всего, избегайте волнений и тревог, – сказал доктор Мейнелл свойственным всем докторам ободряющим тоном.

У миссис Хартер, как то часто бывает, эти утешительные, но бессмысленные слова вызвали скорее сомнение, чем облегчение.

– У вас немного не в порядке сердце, – непринужденно продолжал доктор, – но беспокоиться незачем, смею вас заверить. Но все равно, – прибавил он, – хорошо бы установить лифт. А? Как насчет лифта?

Миссис Хартер выглядела встревоженной.

Доктор Мейнелл, напротив, казался довольным собой. Ему нравилось лечить богатых пациентов больше, чем бедных, потому что он мог дать волю своему деятельному воображению, назначая им курс ле-чения.

– Да, лифт, – повторил доктор Мейнелл, безуспешно пытаясь придумать что-нибудь еще более эффектное. – Тогда мы избежим всяких ненужных усилий. Ежедневный моцион по погожим дням, но избегайте подниматься на склоны холмов. Но главное, – весело прибавил он, – много развлечений, отвлекающих от дурных мыслей. Не надо много думать о своем здоровье.

В беседе с племянником старой дамы, Чарльзом Риджуэем, доктор высказался более ясно.

– Поймите меня правильно, – сказал он. – Ваша тетя может прожить еще много лет, и, возможно, проживет. В то же время потрясение или чрезмерное напряжение сил может вызвать смерть, вот так просто! – Он щелкнул пальцами. – Она должны вести очень спокойную жизнь. Не переутомляться. Не волноваться. Ей надо создавать хорошее настроение и отвлекать от дурных мыслей.

– Отвлекать, – задумчиво повторил Чарльз Риджуэй.

Чарльз был заботливым молодым человеком. Он также считал необходимым способствовать своим собственным увлечениям, если подвернулся случай.

В тот вечер он предложил установить радиоприемник.

Миссис Хартер, и так уже серьезно озабоченная мыслью о лифте, забеспокоилась и воспротивилась. Чарльз был красноречив и умел убеждать.

– Не знаю, не нравятся мне эти новомодные штуки, – жалобно сказала миссис Хартер. – Волны, знаешь ли, электрические волны… Они могут на меня плохо повлиять.

Чарльз с чувством собственного превосходства, но добродушно доказывал ей несуразность этой идеи.

Миссис Хартер, которая имела весьма смутные представления о радиоволнах, но крепко держалась за собственное мнение, не давала себя убедить.

– Все это электричество, – боязливо бормотала она. – Можешь говорить, что тебе угодно, Чарльз, но на некоторых людей электричество плохо действует. У меня всегда ужасно болит голова перед грозой. Я это знаю.

Она торжествующе кивнула.

Чарльз был терпеливым юношей. Но очень настойчивым.

– Моя дорогая тетя Мэри, – сказал он, – позволь мне все тебе объяснить.

Чарльз был в какой-то степени специалистом в этом вопросе. Теперь он прочел настоящую лекцию на эту тему; воодушевленный поставленной задачей, говорил о лампах с ярким накалом, о лампах с тусклым накалом, о высокой частоте и о низкой частоте, об усилении сигналов и конденсаторах.

Миссис Хартер, утонув в море непонятных слов, сдалась.

– Конечно, Чарльз, – пробормотала она, – если ты действительно думаешь…

– Моя дорогая тетя Мэри! – с энтузиазмом воскликнул Чарльз. – Это именно то, что вам нужно, чтобы вы не хандрили, и все такое.

Лифт, предписанный доктором Мейнеллом, установили вскоре после этого, и его установка чуть не свела миссис Хартер в могилу, потому что она, как и многие другие старые дамы, терпеть не могла посторонних мужчин в доме. Она подозревала их, всех без исключения, в покушении на ее старинное серебро.

После лифта установили радиоприемник. Миссис Хартер осталась наедине с отталкивающим, с ее точки зрения, предметом: большим некрасивым ящиком, утыканным круглыми ручками.

Чарльзу понадобился весь его энтузиазм, чтобы примирить ее с ним.

Чарльз был в своей стихии, он крутил ручки, красноречиво рассуждая на это тему.

Миссис Хартер сидела в своем кресле с высокой спинкой и терпеливо и вежливо слушала, но в ее мозгу укоренилось убеждение, что эти новомодные затеи совершенно не нужны и даже вредны.

– Послушайте, тетя Мэри, мы поймали Берлин, разве не великолепно? Вы слышите этого человека?

– Я ничего не слышу, кроме сильного гула и треска, – ответила миссис Хартер.

Чарльз продолжал вертеть ручки.

– Брюссель, – объявил он с энтузиазмом.

– Неужели? – спросила миссис Хартер, не проявляя почти никакого интереса.

Чарльз опять повертел ручки, и по комнате разнесся таинственный вой.

– Теперь мы, по-видимому, попали в собачий питомник, – заметила миссис Хартер, эта старая дама была не лишена чувства юмора.

– Ха-ха! – сказал Чарльз. – Да вы шутница, тетя Мэри! Очень остроумно!

Миссис Хартер не могла сдержать улыбку. Она очень любила Чарльза. Несколько лет с ней жила племянница, Мириам Хартер. Миссис Хартер намеревалась сделать девушку своей наследницей, но Мириам не оправдала ее надежд. Она была нетерпелива и явно скучала в обществе тетушки. Вечно уходила из дома, «где-то шаталась», как миссис Хартер это называла. В конце концов она связалась с молодым человеком, которого ее тетя решительно не одобрила. Мириам вернули матери с лаконичной запиской, словно она была товаром, не выдержавшим испытательного срока. Она вышла замуж за того молодого человека, и миссис Хартер обычно посылала ей футляр для носовых платков или вышитую салфетку для стола на Рождество.

Разочаровавшись в племянницах, миссис Хартер переключила внимание на племянников. Чарльз с самого начала оправдал ее ожидания. Он неизменно относился к тетке с приятной для нее почтительностью и проявлял живой интерес к ее воспоминаниям о днях молодости. В этом он был полной противоположностью Мириам, которая откровенно скучала и не скрывала этого. Чарльзу никогда не было скучно, он всегда был в хорошем настроении, всегда веселым. Он не уставал повторять своей тетушке по нескольку раз в день, что она замечательная пожилая дама.

Очень довольная своим новым приобретением, миссис Хартер написала своему поверенному письмо и сделала распоряжения относительно нового завещания. Ей прислали текст завещания, она его одобрила и подписала.

И теперь, даже в вопросе о радиоприемнике, Чарльз стяжал новые лавры.

Миссис Хартер сначала была против радио, потом терпела его и, наконец, увлеклась им. Ей оно доставляло гораздо больше удовольствия, когда Чарльз уходил из дома. Беда с Чарльзом была в том, что он не мог оставить эту штуку в покое. Миссис Хартер обычно сидела, уютно устроившись в своем кресле, и слушала симфонический концерт, или лекцию о Лукреции Борджиа, или о жизни в океане, с большим наслаждением и довольная всем миром. А Чарльз не желал сидеть спокойно. Гармония разбивалась на мелкие осколки неблагозвучными воплями, когда он с энтузиазмом пытался ловить зарубежные станции. Но в те вечера, когда Чарльз ужинал где-то с друзьями, миссис Хартер получала очень большое удовольствие от радиоприемника. Она поворачивала две ручки, садилась в свое кресло с высокой спинкой и наслаждалась вечерней программой.

Примерно через три месяца после появления в доме радио произошло первое сверхъестественное событие. Чарльза дома не было, он куда-то ушел играть в бридж.

В программе того вечера значился концерт, на котором исполнялись баллады. Известная певица-сопрано исполняла «Энни Лори», и в середине баллады произошла странная вещь. Внезапно музыка оборвалась, вместо нее раздались гул и треск, которые затем тоже смолкли. Воцарилась мертвая тишина, а потом послышалось очень тихое жужжание.

У миссис Хартер возникло впечатление – непонятно почему, – что этот аппарат подключился к какому-то очень далекому месту, а потом заговорил мужской голос, ясный и отчетливый, с легким ирландским акцентом.

– Мэри – ты меня слышишь, Мэри? Говорит Патрик… Я скоро приду за тобой. Ты ведь будешь готова, правда, Мэри?

Потом почти сразу же комнату заполнили звуки «Энни Лори». Миссис Хартер сидела неподвижно, сжимая руками подлокотники кресла. Неужели ей приснился сон? Патрик! Голос Патрика! Голос Патрика в этой самой комнате, он говорил с ней… Нет, это, должно быть, был сон, возможно, галлюцинация. Должно быть, она на минуту-другую погрузилась в сон. Какой странный сон, будто голос ее покойного мужа говорит с ней в эфире. Это ее немного напугало. Какие слова он произнес?

«Я скоро приду за тобой, Мэри. Ты ведь будешь готова, правда?»

Было ли это, могло ли это быть предостережением? Сердечная слабость. Ее сердце. В конце концов, годы идут, она стареет.

– Это предупреждение, вот что это такое, – сказала миссис Хартер, медленно, с трудом встала с кресла и прибавила, вполне характерно для себя: – Зря выбросила такие деньги на установку лифта!

Она ничего никому не сказала об этом происшествии, но в следующие дни была задумчивой и несколько озабоченной.

А потом это случилось еще раз. Она опять сидела одна в комнате. Радиоприемник, по которому передавали оркестровую музыку, умолк так же внезапно, как и раньше. Снова наступила тишина, возникло ощущение далекого расстояния, и, наконец, голос Патрика – не такой, каким он был раньше, а какой-то разреженный, далекий, неземной – произнес: «С тобой говорит Патрик, Мэри. Я приду за тобой, уже очень скоро…»

Потом щелчок, жужжание, и снова во всю мощь заиграл оркестр.

Миссис Хартер бросила взгляд на часы. Нет, на этот раз она не спала. Она бодрствовала, ее сознание было ясным, и она слышала голос Патрика. Это не галлюцинация, она была в этом уверена. В растерянности она попыталась вспомнить все то, что ей объяснял Чарльз насчет теории эфирных волн.

Неужели с ней и в самом деле разговаривал Патрик? И его собственный голос донесся через пространство? Недостающая длина волны или что-то в этом роде… Она вспомнила, как Чарльз говорил о «разрывах в диапазоне». Возможно, эти недостающие волны объясняют все так называемые психологические явления? Нет, в этой идее нет ничего невозможного. Патрик говорил с ней. Он воспользовался достижением современной науки, чтобы подготовить ее к тому, что вскоре произойдет.

Миссис Хартер звонком вызвала горничную, Элизабет.

Элизабет была высокой худой женщиной шестидесяти лет. Под ее неприветливой внешностью скрывалась большая нежность и любовь к хозяйке.

– Элизабет, – сказала миссис Хартер, когда ее верная служанка пришла, – ты помнишь, что я тебе говорила? Верхний левый ящик в моем бюро. Он заперт, длинный ключ с белой биркой. Там все приготовлено.

– Приготовлено, мэм?

– Для моих похорон, – фыркнула миссис Хартер. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, Элизабет. Ты сама помогала мне укладывать туда вещи.

Лицо Элизабет странно задрожало.

– Ох, мэм, – запричитала она, – не надо об этом думать. Я-то надеялась, что вам немного лучше…

– Мы все когда-нибудь там будем, раньше или позже, – рассудительно ответила миссис Хартер. – Мне уже перевалило за семьдесят, Элизабет. Ну, ну, не глупи. Если тебе так уж хочется поплакать, иди и поплачь в другом месте.

Элизабет удалилась, шмыгая носом. Миссис Хартер посмотрела ей вслед с большой нежностью.

– Глупая старуха, но преданная, – сказала она. – Очень преданная. Надо вспомнить, я оставила ей сто фунтов или всего пятьдесят? Надо бы оставить сотню. Она со мной так давно…

Этот вопрос не давал покоя старой даме, и на следующий день она села и написала своему поверенному письмо, в котором попросила его прислать ей завещание, чтобы она могла его посмотреть. Это было в тот самый день, когда Чарльз поразил ее высказыванием за ленчем.

– Между прочим, тетя Мэри, – сказал он, – кто тот чудной парень в пустой комнате наверху? Я имею в виду картину над каминной полкой. Тот щеголь с бородкой и бакенбардами?

Миссис Хартер сурово посмотрела на него.

– Это твой дядя Патрик в молодости, – ответила она.

– О, тетя Мэри, прости меня. Я не хотел быть неучтивым.

Миссис Хартер приняла его извинения, с достоинством кивнув головой.

Чарльз продолжал, неуверенно:

– Просто я удивился. Видишь ли…

Он в нерешительности замолчал, а миссис Хартер резко спросила:

– Ну? Что ты хотел сказать?

– Ничего, – поспешно ответил Чарльз. – Ничего, что заслуживает внимания.

В тот момент старая леди больше ничего не сказала, но позже, когда они остались наедине, она вернулась к этому разговору.

– Мне бы хотелось, Чарльз, чтобы ты мне рассказал, что заставило тебя спросить меня о портрете твоего дяди.

Чарльз смутился.

– Я тебе уже сказал, тетя. Это была всего лишь моя глупая фантазия – совершенно абсурдная.

– Чарльз, – произнесла миссис Хартер своим самым властным тоном, – я настаиваю, я хочу знать.

– Ну, моя дорогая тетя, если хочешь знать, мне показалось, что я его видел, человека с того портрета; он выглядывал из окна в торце дома, когда я возвращался вчера ночью по подъездной дороге. Полагаю, какой-то световой эффект. Я гадал, кто бы это мог быть, его лицо было таким… из «ранневикторианских» времен, если вы меня понимаете. А потом Элизабет сказала, что в доме не было никого из посторонних, никаких посетителей. А позже в тот вечер я случайно забрел в эту комнату и увидел портрет над камином. Это был именно тот человек! Думаю, это очень просто объяснить, правда. Подсознание и все такое. Должно быть, я заметил эту картину раньше, но не запомнил ее, а потом это лицо привиделось мне в окне.

– В торцевом окне? – резко спросила миссис Хартер.

– Да, а что?

– Ничего, – ответила миссис Хартер.

Он она все равно была поражена. Прежде эта комната служила гардеробной ее мужа.

В тот же вечер, когда Чарльз снова ушел, миссис Хартер сидела и слушала радио с лихорадочным нетерпением. Если она в третий раз услышит таинственный голос, это окончательно докажет ей, не оставив ни тени сомнения, что она действительно поддерживает контакт с иным миром.

Хотя ее сердце забилось быстрее, она не удивилась, когда передача опять прервалась и после обычного промежутка полной тишины слабый, далекий голос с ирландским акцентом заговорил снова:

– Мэри, теперь ты подготовлена… В пятницу я приду за тобой… В пятницу, в половине десятого… Не бойся, больно не будет… Будь готова…

Потом, едва не оборвав последнее слово, громким диссонансом грянул оркестр.

Миссис Хартер минуту или две сидела совершенно неподвижно. Лицо ее побелело, кожа вокруг рта посинела, губы сжались.

Вскоре она встала и пересела за письменный стол. Слегка дрожащей рукой она написала следующие строки:

Сегодня, в девять часов пятнадцать минут, я отчетливо слышала голос моего покойного мужа. Он сказал мне, что придет за мной в пятницу вечером, в половине десятого. Если я умру в этот день и этот час, я бы хотела, чтобы об этом стало известно всем, дабы не осталось сомнения в возможности общения с миром духов.

Миссис Хартер перечитала написанное, вложила бумагу в конверт и надписала адрес. Потом позвонила, и тотчас же вошла Элизабет. Миссис Хартер поднялась из-за стола и отдала старухе письмо, которое только что написала.

– Элизабет, – сказала она, – если я умру в пятницу вечером, то я хочу, чтобы это письмо доставили доктору Мейнеллу. Нет, – прервала она собравшуюся возразить Элизабет, – не спорь со мной. Ты часто говорила мне, что веришь в предчувствия. Теперь у меня появилось предчувствие. И вот еще что. Я по завещанию оставила тебе пятьдесят фунтов. Я бы хотела, чтобы ты получила сто. Если я не смогу сама сходить в банк перед смертью, мистер Чарльз об этом позаботится.

Как и раньше, миссис Хартер резко оборвала слезливые протесты Элизабет. Исполненная решимости, старая леди на следующее утро заговорила с племянником на ту же тему.

– Запомни, Чарльз, если что-то со мной случится, Элизабет должна получить еще пятьдесят фунтов.

– Ты в последнее время очень мрачная, тетя Мэри, – весело сказал Чарльз. – Что с тобой может случиться? По словам доктора Мейнелла, мы еще отпразднуем твой столетний юбилей лет через двадцать!

Миссис Хартер ласково улыбнулась ему, но не ответила. Через пару минут она спросила:

– Что ты делаешь вечером в пятницу, Чарльз?

Чарльз слегка удивился.

– Собственно говоря, Юинги пригласили меня на партию в бридж, но если ты хочешь, чтобы я остался дома…

– Нет, – решительно возразила миссис Хартер. – Конечно, нет. Я говорю серьезно, Чарльз. Как раз в этот вечер я предпочла бы остаться одна.

Племянник с любопытством посмотрел на нее, но миссис Хартер больше ничего ему не сказала. Эта старая леди была полна мужества и решительности. Она считала, что должна пройти через это странное событие одна, без чьей-либо помощи.

В пятницу вечером в доме воцарилась глубокая тишина. Миссис Хартер сидела, как обычно, в своем кресле с прямой спинкой у камина. Она закончила все приготовления. Утром она сходила в банк, сняла пятьдесят фунтов в банкнотах и вручила их Элизабет, несмотря на слезные возражения последней. Она перебрала и разложила по местам все свои личные вещи и прикрепила к паре украшений бирки с именами подруг и родственниц. Еще она составила список распоряжений для Чарльза. Вустерский чайный сервиз должен был достаться кузине Эмме, севрские вазы – молодому Уильяму, и так далее.

Миссис Хартер посмотрела на длинный конверт, который держала в руке, и вынула из него сложенный документ. Это было ее завещание, присланное мистером Хопкинсоном по ее просьбе. Она уже не раз внимательно читала его, но сейчас еще раз просмотрела текст, чтобы освежить его в памяти. Это был короткий, сжатый документ. Сумма в пятьдесят фунтов завещана Элизабет Маршалл за ее верную службу, по пятьсот фунтов сестре и кузине, а остальное ее любимому племяннику Чарльзу Риджуэю.

Миссис Хартер несколько раз кивнула головой. Чарльз будет очень богатым человеком, когда она умрет. Ну, этот мальчик очень хорошо к ней относился. Всегда был добрым, нежным, развлекал ее веселыми разговорами, которые неизменно доставляли ей удовольствие.

Она взглянула на часы. До половины десятого оставалось три минуты. Что ж, она готова. И она спокойна, совершенно спокойна. Миссис Хартер повторили себе эти последние слова несколько раз, однако ее сердце билось странно, неровно. Она сама этого не сознавала, но ее нервы были натянуты до предела.

Половина десятого. Радиоприемник включен. Что она услышит? Знакомый голос, читающий прогноз погоды, или далекий голос, принадлежавший человеку, который умер двадцать пять лет назад?

Но она не услышала ни того, ни другого. Вместо голоса раздался звук, хорошо ей знакомый, но сегодня от этого звука ледяная рука стиснула ее сердце. Какой-то шум у двери…

Шум раздался снова. А затем порыв холодного ветра пронесся по комнате. Теперь миссис Хартер уже не сомневалась в своих чувствах. Она испугалась… Она не просто боялась, ее охватил ужас.

И внезапно ей в голову пришла мысль: «Двадцать пять лет – долгий срок. Патрик теперь для меня чужой человек».

Ужас! Вот какое чувство нахлынуло на нее.

Мягкие шаги за дверью, тихие, неуверенные шаги. Затем дверь бесшумно распахнулась.

Миссис Хартер с трудом поднялась и стояла, слегка пошатываясь, неотрывно глядя на дверь. Что-то выскользнуло из ее пальцев и упало в камин.

У нее вырвался сдавленный крик, который замер у нее в горле. В тусклом свете дверного проема стояла знакомая фигура с каштановой бородкой и бакенбардами, в старомодном викторианском сюртуке.

Патрик пришел за ней!

Ее сердце подпрыгнуло от ужаса и остановилось. Она мягко осела на пол.

Через час ее нашла Элизабет.

Немедленно послали за доктором Мейнеллом, и Чарльза Риджуэя срочно вызвали из дома, где он играл в бридж. Но ничего уже нельзя было сделать. Миссис Хартер уже не нуждалась в помощи людей.

Только через два дня Элизабет вспомнила о письме, врученном ей хозяйкой. Доктор Мейнелл прочел его с большим интересом и показал Чарльзу Риджуэю.

– Очень любопытное совпадение, – сказал доктор. – Совершенно ясно, что у вашей тети были галлюцинации; ей казалось, будто она слышит голос покойного мужа. Должно быть, она взвинтила себя настолько, что волнение стало смертельным, и когда наступил указанный момент, она умерла от шока.

– Самовнушение? – высказал предположение Чарльз.

– Что-то в этом роде. Я сообщу вам о результатах вскрытия, как только узнаю, хотя сам я в них не сомневаюсь. – При данных обстоятельствах полагалось делать вскрытие, пусть даже ради простой формальности.

Чарльз понимающе кивнул.

Накануне ночью, когда все в доме легли спать, он убрал провода, идущие от задней стенки радиоприемника в его спальню этажом выше. Также, поскольку вечер был прохладным, он заранее попросил Элизабет затопить камин у него в спальне и сжег в нем каштановую бороду и бакенбарды. Кое-какие предметы викторианской одежды, принадлежавшей его покойному дядюшке, он вернул обратно в пропахший камфарой сундук на чердаке.

По его представлениям, ему ничего не грозило. Его план, туманные очертания которого впервые сформировались в его мозгу, когда доктор Мейнелл рассказал ему, что тетя, при правильном уходе, может прожить еще много лет, прекрасно удался. Внезапный шок, сказал тогда доктор Мейнелл. Чарльз, этот заботливый юноша, любимец старых дам, улыбнулся про себя.

Когда доктор ушел, Чарльз автоматически приступил к своим обязанностям. Следовало отдать последние распоряжения относительно похорон. Родственникам, приезжающим издалека, нужно было подобрать подходящие поезда. Один или два человека должны будут остаться на ночь. Чарльз организовывал все это эффективно и методично, под аккомпанемент течения своих собственных мыслей.

Он очень удачно провернул это дело! А ведь ему грозили крупные неприятности. Никто, и меньше всех покойная тетушка, не подозревал, в каком плачевном состоянии дела Чарльза. Его деятельность, старательно скрываемая от всего мира, довела его до той черты, когда впереди замаячил призрак тюрьмы.

Разоблачение и разорение грозили бы ему, если бы он не смог за несколько коротких месяцев достать значительную сумму денег. Ну – теперь все в порядке. Чарльз улыбнулся про себя. Благодаря своему розыгрышу – да, можно назвать это розыгрышем, в нем нет ничего преступного – он спасен. Теперь он очень богатый человек. Он не тревожился по этому поводу, так как миссис Хартер никогда не делала тайны из своих намерений.

Как бы в ответ на его мысли, Элизабет просунула в дверь голову и сообщила ему, что пришел мистер Хопкинсон и желает его видеть.

«Как раз вовремя», – подумал Чарльз. Подавляя желание засвистеть, он придал своему лицу приличествующую случаю серьезность и вошел в библиотеку. Там он поздоровался с аккуратным старым джентльменом, который более четверти века был поверенным в делах покойной миссис Хартер.

Поверенный сел, следуя приглашению Чарльза, сухо кашлянул и перешел к делу.

– Я не совсем понял ваше письмо ко мне, мистер Риджуэй. По-видимому, у вас сложилось впечатление, что завещание покойной миссис Хартер хранится у нас?

Чарльз уставился на него.

– Но я сам слышал, как моя тетя говорила об этом.

– О, совершенно верно, совершенно верно. Раньше оно хранилось у нас.

– Раньше?

– Именно так. Миссис Хартер написала нам в прошлый вторник и попросила прислать ей завещание.

В душу Чарльза закралась тревога. Он почувствовал отдаленный намек на неприятности.

– Несомненно, оно найдется в ее бумагах, – успокоил его поверенный.

Чарльз ничего не ответил. Он не доверял своему голосу. Он уже внимательно просмотрел бумаги миссис Хартер и был совершенно уверен, что завещания среди них нет. Через пару минут, снова взяв себя в руки, он так и сказал. Ему самому собственный голос показался неестественным, и его охватило такое ощущение, словно по его спине стекает струйка холодной воды.

– Кто-нибудь осмотрел ее личные вещи? – спросил поверенный.

Чарльз ответил, что ее собственная горничная, Элизабет, это уже сделала. По предложению мистера Хопкинсона послали за Элизает. Она сразу же пришла, мрачная и прямая, и ответила на заданные вопросы.

Она уже осмотрела всю одежду и личные вещи своей хозяйки. Она совершенно уверена, что там не было никакого документа, похожего на завещание. Она знает, как выглядит завещание, – ее хозяйка держала его в руке утром в день своей смерти.

– Вы в этом уверены? – резко спросил поверенный.

– Да, сэр. Она мне так сказала и заставила меня взять пятьдесят фунтов в банкнотах. Оно лежало в длинном голубом конверте.

– Совершенно верно, – подтвердил мистер Хопкинсон.

– Я сейчас вспомнила, – продолжала Элизабет, – что какой-то голубой конверт лежал на столе на следующее утро… но он был пуст. Я положила его на бюро.

– Я помню, что видел его там, – сказал Чарльз.

Он встал и подошел к бюро. Через пару минут он обернулся, держа в руке конверт, который вручил мистеру Хопкинсону. Тот осмотрел его и кивнул головой.

– Это тот конверт, в котором я отправил завещание в прошлый вторник.

Мужчины пристально посмотрели на Элизабет.

– Что-нибудь еще, сэр? – почтительно спросила она.

– Пока это все, спасибо.

Элизабет пошла к двери.

– Одну минуту, – остановил ее поверенный. – Горел ли огонь в камине в тот вечер?

– Да, сэр, там всегда горел огонь.

– Спасибо, это все.

Элизабет вышла. Чарльз подался вперед, опираясь дрожащей рукой о стол.

– Что вы думаете? К чему вы клоните?

Мистер Хопкинсон покачал головой.

– Все же следует надеяться, что завещание может найтись. Если не найдется…

– И что, если не найдется?

– Я боюсь, возможен только один вывод. Ваша тетя послала за этим завещанием для того, чтобы его уничтожить. Не желая, чтобы Элизабет пострадала, она отдала завещанную ей сумму наличными.

– Но почему? – закричал Чарльз, выйдя из себя. – Почему?

Мистер Хопкинсон кашлянул. Очень сухо.

– У вас не было… э… разногласий с вашей тетей, мистер Риджуэй? – тихо спросил он.

Чарльз ахнул.

– Нет, никаких! – воскликнул он горячо. – Мы были в самых добрых, самых дружеских отношениях, до самого конца.

– А! – отозвался мистер Хопкинсон, не глядя на него.

Чарльза поразила мысль, что адвокат ему не верит. Кто знает, какие слухи могли дойти до этого старого тощего крючкотвора? Слухи о делишках Чарльза могли дойти до него. Естественно, что он предположил, будто эти же слухи дошли до миссис Хартер, и тетя с племянником поссорились из-за этого.

Но это же неправда! Чарльз переживал один из самых неудачных моментов в своей карьере. Раньше он лгал, и ему верили. Теперь, когда он говорил правду, верить перестали. Какая ирония!

Несомненно, его тетя не сжигала завещания! Несомненно…

Внезапно его мысли прекратили свой бег. Какая картинка встала перед его мысленным взором? Старая дама с прижатой к сердцу одной рукой, и что-то выскальзывает из другой руки… какая-то бумага… и летит на раскаленные угли…

Лицо Чарльза залила смертельная бледность. Он услышал, как чей-то хриплый голос – его собственный – спрашивает:

– А если это завещание так и не найдется?..

– Сохранилось предыдущее завещание миссис Хартер. Оно датировано сентябрем 1920 года. В нем миссис Хартер оставляет все своей племяннице, Мириам Хартер, ныне Мириам Робинсон.

Что говорит этот глупый старик? Мириам? Мириам, с ее заурядным мужем и четырьмя плаксивыми, противными детьми… Вся его изобретательность – для Мириам?

Раздался резкий звонок телефона, стоящего рядом. Чарльз снял трубку. И услышал голос доктора, добродушный и сердечный.

– Это вы, Риджуэй? Я подумал, что вы захотите узнать. Только что закончили вскрытие. Причина смерти, как я и предполагал, шок. Но, между прочим, ее болезнь сердца оказалась гораздо серьезнее, чем я подозревал, когда она была жива. Даже окруженная самой тщательной заботой, она не прожила бы больше двух месяцев. Я подумал, что вы захотите это знать. Может быть, это вас немного утешит.

– Простите, – сказал Чарльз, – повторите, пожалуйста, еще раз.

– Она бы не прожила дольше двух месяцев, – повторил доктор немного громче. – Что ни делается, все к лучшему, знаете ли, мой дорогой…

Но Чарльз уже бросил трубку на рычаг. Он осознал, что откуда-то издалека до него доносится голос поверенного:

– Господи, мистер Риджуэй, вам плохо?

Черт бы их всех побрал! Самодовольного поверенного. Этого отвратительного старого осла Мейнелла. Будущее не сулит ему никакой надежды – только тень тюремной стены…

Чарльз почувствовал, что кто-то играет с ним, играет, как кошка с мышью. Он, должно быть, смеется…