Комнаты главной и старших сестер находились на четвертом этаже Дома Найтингейла. Дойдя до верхней площадки лестницы, Дэлглиш увидел, что юго-западное крыло отделено деревянной перегородкой, покрашенной белой краской; в ней была дверь (слишком маленькая и хлипкая по сравнению с высоким потолком и обшитыми дубом панелями стен) с табличкой «Квартира главной сестры». Сбоку был звонок, но прежде чем нажать кнопку, Дэлглиш бегло осмотрел коридор. Такой же, как на третьем этаже, только красный ковер на полу, несмотря на поблекший и потертый вид, создавал иллюзию комфорта.

Дэлглиш бесшумно двигался от двери к двери. На каждой имелась медная пластинка с окошком, в которое была вставлена написанная от руки именная карточка. Он увидел, что сестра Брамфетт занимала комнату, непосредственно примыкающую к квартире главной сестры. Потом шла ванная комната, разделенная на три крохотные кабинки, в каждой из которых имелась своя ванна и туалет. На соседней двери значилось имя сестры Гиринг, а следующие две комнаты были не заняты. Комната сестры Ролф была в северном конце коридора, рядом с кухней и подсобкой. Хотя Дэлглиш не имел разрешения входить в спальни, он попробовал повернуть ручки на каждой двери. Как он и ожидал, они были заперты.

Не прошло и нескольких секунд, как на его звонок главная сестра сама открыла дверь, и он проследовал за ней в гостиную. Размеры и великолепие гостиной поразили его. Она занимала всю юго-западную башню: громадная восьмиугольная комната с белыми стенами, потолок, украшенный звездным узором в золотых и бледно-голубых тонах, и два огромных окна с видом на здание больницы. Одна стена от пола до потолка была уставлена белыми книжными шкафами. Дэлглиш удержался от дерзости как бы невзначай подойти к ним в надежде составить мнение о характере мисс Тейлор по ее литературным вкусам. Но с того места, где он стоял, было видно, что здесь нет ни учебников, ни переплетенных деловых отчетов, ни завалившихся к стенке папок скоросшивателей. Это была жилая комната, а не рабочий кабинет.

В камине горел огонь, еще потрескивали недавно зажженные поленья. Но в холодном неподвижном воздухе комнаты пока не чувствовалось изменений. На главной сестре поверх серого платья была надета короткая алая пелерина. Она сняла свой форменный головной убор; огромное кольцо золотистых волос тяжелым грузом спускалось на хрупкую бледную шею.

Ей повезло родиться, подумал Дэлглиш, в эпоху, когда можно по достоинству оценить особенности ее внешности и фигуры, которыми она целиком обязана природному строению костей, а не тонкостям женских ухищрений. Сто лет назад ее назвали бы некрасивой, даже безобразной. Но сейчас большинство мужчин нашли бы ее интересной, а некоторые назвали бы даже красивой. В глазах Дэлглиша она была одной из красивейших женщин, которых он когда-либо видел.

Точно посередине между тремя окнами стоял прочный дубовый стол, а на нем большой черно-белый телескоп. Дэлглиш видел, что телескоп не просто любительская игрушка, а дорогой и сложный прибор. Он занимал центральное место в комнате. Мисс Тейлор заметила его взгляд.

— Вы интересуетесь астрономией? — спросила она.

— Не очень.

— «Le silence éternel de ces espaces infinis m’affraie»?[19] — сказала она с улыбкой.

— Скорее сковывает, чем страшит. Возможно, здесь говорит мое самолюбие. Мне не интересно то, чего я не только не понимаю, но и не надеюсь когда-либо понять.

— А меня именно это и привлекает. Думаю, для меня это некая форма эскапизма или даже вуайеризма — я погружаюсь в объективный мир Вселенной, где ни на что не могу повлиять, ничего не могу изменить и, главное, где никто не требует от меня этого. Там я ни за что не отвечаю. И это помогает понять, что личные проблемы не столь велики.

Она жестом пригласила Дэлглиша подойти к черному кожаному дивану у камина. На низеньком столике перед диваном стоял поднос с кофеваркой, горячим молоком, сахаром и двумя чашками.

Усевшись на диван, он с улыбкой сказал:

— Когда меня одолевают мысли о собственной ничтожности или о сути непостижимого, я предпочитаю смотреть на примулу. Расходы пустячные, удовольствие получаешь сразу, а мораль та же.

— И по крайней мере, — подхватила она насмешливо, — опасность таких философских размышлений сводится лишь к нескольким неделям весной.

«Разговор превращается в словесную игру, — подумал он. — Надо быть осторожнее, чтоб не увлечься. Интересно, когда она заговорит о деле? Или она ждет, что я сделаю первый шаг? А почему бы и нет? Ведь это я проситель, незваный гость».

Словно читая его мысли, она вдруг сказала:

— Странное совпадение — обе девушки были так одиноки, обе сироты. Это делает мою задачу менее тягостной. Слава богу, не надо утешать несчастных родителей. У Пирс только бабушка с дедушкой, которые и воспитали ее. Он — шахтер, на пенсии, живут довольно бедно, в небольшом домике под Ноттингемом. Они принадлежат к очень пуританской религиозной секте, и, когда им сообщили о смерти девочки, они лишь ответили: «На все воля Божия». Довольно странная реакция на трагедию, которая, совершенно очевидно, произошла по воле человека.

— Значит, вы считаете, что Пирс — жертва убийства?

— Не обязательно. Но я не обвиняю Господа в том, что он приложил руку к желудочному зонду.

— А у Фэллон есть родственники?

— Насколько мне известно — нет. При зачислении в училище ее спросили о ближайших родственниках, и она сказала, что она круглая сирота и никого из кровных родственников нет в живых. У нас не было оснований сомневаться в этом. Возможно, это правда. Однако известие о ее смерти появится в завтрашних газетах, и, если имеются какие-нибудь родственники или друзья, мы наверняка о них услышим. Полагаю, вы уже разговаривали с учащимися?

— У меня была с ними лишь общая предварительная беседа. В демонстрационной. Это помогло мне получить представление об обстановке, в которой все произошло. Они все согласились, чтобы у них сняли отпечатки пальцев, и сейчас это делается. Мне нужны будут отпечатки пальцев всех, кто находился в Доме Найтингейла вчера вечером и сегодня утром, хотя бы для того, чтобы исключить ненужные. И разумеется, надо будет побеседовать с каждым в отдельности. Но я рад возможности поговорить сначала с вами. Когда Фэллон умерла, вы были в Амстердаме, а это значит, для меня одним подозреваемым меньше.

Он с удивлением заметил, как побелели ее пальцы, сжимавшие ручку кофейника. Как вспыхнули щеки. Она закрыла глаза, и ему послышалось, что она вздохнула. Он смотрел на нее в некотором замешательстве. То, что он сказал, должно быть очевидно для такой умной женщины, как она. Он даже не понимал, почему сказал это. Если вторая девушка умерла от рук убийцы, то, значит, любой, у кого есть алиби на весь вчерашний вечер и ночь, вне подозрений. Как бы почувствовав его удивление, она сказала:

— Простите. Я, наверное, веду себя по-дурацки. Конечно, глупо испытывать такое облегчение от того, что тебя не подозревают, хотя сам знаешь, что невиновен. Видимо, все дело в том, что никто из нас не может чувствовать себя по-настоящему невиновным. Психолог наверняка сумел бы объяснить это. Но следует ли вам быть настолько уверенным? Разве не мог попасть яд — если это был яд — в бутылку с виски в любое время после того, как Фэллон купила ее, или разве не могли подсунуть ей другую, отравленную, бутылку вместо той, что она купила? Это могло быть сделано еще до того, как я уехала в Амстердам во вторник вечером.

— Боюсь, вам придется смириться с собственной невиновностью. Мисс Фэллон купила именно эту бутылку виски в винном магазине Сканторпа на Хай-стрит вчера после обеда и отпила из нее в первый и единственный раз именно в ту ночь, когда умерла. Бутылка почти полная, оставшееся в ней виски, насколько нам известно, вполне доброкачественное, а все имеющиеся на бутылке отпечатки пальцев оставлены самой мисс Фэллон.

— Вы работаете очень быстро. Значит, яд был подмешан или в стакан после того, как она налила свой горячий напиток, или в сахар?

— Если она была отравлена. Пока не получим результаты вскрытия, а вероятно, даже и после этого, мы не можем быть ни в чем уверены. Сахар сейчас проверяется, но это на самом деле только формальность. Большинство учениц брали сахар из той же сахарницы, когда готовили себе утром чай, и по крайней мере две из них успели отпить из своих чашек. Значит, на подозрении остается стакан с виски и горячий лимонный сок. Мисс Фэллон была легкой добычей для убийцы. По-видимому, все в Доме Найтингейла знали, что если она никуда не уходила вечером, то смотрела телевизор, пока не кончится программа. Она страдала бессонницей и никогда не ложилась спать рано. Когда телепередача кончалась, Фэллон обычно шла в свою комнату и раздевалась. Потом, в тапочках и халате, она шла в маленькую подсобку и готовила себе напиток на ночь. Она хранила виски у себя в комнате, но не могла там же и приготовить напиток — там нет воды и не на чем ее подогреть. И у нее была привычка брать с собой отдельный стакан с уже налитой порцией виски и добавлять в него горячий лимонный сок в подсобке. Там в шкафу всегда имеется запас лимонов, а также какао, кофе, шоколада и всего прочего, с чем девушки обычно делают себе напитки на ночь. Потом она относила стакан к себе в комнату и оставляла его на прикроватной тумбочке, а сама шла в ванную. Она всегда мылась быстро и любила забраться в постель сразу после ванны, пока еще не остыла. Думаю, именно поэтому она и готовила свой напиток перед тем, как идти в ванную. К тому времени, как она возвращалась в комнату и ложилась в постель, напиток как раз остывал до нужной температуры. Судя по всему, этот порядок никогда не менялся.

— Даже страшно, — сказала мисс Тейлор, — как много люди узнают о привычках друг друга, живя в таком маленьком замкнутом кругу. Но конечно, иначе и быть не может. Здесь ведь нельзя полностью уединиться. Каким образом? Я, конечно, знала насчет виски, но не видела причин вмешиваться. Фэллон, безусловно, не была алкоголичкой и не раздавала виски молоденьким ученицам. В ее возрасте она имела право сама выбирать, что пить на ночь.

Дэлглиш спросил, каким образом мисс Тейлор узнала про виски.

— Мне сказала Пирс. Она попросила меня о встрече и сообщила мне об этом в том духе, что, мол, не хочет повторять сплетни, но считает, что мне следует знать. Для Пирс выпивка и сатана были одно и то же. Но по-моему, Фэллон не делала секрета из того, что пьет виски. Да и как она могла скрыть? Как я уже сказала, мы знаем чуть ли не о всех привычках друг друга. Хотя, конечно, кое-чего и не знаем. Джозефин Фэллон была очень замкнутым человеком. Я не могу ничего сообщить вам о ее жизни за пределами больницы и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой мог это сделать.

— С кем она здесь дружила? У нее ведь наверняка был кто-то, кому она доверяла? Ведь каждой женщине, живущей в таком замкнутом обществе, нужна подруга, не правда ли?

Мисс Тейлор как-то странно посмотрела на него.

— Да. Нам всем нужен кто-то. Но Фэллон нуждалась в подруге меньше остальных. Она была на редкость независима. И если доверяла кому-нибудь, то только Маделин Гудейл.

— Это такая некрасивая, с круглым лицом и в больших очках?

Дэлглиш вспомнил ее. Он бы не назвал ее совсем непривлекательной: общее впечатление скрашивала хорошая кожа и умный взгляд больших серых глаз за толстыми стеклами очков в роговой оправе. Тем не менее она всегда будет считаться лишь дурнушкой. Пожалуй, нетрудно представить себе ее будущее: терпеливый труд в годы учебы, успех на выпускных экзаменах, постепенно возрастающий груз обязанностей, пока наконец она сама не станет главной сестрой. И нет ничего необычного в том, что она дружила с более привлекательной внешне девушкой. Таким путем она могла хотя бы косвенно приобщиться к более романтичной жизни, в которой работа занимает не столь важное место. Словно читая его мысли, мисс Тейлор сказала:

— Гудейл у нас одна из наиболее грамотных молодых медсестер. Я надеялась, что после училища она останется работать в нашей больнице. Но вряд ли это получится. Она помолвлена с нашим приходским священником, на Пасху они хотят пожениться. — С некоторым злорадством она взглянула на Дэлглиша. — Он здесь считается наиболее подходящим женихом. Вы, кажется, удивлены, инспектор?

Дэлглиш рассмеялся:

— После двадцати с лишним лет работы в полиции мне следовало бы научиться не делать поспешных выводов. Думаю, мне надо начать с Гудейл. Как я понимаю, комната для нас еще не готова. Наверно, мы могли бы опять воспользоваться демонстрационной. Или она вам понадобится?

— Я бы предпочла, чтобы вы беседовали с девочками в другом месте, если не возражаете. С этой комнатой у них связаны очень неприятные, трагические воспоминания. Мы даже временно не используем ее для наглядных уроков. И пока не готова комната для посетителей на втором этаже, я бы предпочла, чтобы вы поговорили с учащимися здесь.

Дэлглиш поблагодарил ее. Поставил чашку на стол.

— Мистер Дэлглиш, — немного поколебавшись, сказала она, — я хотела бы вас кое о чем попросить. Видите ли… я in loco parentis[20] моим ученицам. Если хоть какое-то сомнение… если вы только начнете подозревать, что кто-то из них замешан, могу ли я рассчитывать, что вы дадите мне знать об этом? Им ведь тогда понадобится защита. И наверняка возникнет вопрос об адвокате.

Она опять немного помялась.

— Простите, пожалуйста, мою назойливость. Мы так несведущи в этих делах. Просто мне не хотелось бы, чтобы их…

— Заманили в ловушку?

— Заставили сказать что-то такое, что можно совершенно несправедливо поставить в вину им или другим сотрудницам.

Дэлглиш вдруг почувствовал безотчетное раздражение.

— Знаете ли, существуют определенные правила, — сказал он.

— Ах, правила! Я знаю, что существуют правила. Но я уверена, что вы достаточно опытный и знающий человек, чтобы позволить правилам излишне сковывать вас. Я просто хочу напомнить вам, что девочки не обладают вашими знаниями, а в таких вопросах и вовсе неопытны.

Стараясь сдержать раздражение, Дэлглиш сухо ответил:

— Могу лишь сказать вам, что правила существуют и что в наших интересах их придерживаться. Неужели вы не представляете, каким подарком будет любое их нарушение для защитника обвиняемого? Молоденькая беззащитная девушка, ученица медучилища, которую так запугал старший инспектор полиции, имеющий многолетний опыт, что она неосторожно попалась в ловушку. В нашей стране в работе полиции и так достаточно трудностей, и нам ни к чему добавлять их себе по собственной воле.

Она покраснела, и он с любопытством заметил, как волна краски, начавшись от шеи, залила бледно-медовую кожу лица, отчего на какое-то мгновение показалось, что у нее по жилам бежит огонь. Но это моментально прошло. Изменение было столь внезапным, что он усомнился, на самом ли деле видел эту предательскую метаморфозу.

— У каждого из нас свои обязанности, — сказала она сдержанно. — Будем надеяться, что они не противоречат друг другу. А пока вы должны понять, что я тоже стараюсь как можно лучше исполнять свои обязанности. Это вынуждает меня сообщить вам некоторые сведения. Они касаются Кристин Дэйкерс, той ученицы, которая обнаружила труп Фэллон.

Вкратце, без лишних слов, она описала, что произошло во время ее посещения платного отделения. Он с интересом отметил, что она не давала никаких пояснений, не высказывала своего мнения и не пыталась оправдать девушку. Он не спросил, поверила ли она этой истории. Она весьма разумная женщина. И наверняка понимает, что то, что она передала ему, является первым мотивом преступления. Он спросил, когда можно будет поговорить с Дэйкерс.

— Она сейчас спит. Чуть позже ее должен посмотреть доктор Снеллинг, который следит у нас за здоровьем медсестер. После этого он сообщит о ее состоянии мне. Если он не будет возражать, вы сможете поговорить с ней после обеда. А сейчас я пошлю за Гудейл. Если, конечно, вы больше ничего не хотите от меня услышать.

— Мне понадобится очень много сведений обо всех ваших сотрудниках: возраст, чем они занимались прежде, сколько времени работают в больнице. Наверняка все это имеется в их личных делах. Было бы удобнее, если бы я мог их просмотреть.

Мисс Тейлор задумалась. При этом лицо ее выражало абсолютную безмятежность. Минуту спустя она сказала:

— Конечно же, личные дела имеются на всех сотрудников. Юридически они являются собственностью административного комитета. Председатель вернется из Израиля только завтра вечером, но я посоветуюсь с вице-председателем. Думаю, он попросит меня просмотреть дела и, если в них нет никаких частных сведений, не имеющих отношения к вашему расследованию, передать их вам.

Дэлглиш решил, что благоразумнее будет не поднимать пока вопрос о том, кто должен решать, что имеет отношение к его расследованию.

— Мне, конечно, придется задавать вопросы личного порядка, — сказал он. — Но было бы гораздо удобнее и быстрее, если б я мог получить основные сведения из личных дел.

Удивительно, как мог ее голос быть одновременно столь милым и столь непреклонным.

— Я понимаю, что это было бы гораздо удобнее, и, кроме того, так можно было бы проверить, правду ли вам говорят. Тем не менее личные дела могут быть переданы лишь на тех условиях, которые я вам только что изложила.

Значит, она была уверена, что вице-председатель полностью согласится с ее мнением и сделает так, как она считает нужным. Ну конечно же, согласится. Да, эта женщина — крепкий орешек. Столкнувшись со сложной проблемой, она как следует обдумала ее, приняла решение и твердо, без каких-либо извинений и колебаний, изложила его. Замечательная женщина. С ней будет легко иметь дело, но лишь до тех пор, пока ее решения столь же приемлемы, как это.

Он спросил, может ли воспользоваться телефоном, оторвал сержанта Мастерсона от наблюдения за тем, как превращают комнату для посетителей в их рабочий кабинет, и приготовился к долгой череде утомительных индивидуальных опросов.