Прежде чем идти в платное отделение, мисс Тейлор переоделась в форменное платье. Кажется, сделала это автоматически, просто по привычке, но, торопливо шагая по узенькой тропинке от Дома Найтингейла к больнице и на ходу плотнее запахивая плащ, она поняла, что привычное действие не лишено смысла. Для больницы, конечно, важно, что главная сестра вернулась, но надо еще, чтобы все увидели, что она вернулась.

Самый короткий путь в платное отделение был через вестибюль поликлиники. Тут уже начался трудовой день. Быстро заполнялись удобные кресла, заботливо расставленные таким образом, чтобы создать иллюзию непринужденности и уюта, располагающую к отдыху. Добровольцы из женского комитета Общества друзей уже восседали за дымящимся электрочайником, подавая чай тем постоянным пациентам, которые предпочитали приходить за час до назначенного времени ради удовольствия посидеть в тепле, почитать журналы и поболтать с такими же завсегдатаями. Проходя мимо них, мисс Тейлор чувствовала на себе их взгляды. На мгновение воцарилась тишина, после чего послышался привычный шелест почтительных приветствий. Каким-то боковым зрением она заметила, как молодые сотрудницы в белых халатах поспешно посторонились, давая ей дорогу, как ученицы медучилища отступили к стенке.

Платное отделение находилось на третьем этаже корпуса, который до сих пор назывался новым, хотя его строительство закончилось в 1945 году. Мисс Тейлор поднялась на лифте вместе с двумя рентгенологами и молодым врачом, живущим при больнице. Пробормотав положенное: «Здравствуйте, сестра», они застыли в напряженном молчании, а когда лифт остановился, посторонились, пропуская ее.

Платное отделение состояло из двадцати одноместных палат, расположенных по обе стороны широкого центрального коридора. Сразу за входной дверью находились кабинет сестры, кухня и подсобка. Когда мисс Тейлор вошла в отделение, из кухни показалась молоденькая ученица-первокурсница. Увидев главную сестру, она покраснела и промямлила что-то насчет того, что надо позвать старшую сестру.

— А где старшая сестра?

— В седьмой палате с мистером Кортни-Бриггзом, мэм. Его пациент не совсем в порядке.

— Не беспокойте их; просто скажите старшей сестре, когда она появится, что я пришла навестить Дэйкерс. Где она лежит?

— В третьей палате, мэм. — Девушка остановилась в нерешительности.

— Не волнуйтесь, я сама найду дорогу. Занимайтесь своими делами.

Палата номер 3, одна из шести одноместных палат, которые обычно оставляли в резерве для заболевших медсестер, находилась в дальнем конце коридора. И только когда все эти палаты были заняты, заболевших сотрудников помещали в служебные комнаты при других отделениях. Это не та палата, отметила мисс Тейлор, которую занимала Джозефин Фэллон, когда болела. Палата номер 3 — самая приятная и солнечная из всех шести палат для медсестер. Неделю назад в ней лежала сестра с постгриппозной пневмонией. Мисс Тейлор, которая каждый день обходила все палаты в больнице и получала ежедневные сводки о состоянии каждой заболевшей медсестры, подумала, что вряд ли сестра Уилкинз поправилась настолько, чтоб ее можно было выписать. Скорее всего сестра Брамфетт перевела ее в другое место, чтобы освободить палату номер 3 для Дэйкерс. Мисс Тейлор догадывалась почему. Из ее окна был виден газон и аккуратно взрыхленные цветочные клумбы перед фасадом больницы; зато Дом Найтингейла отсюда нельзя было увидеть совсем, даже сквозь голые кроны сбросивших на зиму листву деревьев. Милая Брамфетт! Так воинственно консервативна в своих принципах и вместе с тем так тонко продумывает все мелочи, когда дело касается благополучия и удобства ее пациентов. Брамфетт, которая так путано говорит о долге, послушании и верности, но которая совершенно точно знает, что она имеет в виду под этими непопулярными терминами, и живет согласно своим представлениям. Она была и навсегда останется одной из лучших палатных сестер в больнице Джона Карпендара. Однако мисс Тейлор была рада, что преданность долгу помешала сестре Брамфетт встретить ее самолет в Хитроу. Достаточно того, что, возвращаясь домой, узнаешь о новой трагедии, чтобы терпеть вдобавок еще и выражение собачьей преданности и заботы со стороны Брамфетт.

Она выдвинула табуретку из-под кровати и села рядом с девушкой. Несмотря на успокоительное лекарство, прописанное доктором Снеллингом, Дэйкерс не спала. Она неподвижно лежала на спине, уставившись в потолок. Теперь она перевела взгляд на главную сестру. Он был полон страдания. На прикроватной тумбочке лежал учебник «Лекарственные средства» для медсестер. Мисс Тейлор взяла его в руки.

— Вы очень добросовестны, сестра, но почему бы — хоть на то короткое время, что вы здесь находитесь, — не взять какой-нибудь роман из библиотечки Красного Креста или какой-нибудь легкий журнал? Может, принести вам что-нибудь такое?

Ответом ей был поток слез. Хрупкая фигурка содрогалась от рыданий, зарывшись головой в подушку и обхватив ее руками. От этого приступа горя сотрясалась вся постель. Мисс Тейлор встала, подошла к двери и, сдвинув дощечку, закрыла смотровой глазок. Затем быстро вернулась на место и стала ждать, не говоря ни слова и не двигаясь, лишь положив руку на голову девушки. Через несколько минут страшные судороги прекратились и Дэйкерс немного успокоилась. Прерывающимся от рыданий голосом она заговорила в подушку, так что ее было едва слышно:

— Мне так плохо, так стыдно…

Мисс Тейлор наклонилась к ней, чтобы разобрать слова. И похолодела от ужаса. Неужели она слышит признание в убийстве? Не может быть! Шепотом она начала молиться:

— Боже милостивый, только не это. Не это дитя! Не может быть, чтобы это дитя…

Она ждала, не смея задать вопрос. Дэйкерс перевернулась и посмотрела на нее: покрасневшие и опухшие глаза были как две бесформенные луны на покрывшемся пятнами, искаженном страданием лице.

— Я грешница, сестра, грешница… Я была рада, когда она умерла.

— Кто? Фэллон?

— Нет, не Фэллон! Мне было жалко Фэллон. Пирс.

Мисс Тейлор положила обе руки на плечи девушки, прижимая ее к постели. Глядя в полные слез глаза, она крепко держала дрожащее тело.

— Скажите мне правду, сестра. Это вы убили Пирс?

— Нет, мэм.

— А Фэллон?

— Нет, мэм.

— А вы имеете какое-нибудь отношение к их смерти?

— Нет, мэм.

Мисс Тейлор облегченно вздохнула. Разжала руки и выпрямилась.

— Думаю, будет лучше, если вы мне все расскажете.

И вот, успокоившись, девушка поведала трогательную историю. Сначала это не казалось воровством. Это казалось чудом. Мамочке так нужно было теплое зимнее пальто, и Дэйкерс каждый месяц откладывала по тридцать шиллингов от своего жалованья. Только деньги надо было копить очень долго, а на улице становилось все холоднее, а мамочке, которая никогда не жаловалась и никогда ни о чем ее не просила, приходилось иногда ждать утром автобуса почти пятнадцать минут, и она часто простужалась. Но даже простудившись, она не могла остаться дома — одна из покупательниц, мисс Аркрайт, только и ждала случая, чтобы мамочку уволили. Конечно, обслуживание покупателей в универмаге не самая подходящая работа для мамочки, но ведь так трудно найти работу, когда возраст уже за пятьдесят и нет квалификации, к тому же молодые продавщицы в отделе не отличаются добротой. Они все время намекают, будто мамочка нерасторопна, что в общем-то неправда. Может быть, мамочка и не так быстро двигалась, как они, но она действительно старалась угодить клиентам.

А тут Харпер уронила две новенькие хрустящие пятифунтовые банкноты почти к самым ее ногам. Харпер, которой отец давал так много карманных денег, что она могла потерять десять фунтов и вовсе о них не беспокоиться. Это произошло примерно четыре недели назад. Харпер шла вместе с Пирс от общежития медсестер к больничной столовой на завтрак, а Дэйкерс шла в нескольких футах позади них. Две банкноты выпали из кармана плаща Харпер и, тихонько кружась, опустились на тропинку. Ее первым побуждением было окликнуть подруг, но было что-то в самом виде этих денег, что остановило ее. Эти банкноты были так неожиданны, так невероятны, так прекрасны в своей хрустящей первозданности. Она просто стояла и смотрела на них, совсем недолго, какой-то миг, а потом поняла, что смотрит на новое пальто для мамочки. Но к тому времени две девушки почти совсем скрылись из виду, банкноты были зажаты в кулаке, и момент был упущен.

— Каким образом Пирс узнала, что деньги у вас? — спросила главная сестра.

— Она сказала, что видела меня. Она случайно оглянулась, когда я наклонилась, чтобы поднять банкноты. Тогда она не придала этому значения, но когда Харпер рассказала всем, что потеряла деньги и что, наверно, они выпали из кармана ее плаща по дороге на завтрак, Пирс догадалась, что произошло. Они с Харпер и двойняшками обшарили всю тропинку, думали — найдут эти деньги. Наверное, именно тогда она и вспомнила, как я нагнулась.

— А когда она первый раз заговорила с вами об этом?

— Через неделю, мэм, за две недели до того, как наша группа пришла на занятия. Наверное, она не могла раньше заставить себя поверить в это. Должно быть, она пыталась принять какое-то решение, прежде чем говорить со мной.

Итак, Пирс выжидала. Интересно, зачем? Вряд ли ей понадобилась целая неделя, чтобы уточнить свои подозрения. Наверняка она сразу вспомнила, как Дэйкерс нагнулась что-то поднять, как только услышала, что пропали деньги. Тогда почему она тут же не схватила Дэйкерс за руку? Неужели для ее извращенного сознания было лучше выждать, пока деньги не будут истрачены, а виновник не окажется полностью в ее власти?

— Она шантажировала вас? — строго спросила главная сестра.

— О нет, мэм! — Вопрос поразил девушку. — Она только забирала пять шиллингов в неделю, но это не был шантаж. Каждую неделю она отсылала деньги Обществу помощи освобожденным заключенным. Она показывала мне квитанции.

— А она, случайно, не объяснила, почему не отдавала эти деньги Харпер?

— Она думала, что трудно будет все объяснить, не затрагивая меня, а я умоляла ее не делать этого. Для меня это значило бы конец всего. После того как получу удостоверение здесь, я хочу пройти фельдшерские курсы, с тем чтобы я могла ухаживать за мамочкой. Если б я получила назначение в сельский район, мы могли бы приобрести там коттедж на двоих, а может быть, и машину. Мамочка смогла бы тогда уйти из магазина. Я рассказала Пирс об этом. И кроме того, она сказала, что Харпер так беспечно относится к деньгам, что этот урок пойдет ей на пользу. Она посылала деньги Обществу помощи освобожденным заключенным, ей оно показалось самым подходящим для этой цели. В конце концов, я могла угодить в тюрьму, если б она не спасла меня.

— Это, безусловно, ерунда, — сухо возразила мисс Тейлор, — и вы должны были бы знать, что это ерунда. Похоже, Пирс была очень глупой и самонадеянной молодой особой. Вы уверены, что ей ничего больше не было нужно от вас? Шантажировать можно по-разному.

— Но она бы не сделала этого! — Дэйкерс с трудом оторвала голову от подушки. — Пирс была… да, она была доброй. — Слово явно казалось ей неточным, и она морщила лоб, словно отчаянно пыталась найти объяснение. — Она очень много говорила со мной и дала мне карточку с отрывком из Библии, который я должна была читать каждый день. И обычно раз в неделю спрашивала, читаю ли.

Мисс Тейлор была возмущена до глубины души, так что даже не могла усидеть на месте. Она встала с табуретки, подошла к окну и прислонилась пылающим лицом к прохладному стеклу. Она чувствовала, как бешено колотится сердце, и с почти профессиональным интересом отметила, что у нее дрожат руки. Немного погодя она вернулась к постели больной:

— Не называйте ее доброй. Исполнительная, добросовестная, действующая из самых лучших побуждений, если хотите, — но не добрая. Если когда-нибудь вы встретите настоящую доброту, вы поймете разницу. На вашем месте я бы не беспокоилась, что радуюсь ее смерти. При таких обстоятельствах надо быть ненормальной, чтобы чувствовать иначе. Со временем вы сможете пожалеть и простить ее.

— Но, сестра, это меня нужно прощать. Я воровка.

Не слышались ли в этом мазохистские нотки, упорствующее самобичевание прирожденной жертвы?

— Вы не воровка, — немедленно возразила мисс Тейлор. — Вы украли один раз: это совсем другое дело. У каждого из нас бывали в жизни такие поступки, за которые нам стыдно, и мы сожалеем о них. Просто вы узнали кое-что про себя, узнали, что можете совершить, и это поколебало вашу уверенность в себе. И теперь вам придется жить, зная это. Мы начинаем понимать и прощать других людей только тогда, когда научимся понимать и прощать самих себя. Вы никогда больше не украдете. Я это знаю, и вы тоже. Но вы украли однажды. Вы способны украсть. Осознание этого спасет вас от чрезмерного самодовольства и самоуспокоенности. Это поможет вам стать гораздо более терпимым и отзывчивым человеком и очень хорошей медсестрой. Но только если вы не будете постоянно подогревать в себе чувство вины и мучиться угрызениями совести. Можно смаковать эти переживания, но они не помогут ни вам, ни кому-либо другому.

Девушка подняла на нее глаза:

— А полиция обязательно должна знать об этом?

Это был, конечно, трудный вопрос. И на него мог быть только один ответ.

— Да. Вам придется рассказать им все так же, как рассказали мне. Но я сначала переговорю со старшим инспектором. Это новый сыщик, на этот раз из Скотланд-Ярда, и, мне кажется, он умный и понимающий человек.

Такой ли он на самом деле? Откуда ей знать? Первая встреча была столь короткой: взгляд, касание рук — и все. Может, она просто успокаивала себя мимолетным впечатлением, что перед ней был человек, обладающий знаниями, опытом и творческим воображением, и что он сможет разгадать загадку двух смертей с минимальным ущербом как для невиновных, так и для виноватых. Она интуитивно чувствовала это. Но насколько это чувство обоснованно? Она поверила рассказу Дэйкерс, но ведь она была склонна поверить. А как подействует эта исповедь на полицейского, перед которым множество подозреваемых и ни одного выявленного мотива преступления? А тут-то мотив был. Все будущее самой Дэйкерс и ее матери. К тому же Дэйкерс вела себя довольно странно. Действительно, она переживала больше всех, когда умерла Пирс, но удивительно быстро взяла себя в руки. Даже под напором вопросов полиции она не выдала свою тайну. Что же тогда ускорило ее душевный разлад, вылившийся в признание и угрызения совести? Только ли шок от того, что она обнаружила труп Фэллон? И почему смерть Фэллон вдруг сломила ее, если она не была ни в чем замешана?

Мисс Тейлор снова задумалась о Пирс. Как мало на самом деле мы знаем о каждом из учащихся. Пирс, если уж задумываться о ней вообще, была типичным примером серой, добросовестной, непривлекательной ученицы, которая, ухаживая за больными, вероятно, восполняла недостаток других занятий и удовольствий, в каждом медучилище всегда была одна такая ученица. Трудно было отказывать им, когда они подавали заявление о приеме, потому что они прилагали к этому более чем приличный аттестат об образовании и безукоризненные характеристики. И в общем, из них выходили неплохие медсестры. Разве что очень хорошие сестры из них получались редко. Но вот что интересно. Если у Пирс было столь сильное тайное стремление к власти, что она могла использовать вину и страдания этой девочки ради самоутверждения, то, значит, она была вовсе не такой уж заурядной и неспособной. Она была очень опасной молодой особой.

И она очень умно все подстроила. Выждав неделю, чтобы быть вполне уверенной, что деньги истрачены, она не оставила Дэйкерс никакого выбора. Девочка вряд ли уже могла заявить, что поддалась внезапному порыву, но намеревалась вернуть деньги. И даже если бы Дэйкерс решила признаться, скажем, главной сестре, все равно пришлось бы рассказать обо всем Харпер: уж за этим Пирс проследила бы. И только Харпер могла бы решить, доводить ли дело до судебного преследования. Наверное, можно было бы повлиять на нее, уговорить ее сжалиться. А что, если нет? Почти наверняка Харпер рассказала бы все отцу, а главная сестра не могла представить, чтобы мистер Роналд Харпер сжалился над кем-то, кто польстился на его деньги. Хотя знакомство с ним было кратким, мисс Тейлор многое о нем узнала. Он приехал в больницу через два дня после смерти Пирс — крупный, представительный, энергичный мужчина в громоздком, на меховой подкладке, спортивном пальто. Без предварительных объяснений он разразился заранее приготовленной тирадой, обращаясь к главной сестре так, будто она — рабочая в его гараже. Он не позволит своей девочке ни минуты оставаться в доме, где разгуливает на свободе убийца, и плевать ему на полицию. С самого начала эта учеба в медучилище была дурацкой затеей, и теперь этому наступит конец. В любом случае его Дайан работать не придется. Ведь она помолвлена, вот так-то! И к тому же чертовски хорошая партия! Сын его партнера. Они могут поторопиться с женитьбой, вместо того чтобы ждать до лета, а пока что Дайан может жить дома и помогать в конторе. Короче, он забирает ее с собой, и пусть только кто-нибудь попробует задержать его.

Никто его не задерживал. Дочь не возражала. Она стояла в кабинете главной сестры тише воды, ниже травы, сохраняя серьезный вид, но слегка улыбаясь, словно радуясь всей этой суете и напористой энергичности своего отца. Полиция не могла помешать ее отъезду и, кажется, не пыталась этого сделать. Странно, подумалось мисс Тейлор, что никто всерьез не подозревал Харпер; и если обе смерти были делом рук одного человека, то интуиция их не подвела. Последний раз она видела Дайан, когда та, в новой шубе, из-под которой выглядывали тонкие ножки, — шубу отец купил в качестве компенсации за прерванное обучение, — садилась в огромную уродливую отцовскую машину и, оглянувшись с видом кинозвезды, снисходительно взирающей на собравшихся поклонников, помахала рукой своим однокашницам. Да, не очень-то привлекательная семейка; мисс Тейлор посочувствовала бы любому, кто оказался бы в их власти. Но — таковы уж капризы человеческой природы — Дайан Харпер была знающей свое дело медсестрой, во многих отношениях лучшей медсестрой, чем Пирс.

Оставался еще один вопрос, который обязательно надо было задать, и она не сразу собралась с духом спросить.

— Фэллон знала об этой истории?

Немного удивленно, но уверенно девушка ответила сразу:

— Нет-нет, мэм! По крайней мере, я так не думаю. Пирс поклялась, что не расскажет ни единой живой душе, и не похоже, чтобы она особенно дружила с Фэллон. Я уверена, она ничего не рассказала Фэллон.

— Да, — сказала мисс Тейлор, — я тоже думаю, что не рассказала.

Она ласково приподняла голову Дэйкерс и поправила подушки.

— А теперь постарайтесь заснуть. Вы почувствуете себя гораздо лучше, когда проснетесь. И старайтесь не волноваться.

Лицо девушки разгладилось. Она улыбнулась главной сестре и, подняв руку, слегка коснулась ее лица. Потом уютно зарылась в простыни, словно твердо решив заснуть. Итак, все в порядке. Ну конечно же. Это всегда срабатывало. Как легко и приятно раздавать советы и утешение, сдабривая каждую порцию по вкусу каждого отдельного человека, и тем самым возвышаться в собственных глазах! Она могла бы быть женой приходского священника времен королевы Виктории и руководить раздачей похлебки в столовой для бедных. Каждому по потребностям. В больнице это происходило каждый день. Профессионально бодрый голос палатной сестры: «А вот главная сестра пришла навестить нас, миссис Кокс. Боюсь, сестра, что миссис Кокс чувствует себя сегодня не очень хорошо». Усталое, изможденное болезнью лицо, храбро улыбающееся ей с подушки, губы, жаждущие любви и утешения. Старшие сестры, идущие к ней со своими проблемами, вечными, неразрешимыми проблемами, касающимися работы и несовместимости характеров.

«Вам теперь легче, сестра?»

«Да, мэм, спасибо. Намного легче».

Начальник отдела здравоохранения, отчаянно пытающийся преодолеть собственную некомпетентность: «Мне было бы спокойнее, сестра, если б мы могли хоть в двух словах обсудить эту проблему».

Конечно, было бы! Им всем хотелось хоть в двух словах обсудить проблему. И всем становилось спокойнее. Слышите, какие слова утешения изрекает наша Главная? Вся ее рабочая жизнь казалась богохульной литургией утешения и отпущения грехов. И насколько легче было как дарить, так и принимать лицемерное сострадание, чем едкую горечь правды. Она могла представить себе, какое недоумение и чувство обиды вызвало бы в них ее личное кредо: «Мне нечего предложить вам. Нечем помочь. Мы все одиноки, все, от момента рождения до самой смерти. Наше прошлое есть наше настоящее и наше будущее. Нам приходится жить с самими собой все отпущенное нам время. Если вы ищете спасения, обратитесь к себе. Больше обращаться некуда».

Она посидела еще несколько минут, потом тихонько вышла из комнаты. Дэйкерс слегка улыбнулась ей на прощание. В коридоре она увидела, как сестра Брамфетт и мистер Кортни-Бриггз выходят из палаты его пациента. Сестра Брамфетт засуетилась:

— Простите, мисс Тейлор. Я не знала, что вы в отделении.

Брамфетт всегда обращалась к ней официально. Они могли провести вместе целый выходной день, катаясь на машине или играя в гольф; могли с привычным и утомительным постоянством давно женатой пары посещать лондонские театры раз в месяц; могли, неизменно скучая, вместе пить чай рано утром или горячее молоко поздно вечером. Но в больнице Брамфетт всегда называла ее «мисс Тейлор». Она заметила устремленный на нее проницательный взгляд.

— Вы уже видели нового сыщика, из Скотланд-Ярда?

— Лишь мельком. Я должна с ним встретиться, как только вернусь к себе.

— Собственно говоря, я его знаю, — сказал мистер Кортни-Бриггз, — не так чтобы очень хорошо, но мы знакомы. Он умен и рассудителен, вы сами это увидите. У него замечательная репутация. Говорят, он работает очень быстро. На мой взгляд, это важное качество. В больнице и так нарушен нормальный распорядок. Полагаю, он захочет поговорить и со мной, но ему придется подождать. Скажите ему, пожалуйста, что я загляну в Дом Найтингейла, когда закончу обход, хорошо?

— Скажу, если он спросит, — спокойно ответила мисс Тейлор. И повернулась к сестре Брамфетт: — Дэйкерс сейчас успокоилась, но, думаю, было бы лучше, если б ей не докучали посетители. Может, ей удастся немного поспать. Я пришлю ей несколько журналов и свежие цветы. Когда доктор Снеллинг должен посмотреть ее?

— Он сказал, что зайдет перед обедом, мэм.

— Будьте добры, попросите его переговорить со мной. Я буду в больнице весь день.

— Наверно, этот сыщик из Скотланд-Ярда захочет поговорить и со мной тоже, — сказала сестра Брамфетт. — Надеюсь, он не отнимет слишком много времени. У меня очень тяжелая палата.

Мисс Тейлор надеялась, что Брам не будет чересчур несговорчивой. Жаль, если она считает, что можно обращаться со старшим инспектором столичной полиции так, будто имеет дело с ершистым больничным хирургом. Мистер Кортни-Бриггз будет, несомненно, как всегда, высокомерен, но она чувствовала, что инспектор Дэлглиш сможет с ним справиться.

Они дошли до входной двери вместе. Мысли мисс Тейлор были уже заняты новыми проблемами. Надо будет что-нибудь сделать для матери Дэйкерс. Пройдет еще несколько лет, прежде чем девочка получит квалификацию фельдшера. А до тех пор ее необходимо освободить от постоянного беспокойства о матери. Наверное, есть смысл поговорить с Реймондом Троутом. Может быть, в больнице есть какая-нибудь канцелярская работа, которая ей подойдет. Но будет ли это справедливо? Нельзя поддаваться своему стремлению помочь кому-то за счет другого. Как ни трудно было комплектовать штаты в медицинских учреждениях Лондона, Троут всегда легко находил людей для канцелярской работы. Он был вправе ожидать от работника полной отдачи, а на это не всегда способны многочисленные миссис Дэйкерс, задавленные не только жизненными неудачами, но и в равной степени собственной неполноценностью. Она решила, что должна позвонить этой женщине, а также родителям других учениц. Очень важно сейчас перевести куда-то девушек из Дома Найтингейла. Учебную программу прерывать нельзя: она и так слишком насыщенна. Надо бы договориться с директором общежития, чтоб они могли ночевать в сестринском корпусе — там найдется достаточно места, потому что многие сестры сейчас лежат в лазарете, — а днем они могли бы приходить туда для занятий в библиотеке или в аудитории. А потом надо будет посовещаться с вице-председателем административного комитета, как-то уладить все с представителями прессы, помочь следствию и еще обсудить организацию похорон. Но прежде всего — и это самое важное — она должна поговорить с инспектором Дэлглишем.