Чайные ложки – вот за чем отправилась девушка. Они достаточно малы, их легко переносить и не труднее продать, пока серебро в цене. У Мориса была их целая коллекция, больше сотни. Примерно половину он запирал в своей туалетной комнате, в сейфе. Остальные были выставлены в застекленной горке восемнадцатого века, выполненной из розового дерева, в его кабинете. Шкаф запирался, однако Филиппа догадывалась, что ключ по-прежнему в сейфе, и знала нужный код. Время от времени Морис перекладывал «экспонаты» на багровом бархате и забывал о них до следующего раза. В детстве Филиппа охотно помогала ему в этом; ей нравилось трогать гладкое серебро, гладить изящные ручки. Приемный отец научил ее читать клейма, показывал столовые приборы вблизи, потом доставал их из коробки, предлагая угадать, когда и какой мастер изготовил тот или иной образец. Да-да, на ложках она и остановит свой выбор. К счастью, с ними не возникнет проблем. Если только Морис не сменил комбинацию сейфа, что вряд ли, не придется даже взламывать замочек у шкафа. Очень уж красивая эта горка, обидно было бы повредить такую прелесть. Девушка не хотела, чтобы ее вторжение выглядело как грабеж. Пусть мистер Пэлфри догадается, кто к нему заглянул, а позже Филиппа все объяснит.

Она думала набрать столько серебра, чтобы, продав его, месяц прожить вместе с матерью не работая. Девушка знала, какие из ложек самые редкие и, следовательно, самые ценные. На рынке Черч-стрит даже обычный на первый взгляд прибор тянул фунтов на тридцать. Достаточно было взять два десятка отборных экземпляров, чтобы решить все насущные вопросы. Главное – продавать ворованное по частям и в правильных местах. Конечно, полной стоимости за ложки ей не выручить, однако на первое время и этого хватит.

Филиппа так торопилась исполнить задуманное и скорее вернуться к матери, что даже позволила себе нанять такси от вокзала Марилебон. Пассажирка попросила остановить на углу Кальдекот-роуд. Стоило машине удалиться, как эта предосторожность показалась излишней и глупой. В кухне свет не горел; так и полагалось, ведь Хильда по четвергам заседала в суде. На всякий случай девушка повернула ключ в замке и закрыла за собой дверь с величайшей осторожностью, почти не дыша, словно боялась пробудить эхо в белоснежном, пропахшем чистотой коридоре. Казалось, дом понимал: она пришла как чужая. Филиппа легко взбежала по ступеням, приблизилась к двери в спальню и уже взялась за ручку, когда почуяла кожей опасность. В доме кто-то был. Гостья замерла на пороге и медленно толкнула створку.

В кровати лежали Морис и какая-то девушка. Оба явно перепугались, услышав шаги на лестнице. Они едва закончили заниматься любовью. Измятая постель красноречиво рассказывала об этом. Филиппе чудился горячий, густой запах секса. Мужчина оставался в трусах, девчонка же была совершенно раздета. Пулей вылетев из кровати, она принялась неловко собирать свои вещи, брошенные на кресло. Юная мисс Пэлфри продолжала стоять на пороге. Морис насмешливо, невозмутимо смотрел на нее, пока неизвестная девица, покраснев, как вареный рак, сутулясь от стыда, нескладно попыталась прикрыться юбкой и тут же выставила напоказ ягодицы, шаря под кроватью в поисках туфель.

Филиппа старалась сообразить, где и когда они могли раньше видеться. Как ни странно, совершенная нагота часто лишает человека индивидуальности. Мисс Пэлфри заставила себя пристально посмотреть незнакомке в лицо – и вспомнила. Это же студентка отца! Секунду спустя в голове всплыло имя. Шейла. Шейла Манинг. Восемнадцать месяцев назад ее пригласили к ужину; Габриель в тот вечер тоже приходил. Девица показала себя весьма неловкой гостьей: нервничала, много болтала, то злобно нападая, то не на шутку обижаясь на всех и вся, и вообще напомнила присутствующим последний семинар Мориса, посвященный циклу неудачника. Ломас просто извелся в ее компании. Он едва сдерживался, чтобы не высмеять бедняжку, старался даже не улыбаться, а вместо этого переводил беседу с опасных тем вроде марксистской догматики на безвредные и безумно скучные предметы: еду и погоду. Делалось это, как понимала Филиппа, не по доброте душевной. Большинство мужчин припасают великодушие лишь для красивых и удачливых дам, которые никогда в нем не нуждаются. Значит, либо молодой человек желал досадить ей, Филиппе, либо следовал усвоенному в детстве закону: дескать, хороший гость попытается спасти даже самую гиблую вечеринку от полного провала. Кстати, всем уже тогда бросалось в глаза, что девица безнадежно сохнет по Морису. Неужели ей и впрямь потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы забраться к нему в постель?

И вот они оказались лицом к лицу. Мисс Пэлфри молча отступила с дороги. Шейла прижимала к своей груди смятую одежду. Под пристальным, презрительным взглядом вошедшей девица уронила туфли, снова залилась краской, нагнулась поднять их и растеряла все остальное. Как странно она сложена, отметила про себя приемная дочь хозяина: сильное, полное жизненных соков тело – и тщедушная шея, худощавое лицо. Груди – разбухшие, будто у кормящей матери, торчащие коровьи соски окружены впадинами. И как он только не побрезговал целовать их? То ли дело – высокий, твердый бюст самой Филиппы, с нежными, покрытыми легким пушком, едва заметными выпуклостями. Все-таки очень приятно гордиться собственным телом, даже если оно еще не научилось получать наслаждение.

Девушка прикрыла дверь и вошла в комнату.

– Я полагала, тебе хватит самоуважения, чтобы не тащить ее сюда и не трахать на собственной кровати.

– Чью же кровать, по-твоему, я должен был предпочесть? Не будь такой предсказуемой, Филиппа. Разве обязательно изображать героиню второсортной мыльной оперы?

– Да ведь и сцена словно взята оттуда, верно? Избитая. Пошлая. Нелепая.

«Как и наш диалог, – подумалось ей. – Как и все, что мы говорим друг другу».

Морис присел и принялся завязывать галстук. Забавно: брюки он оставил на потом. Без них он выглядел ранимым, жалким, смешным участником семейного фарса. Трусы у него были очень короткие, белые, с узенькой синей полоской. Филиппа много раз видела, как Хильда вынимала их из стиральной машинки с кучей мужнего белья. Морис надевал каждый день только чистое.

– Полагаю, – произнес он, – все именно так и смотрится: банальная постельная комедия, не больше, но тебе не приходило в голову, что я влюбился?

– Нет. Здесь мы с тобой похожи. Мы не знаем, как это делается.

Когда-то Филиппа боялась, что не постигнет науку близости. Только не теперь. Он встал и начал одеваться. Интересно, думала она, сколько это продолжалось? Недели, месяцы, годы? Не с тех ли пор, как Хильда получила место в суде? В самом деле, идеальная возможность: дом пустовал в одно и то же время в течение трех месяцев. А девушки, сколько их было? По одной на каждый академический год? Между прочим, приезжали они наверняка порознь. Это как раз несложно: Морис мог вернуться по дороге со стороны сада и открыть очередной гостье дверь. Во второй половине дня на улице тихо; да если бы кто и заметил студентку, пришедшую навестить профессора, не удивился бы и не заподозрил дурного.

– И где она сейчас? – промолвила Филиппа.

– Понятия не имею. В ванной, надо полагать.

– Лишь бы не утопилась.

– Нет, она не такая. Неуверенная – да, эмоционально немного скованная, но не самоубийца. Впрочем, пойди проверь, если тебя так волнует ее судьба.

– Я здесь ни при чем. Это ваши с ней дела. Слушай, она же глупая курица. Ты что, получше не мог найти?

– Не стоит недооценивать Шейлу.

– Это невозможно, судя по тому, какую чушь она несла про собственность и воровство. Затасканный жаргон и еще более затасканные мысли. Я устала, дожидаясь от твоей подружки хоть единого умного или занятного слова. Неудивительно, что ты решил ее трахнуть. Все веселее, чем слушать наивный лепет.

Морис надел пиджак и принялся рассовывать по карманам какие-то мелочи с туалетного столика.

– Забавно, – заметил он. – После того вечера мы и сблизились. Мне стало жаль ее. А это чувство никого до добра не доводит.

– Так вот почему ты женился на Хильде? – вырвалось у девушки.

Она прикусила язык. Однако мужчина ответил просто:

– Нет. В тот раз она меня пожалела.

Филиппа ждала объяснений, но их не последовало. Внезапно ей припомнился Орландо. Девушку вдруг переполнило искреннее сочувствие, которым хотелось поделиться.

– Я и забыла о твоем сыне. Как всегда. Может, это потому, что ты никогда не говорил о нем. Даже не показывал снимков. Сегодня мне стало действительно жаль, что его больше нет. Не умри этот мальчик так рано, я бы здесь не очутилась. Я не знала Орландо. Впрочем, возможно ли вообще узнать ребенка? Грустная история: ведь ты потерял его насовсем. Моя мать по крайней мере утешалась тем, что я хоть и в чужом доме, но жива и здорова.

Морис не ответил; руки его застыли, прекратив оправлять пиджак, а взор потускнел и лишился выражения, как у забытого актера на пенсии. Всякие чувства ушли, даже морщинки на миг разгладились. Потом по лицу пробежала тень – столь мимолетная, что девушка едва успела ее уловить. Смутная тень печали, боли, унылого смирения с проигрышем. Филиппа видела такой взгляд лишь единожды. В памяти возникла яркая, написанная кровавыми красками картина. Перекресток Оксфорд-стрит и Чаринг-Кросс-роуд. Отчаянный визг шин. Грохот, похожий на взрыв. Молодой мотоциклист без шлема лежит на тротуаре. Колеса его мотоцикла еще крутятся в воздухе. Мгновение полной, зловещей тишины: даже ветер затаил дыхание. Потом – гомон голосов, крики. Женщина, лицо которой точно смазали салом, в кардигане, обтянувшем пухлые подушки грудей, вопит от гнева и сострадания:

– Как же он мчался! Летел как сумасшедший! Боже, эти чертовы машины!

Парень не поднимался, он умирал прямо там, на глазах у зевак, чьи голоса стали последними звуками, долетевшими до его ушей. Девушка невольно шагнула к нему. Их взгляды встретились. В глазах мотоциклиста застыло то же скорбное принятие страшной вести. Филиппа заторопилась домой, чтобы все записать. Эдакое творческое осмысление чужого горя. Потом она порвала лист в клочья. Ее собственную жизнь и без того переполняли сложности, а пустырь между воображением и реальностью уже заволакивала непроглядная мгла.

Филиппу раздосадовало неуместное воспоминание. Она собиралась упиваться маленьким триумфом, планировать, действовать, а тут – нелепые мысли о смерти.

Шейла Манинг вернулась в комнату – полностью одетая, в куртке и с тяжелой немодной сумочкой. Не обращая внимания на девушку, вошедшая сказала мужчине:

– Ты обещал, что нас не застанут. Говорил, никого нет дома.

Довольно храбрая попытка сохранить свое достоинство, усмехнулась Филиппа. На беду, голос прозвучал жалобно, с недовольным упреком. Хильда примерно так же укоряла мужа, если тот запаздывал к ужину. Морис не терпел проявлений сварливости. Девчонка еще могла бы выйти из щекотливого положения, проявив чувство юмора и стиль, но как раз этих-то видов оружия в ее арсенале явно не водилось. Что бы она теперь ни сказала, между любовниками все кончено. Несчастная так унижена и задавлена, точно ребенок, застигнутый за первым сексуальным опытом. И эту комнату, и эту минуту, и прежде всего – этого мужчину она всегда будет вспоминать с отвращением и брезгливостью.

Филиппа догадывалась, что сыграла не последнюю роль в гнусной комедии, но спокойно продолжала сидеть на кровати Мориса, будто ни в чем не бывало. Разве только произнесла:

– Извини. Я не хотела.

Слова за милю отдавали фальшью. Юная мисс Пэлфри презирала бы любого, кто купился бы на такое. Но Шейла не клюнула.

– Не важно. Что сделано, то сделано.

И отвернулась, внезапно понурив голову, – должно быть, заплакала. Морис тут же вскочил, подошел к ней, нежно обнял за плечи.

– Прости, для тебя это было ужасно. Ты не переживай. Знаешь, все это сущие пустяки. Через пару недель сама посмеешься…

– Ты никогда не принимал нашу близость всерьез. Я больше не приду.

Возможно, студентка надеялась вызвать столь патетической угрозой какой-то ответ: думала, любимый начнет терзаться, злиться, обвинять ее.

– Я провожу, – промолвил учтивый хозяин. – Точно ничего не забыла?

Шейла кивнула. Он вывел ее, по-прежнему обнимая за плечи. Минуту спустя внизу приглушенно хлопнула дверь.

Филиппа дожидалась Мориса в спальне, все еще сидя на разобранной постели. Он молча возник на пороге. Какое-то время разглядывал гостью, затем принялся расхаживать по комнате.

– Ну что, ты довольна? – спросил наконец. – Выглядишь просто счастливой.

– О да. Да. Полагаю, впервые в жизни я чувствую, что небезразлична кому-то.

– Точнее, необходима. Ничто так не пьянит наше эго, как осознание власти над чьим-то настроением. На этом строятся все успешные браки. Разумеется, другой человек должен быть в состоянии принять наш великодушный дар, а такое встречается гораздо реже, чем кажется. Видимо, твоя мать способна брать счастье из твоих рук?

– Чаще всего – да.

– Надо думать, она нередко сомневается в собственном праве на жизнь?

– Не вижу здесь причин для сомнений, – отрезала девушка. – Мир полон людей, на совести которых убитые дети. Кто-то сбросил бомбу над городом, другой неудачно выстрелил в Белфасте, третий поспешил нажать акселератор. А как насчет пьяных водителей, некомпетентных врачей? Разве они проводят свои дни, размышляя, имеют ли право влачить существование дальше? К тому же она вынесла десять лет заключения. Если кто и заслужил право на жизнь…

– Ну а вы как проводите дни? Упиваешься ролью добросердечной хозяйки, щедро оделяя несчастную плодами своего образования?

«Кто бы говорил, – мысленно усмехнулась Филиппа. – Ты и сам наслаждался, обучая меня».

– Ходим на выставки, смотрим картины. Я показываю матери Лондон.

– Она что, не видела города? Дактоны жили не так далеко от нас.

– Не знаю. Мы не говорим о прошлом. Она не хочет.

– Очень мудро с ее стороны. Кстати, зачем ты пришла? Не самый удачный час для посещения, не находишь? Ты ведь не рассчитывала застать нас?

– Мне понадобились деньги. Пресса пронюхала, где мы живем. Придется скрыться, хотя бы на время. Не уверена, что нас потревожат еще раз, однако мать слишком расстроена, чтобы оставаться на Дэлани-стрит. Мы едем на остров Уайт.

– Значит, бегство начинается. И тебя она тащит за собой?

– Никто меня не тащит. Об этом и речи нет. Я сама решила сопровождать ее.

– Но, ради бога, почему остров Уайт?

– Нам там должно понравиться. Девочкой мать побывала на острове. Что-то вроде школьной экскурсии.

– Могли бы найти нору и подешевле. Позволь, я догадаюсь. Ты собиралась запустить руку в сейф? Да ведь его содержимого не хватит и на дорогу.

– Вообще-то я думала о другом. Твои ложки. Если продать несколько из них, нам хватит на первую неделю или две. За это время легко найти работу, даже в конце сезона. Мы непривередливы.

– Как журналисты про вас разнюхали?

– На выставке в Королевской академии я встретила Габриеля. Он-то наверняка и натравил своего приятеля. Однако сначала, очевидно, позвонил Хильде и выведал у нее адрес. Для такого хитреца это не составило труда.

– Чего и ждать от декадентствующего тори с его высокопарными речами и убогой моралью. По крайней мере теперь ты убедилась: предательство – не исключительное право крайне левых.

– Я и не думала иначе.

– Понимаю, перед тобой встал нелегкий выбор: уступить шантажистам или пойти на воровство. Между прочим, почему вы не продали Генри Уолтона? Картина твоя, делай что хочешь.

– Холст я беру с собой. Он мне нравится. К тому же ты нам кое-что должен.

– Ничего я не должен. Ты совершеннолетняя. Прежде по закону я был обязан давать тебе крышу, еду, образование, человеческую привязанность – в разумных пределах, конечно. Я добросовестно заботился о приемной дочери. Никто бы не потребовал большего. Счет оплачен.

– Речь не обо мне, о матери. Ты задолжал ей кое-что за ребенка. Зачем было подписывать документы об удочерении? Ты мог бы дать крышу, воспитание, стать опекуном, не отбирая меня навсегда. Условия эксперимента не изменились бы – ну, почти. Ты по-прежнему имел бы возможность заявить: «Смотрите, какой я молодец. Смотрите, что я сделал из этой странной, трудной, замкнутой девчонки, из дочери насильника и убийцы». Не то чтобы тебя занимали вопросы возмездия или справедливости. Если не ошибаюсь, ты всегда презирал уголовное производство, эту формальную систему, единственная забота которой – напомнить беднякам и неудачникам их место, не дать неимущим наложить свои грязные руки на добычу. Заурядный карманник глазом не моргнет, как очутится за решеткой, зато финансист, разбогатевший на валютных операциях, угодит прямиком в представители казначейства. Наслушалась я подобных рассуждений. Стоит аккуратно разделить наше общество – ты даже знаешь социально-экономическую линию, где следует провести разделительную черту, – получится, что верхняя половина заседает под королевским гербом, а нижняя сутулится на скамье подсудимых. Богач – в неприступном замке, нищий – у его ворот. Закон возвышает и унижает обоих, определяет их судьбу. Почему же мать не снискала твоего сострадания? Она достаточно бедна, неудачлива, малообразованна – налицо все условия, которые, по твоим словам, оправдывают преступника. Что же ты не простишь ее?

Морис тихо возразил:

– Не в моих привычках путать карманника-рецидивиста с детоубийцей.

– Да ведь ты ничего не знаешь о ней! Были причины, толкнувшие мать на этот поступок! Но ты не задавался задачей выяснить их. Как же, ведь у нее нашлось то, в чем ты нуждался, – подопытный кролик, то есть я. Кролик, надо сказать, редкий, даже уникальный. Дитя, которое можно воспитать в соответствии со своими целями, чтобы доказать: личность определяется прежде всего средой. Кстати, наклевывались и другие выгоды. К примеру, жена могла бы заниматься ребенком, пока ты трахаешь молоденьких студенток. Неудивительно, что я привлекла твое внимание. Но как насчет моей матери? Даже если бы ее повесили – случись это все до того, как смертную казнь упразднили, – палач и то оказал бы приговоренной больше справедливости. Он бы хоть что-нибудь ей оставил. Ты же забрал меня навсегда. Мы никогда бы не встретились, будь твоя воля. Кто и кому дал право так поступать с живыми людьми? И ты говоришь, будто ничего нам не должен!

– Так вот что она тебе наговорила!

– Она здесь ни при чем. Я сама поняла.

Морис подошел к девушке, однако не опустился рядом, а продолжал стоять, взирая сверху вниз. Когда он подал голос, тот прозвучал жестче обычного.

– Значит, вот как ты себя чувствовала последние десять лет – в роли подопытного кролика? Не спеши с ответом, подумай. Будь честной. Ваше поколение сделало честность фетишем. Чем больнее от этого другим, тем необходимее кажется вам пресловутая правда. В то время как великолепная стряпня Хильды дарила удовольствие твоему небу, скажи, ты и тогда ощущала себя лишь кроликом, которого держат на особом, научно рассчитанном рационе из протеинов, витаминов и минералов?

– Хильда – другое дело. Я хотела бы полюбить ее.

– Не ты одна. – Мужчина помолчал, затем прибавил: – Она по тебе скучает.

«А ты?! – захотелось крикнуть девушке. – Ты-то меня вспоминаешь?»

Вслух же она произнесла:

– Прости, но я не вернусь.

– А как насчет Кембриджа?

– Я начинаю думать, что преувеличивала значение Кембриджа.

– Хочешь сказать, ты решила отложить учебу на целый год?

– Или совсем отказаться от этой затеи. В конце концов, я собираюсь писать романы. Университетское образование для писателя вовсе не обязательно. Порой оно даже мешает. Есть способы получше провести следующие три года.

– Ты имеешь в виду – провести их с ней?

– Да, – просто ответила Филиппа. – С ней.

Морис подошел к окну и, раздвинув занавески, несколько минут молча смотрел на улицу. Интересно, промелькнуло в голове приемной дочери, что именно он там надеется увидеть? Какого вдохновения ждет от элегантных веерообразных окошек над ярко разукрашенными дверями и длинных цветочных ящиков противоположной террасы? Мужчина повернулся и принялся мерить шагами пространство между высокими окнами, уставившись в пол. Оба упорно молчали. Наконец мистер Пэлфри проговорил:

– Есть кое-что, о чем я должен тебе рассказать. Вернее, не совсем так, не должен. И не собирался – до сегодняшнего дня. Однако пора бы тебе оставить свои фантазии, чтобы взглянуть в лицо реальности.

«Только не притворяйся таким озабоченным, – подумала Филиппа. – Никто тебя за язык не тянет. Я же знаю, в душе ты ликуешь, предвкушая победу». Часть его возбуждения передалась и ей; к горлу неожиданно подкатил спазм. Впрочем, страх быстро ее покинул. В самом деле, никакие откровения из уст Мориса не причинят боли ни ей, ни матери.

Филиппа следила взглядом за размеренными шагами мужчины. Никогда прежде она не проникалась его телесным присутствием столь остро и тонко. Филиппа ощущала каждый вздох приемного отца, малейшее движение головы или пальцев руки, легчайшее напряжение мускулов. Барабанная дробь ударов его сердца наполняла и заставляла содрогаться воздух. Напряженное ожидание внезапно породило необъяснимую уверенность: если Морис и намерен обидеть ее, происшествие с Шейлой Манинг здесь ни при чем. Это унижение он перенес довольно легко и беззаботно. Пожалуй, сердце мужчины дрогнуло, когда Филиппа неуклюже проболталась, что сожалеет о смерти Орландо. Предстоящий разговор имел отношение не только к ним двоим, но и к давно погибшему мальчику.

Девушка безмолвно ждала начала. Она не собиралась помогать Морису, который вдруг решил изобразить нерешительность и внутреннюю борьбу. И вот он произнес:

– Ты до сих пор полагаешь, будто мы с Хильдой удочерили ребенка убийцы, будто мать не рассталась бы с тобой, останься у нее свободный выбор, то есть не грози ей пожизненный приговор? Я-то думал, эта женщина расскажет правду, когда вы станете жить вместе. Видимо, я ошибся. Документы об удочерении были подписаны ровно за две недели до смерти Джули Скейс, а к тому времени ты полгода жила у нас. Истина проста: мать отказалась от тебя, так как сама хотела этого.

Почему он не перестанет расхаживать по комнате? Почему не сядет рядом, не посмотрит в глаза? «Сделай хоть что-нибудь, – мысленно молила девушка. – Только не трогай меня!»

Мужчина бросил на дочь быстрый прищуренный взгляд – а может, это ей лишь почудилось? В левый глаз ему что-то попало: должно быть, пылинка. Морис потер его кончиком носового платка, остановился и поморгал. Удовлетворившись результатом, продолжил медленно вышагивать по комнате.

– Что-то с самого начала пошло не так. Мэри Дактон выходила замуж на сносях, это точно. По слухам, она долго и болезненно рожала после трудной беременности: один из распространенных поводов для последующего насилия над младенцем. Как бы там ни было, между вами сразу же не возникло ни теплоты, ни близости. Догадываюсь, что ты оказалась тяжелым ребенком: плохо ела, все время плакала. Первые два года она почти не спала по ночам…

Тут он сделал паузу, но девушка будто воды в рот набрала. Морис возобновил свою речь равнодушным тоном, словно читал перед студентами очередную лекцию, заученную наизусть от многократных повторений.

– Итак, положение не улучшалось. Горластый младенец превратился в холодного малыша. Вы обе проявили жестокость и бессердечие, но ты по крайней мере была еще слишком юна, чтобы нанести своей матери какой-то вред, кроме душевного. Она же, на беду, могла делать все что угодно. Однажды Мэри Дактон подбила тебе правый глаз. При виде синяка она испугалась и решила, что не создана для материнства, после чего вернулась к работе, оставив тебя на попечение чужих людей. Разумеется, только в будни. Два дня в неделю она еще терпела твою компанию.

Филиппа тихо вмешалась:

– Я помню. Помню тетю Мэй.

– Без сомнения, они то и дело сменяли друг друга, причем далеко не каждая умела обращаться с детьми. В июне тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года одна из бесчисленных тетушек привезла тебя в Пеннингтон – видимо, решила побаловать днем на природе. Дом еще не успели продать, и опекунша заехала навестить сестру, которая работала там кондитершей. Теперь она, конечно, на пенсии, как и вся прежняя прислуга. Я наведался в усадьбу по делам: хотел забрать кое-какие вещи Хелен перед аукционом. В саду мы столкнулись с твоей «тетушкой». Хильда побеседовала с ней, и так мы впервые услышали о тебе. Бедоуз, ее звали миссис Глэдис Бедоуз. Опекунша мечтала избавиться от непосильного бремени, однако боялась возвращать тебя родителям на полную неделю. Пусть она не блистала умом и даже не любила тебя, но по крайней мере чувствовала ответственность за чужого ребенка.

После той встречи ее слова не выходили у меня из головы. Это было как наваждение: я беспрестанно думал о том, чего не желал бы знать, но не мог забыть. Я никоим образом не собирался вмешиваться в жизни едва знакомых людей и даже не помышлял о том, чтобы взять ребенка. Хильда первой подала идею. Разумеется, я не искал, кого бы удочерить. С другой стороны, ужасно хотелось узнать, как сложилась твоя судьба. Через сестру нам без труда удалось выйти на миссис Бедоуз. Та сообщила, что ты опять вернулась к матери. На этом бы все и кончилось, но тут мне подумалось: почему бы не зайти заодно к ним домой, раз уж оказался по соседству? Так я и поступил, даже не придумав правдоподобного повода, что совсем на меня не похоже, поскольку обычно я не бросаюсь неподготовленным в новую обстановку. Стоял ранний вечер, и твоя мать только-только пришла с работы. В доме тебя уже не оказалось. Двумя днями раньше ты угодила в больницу с подозрением на перелом черепа. Это был последний – и самый страшный – раз, когда ты вывела мать из себя.

Филиппа вдруг спросила, с усилием двигая непослушными губами и не обращая внимания на странную грамматическую форму:

– Вот почему девочка не помнила своего прошлого?

– Частично амнезия наступила из-за травмы, частично была вызвана истерией. Разум попросту отказался хранить нестерпимую для него информацию. Мы с Хильдой никогда не пытались заняться лечением, не видели в этом особого смысла.

– И что произошло с ней дальше?

– Родители согласились передать нам опекунские права, когда тебя выпишут, а потом, если все удачно сложится, поговорить и об удочерении. Полиция не проводила расследования. Врачи, очевидно, поверили объяснению твоей матери: дескать, малышка упала с лестницы и стукнулась головой. В то время власти были еще не готовы признавать случаи семейного насилия. Но мне она поведала правду, мне она рассказала все тем душным июньским вечером – наверное, радовалась возможности исповедаться перед чужаком. Прямо из больницы тебя привезли к нам, а полгода спустя ты стала нашей дочерью. Надо сказать, оба родителя дали согласие без явных колебаний. Вот какова эта женщина, ради которой ты намерена бросить Кембридж, сделаться воровкой и бог знает сколько лет бегать за ней с одного курорта на другой. Убийство Джули Скейс мы, естественно, в расчет не берем. В конце концов, не ты же оказалась на месте пострадавшей, хотя вполне могла бы…

Она не закричала, не стала страстно обвинять его во лжи. Морис врал только в тех вопросах, которым придавал значение, да и то если был уверен, что его не выведут на чистую воду. Обсуждаемый вопрос не имел особой важности, к тому же обман раскрылся бы слишком легко. Впрочем, Филиппе и не требовалось доказательств. Она и без них уже знала, что каждое слово – правда.

Как холодно. У нее заледенели пальцы, руки, ноги, лицо. Неужели Морис не замечает ее дрожи? Ему бы присесть рядом, укутать приемную дочь одеялом. Даже губы налились тяжелым холодом и онемели до бесчувствия, точно после укола стоматолога. Голос еле пробился сквозь преграду, прозвучал неузнаваемым сдавленным хрипом:

– Почему ты не говорил мне?

– Хотелось бы думать, что из страха тебя расстроить. Некоторые жестокие поступки требуют определенной смелости. Мне ее недостало. Я честно пытался предупредить, когда советовал тебе разведать побольше о том суде. В газетах указывалась дата преступления. И потом, тебе могло бы броситься в глаза отсутствие всяких упоминаний о ребенке. Однако ты не желала фактов, не хотела с нами говорить и будто нарочно держала глаза закрытыми. Даже странно, что в столь серьезном вопросе именно ты отказалась прибегнуть к помощи разума, которым так гордилась и на который полагалась во всяком деле.

«На что еще мне было полагаться? – едва не вскричала Филиппа. – Разве оставалось что-то другое?» Вместо этого она произнесла:

– Спасибо, хоть сейчас рассказал.

– Это ничего не меняет. В конце концов, если родственные узы – единственное, что тебя интересует, с ними все в порядке. С другой стороны, я кормил и воспитывал тебя десять лет. Может, по закону это и не дает права на какие-то притязания, однако высказать настоятельное пожелание по поводу твоего будущего мне дозволяется, верно? И я не сдамся без боя, потому что ты должна получить образование. Такими возможностями не бросаются. Три года учебы важны для тебя именно сейчас, в юности.

Помолчав, он сухо прибавил:

– И еще я имею право на собственное серебро эпохи короля Георга. Если вам нужны деньги – продавай Генри Уолтона.

– Ты больше ничего не хочешь мне сказать? – спросила девушка, присмирев, будто новая горничная на собеседовании.

– Только одно. Здесь по-прежнему твой дом и твое место. Конечно, документ об удочерении не столь окрашен чувствами, как настоящие кровные узы; разве не довольно крови в вашей семье?

Уже у двери Филиппа обернулась:

– А все-таки, почему? Почему ты взял меня?

– Я уже сказал: потому что не мог о тебе не думать. Опасался за твою судьбу. Ненавижу насилие.

– Но ты же надеялся получить что-то взамен? Такие банальные вещи, как благодарность, развлечение, интерес, радости покровителя, мою дружбу под старость?

– В то время мне так не казалось. Хотя, наверное. Я всегда желал слишком многого. Можно сказать, я искал любви.

Три минуты спустя он стоял у окна, глядя, как она уходит. Филиппа неуловимо переменилась: потускнела и двигалась точно пьяная. Впрочем, из дверей она выскочила, словно застигнутая врасплох воровка. Ссутулившись, Филиппа будто бы стала ниже ростом – наверное, именно так она будет выглядеть под старость. Внезапно девушка ринулась на проезжую часть, наперерез спешащему такси. Мужчина ахнул и крепко зажмурился. Сердце бешено колотилось в груди. Через некоторое время он открыл глаза; Филиппа не пострадала. До Мориса донесся визг тормозов и приглушенное проклятие. Ни разу не обернувшись, девушка торопливым неуклюжим шагом двинулась прочь и скрылась из вида.

Приемный отец не сожалел обо всем, что наговорил, и не очень-то тревожился за Филиппу. Она пережила страшные семь лет в родительском доме, переживет и это. Кроме того, девушка собирается сочинять книги. Кто-то – Морис забыл, кто именно, – заметил, что творческий человек обязан перенести в детстве столько лишений, сколько сможет, и не сломаться. Филиппа уж точно не сломается. Кто угодно, только не она. Еще немало кровавых клочьев разодранной плоти повиснет на колючей проволоке, обвившей это недевичье сердце. И все же душу снедало беспокойство – досадное, ибо с трудом подчинялось голосу рассудка и к тому же несло в себе семя вины. Интересно, что она теперь скажет матери? Какие бы узы их ни связывали, это не любовь; по крайней мере мистер Пэлфри не так понимал это завязшее в зубах слово. Филиппа прожила с преступницей лишь пять недель; на Кальдекот-Террас она жила долгих десять лет и явно не нуждалась в любви. Трудно представить, какое бы у девушки сделалось лицо, поведай Морис хотя бы часть правды об их отношениях со студенткой.

«Знаешь, я связался с ней от скуки, самовлюбленности, любопытства, полового тщеславия, возможно, даже из чувства нежности. Но Шейла – только замена подлинника. Все они были заменами. Обнимая эту девушку, я думал о тебе».

Край покрывала загнулся. Мужчина расправил его. Одержимая порядком Хильда непременно разглядела бы такую мелочь. Потом он отправился в ванную комнату посмотреть, не осталось ли там следов пребывания гостьи. Во всяком случае, можно было не тревожиться насчет незнакомого запаха. Еще до того, как сблизиться с Шейлой, Морис предупредил ее не пользоваться духами. И получил в ответ: «Я и так не пользуюсь». В памяти всплыло ее разобиженное лицо: дескать, как же ты не заметил. Слова выдали с головой его расчет возможного риска и сразу же снизили близость между ними до пошлой, низменной интрижки. А ведь оба желали чего-то большего. Теперь мистер Пэлфри пытался понять, что же толкало его искать запретных удовольствий – похоть, скука, тоска, возрастной кризис? Надеялся ли он утешиться, узнав о собственном бесплодии, ощутить себя настоящим мужчиной, по-прежнему привлекательным для молоденьких дам? Или в самом деле жаждал вернуть утраченные прелести любви, заранее зная, что обречен?

Морис испытывал телесное и душевное опустошение. Захотелось чем-то побаловать себя. Он достал высокий бокал, бутылку «Нирштайнера», ведерко со льдом и вышел посидеть в саду. Вокруг стояла тяжелая духота, словно под тяжелым потным одеялом. В воздухе чувствовался металлический привкус далекой грозы. Скорее бы одеяло прорвалось, обрушив на поднятое к небу лицо гигантские прохладные потоки дождя; хорошо бы вымокнуть до нитки! Интересно, почему задерживается Хильда? Ах да. За завтраком она упоминала, что вечером пройдется по магазинам на Оксфорд-стрит. Видимо, нынче надо рассчитывать на холодный ужин.

Морис не очень сокрушался по поводу Шейлы Манинг. Им все равно пришлось бы расстаться, ведь через две недели Хильда намеревалась оставить место в суде. Сегодняшняя сцена лишь освободила его от хлопотных и тяжелых объяснений, жалоб и упреков, без которых обычно не умирает ни одно желание. И почему его тянуло к женщинам, которых он жалел? Как раз от них-то сложнее всего избавиться. Морис завидовал своим коллегам: те исхитрялись находить опытных, жизнерадостных девиц без угрызений совести, не требовавших ничего, кроме случайных приглашений на хороший ужин и мимолетных удовольствий от близости.

Пожалуй, лучше рассказать Хильде, что в дом приходила Филиппа. Выложить всю правду, за маленьким исключением. Приемная дочь наверняка не выдаст его, а если и проболтается о Шейле – ничего страшного. Главное – она скоро вернется, а Хильде только того и надо. Волны жизни покатятся по привычному руслу. Чего еще желать. Морис прикрыл глаза, позволив себе ускользнуть от укоров совести и всяких тревог. В душе его почти воцарился мир – и надо же было, чтобы именно в этот миг ароматы роз и вина, коварно смешавшись, воскресили в памяти жаркий июньский день десятилетней давности. Мужчина вновь прошел среди высоких живых изгородей, чтобы войти в огромный розовый сад Пеннингтона. И впервые увидел Филиппу.