В четверг двадцать первого сентября Филиппа сидела в плетеном кресле у распахнутого окна в своей комнате. Девушка с матерью только что вернулись из Бромптонской часовни, где они любовались на мраморные статуи Алессандро Маззуоли. До работы оставался еще целый час. Мэри Дактон предложила заварить чай. Из кухни доносились загадочные шорохи, словно там поселилось мелкое домашнее животное. Тонко позвякивала посуда, чуть слышно ступали шаги. Для Филиппы эти звуки были настоящей музыкой. Дверь в большую комнату оставалась приоткрытой, однако из-за того, что по четвергам заведения закрывались рано, улица на сей раз молчала. Далекие веселые голоса за ее собственным окном, казалось, долетали откуда-то из другого мира. Стоял душный день; сначала вроде бы собиралась гроза, но в последние полчаса небо прояснилось, и спальню заливал густой медовый свет, какой обычно бывает перед наступлением сумерек.

Она наслаждалась покоем, как вдруг ее начал переполнять сладкий трепетный восторг, диковинный и непонятный. Даже неживые предметы в комнате облеклись сиянием радости, витающей в воздухе. Филиппа, распахнув глаза, смотрела на цветок герани на своем подоконнике. Почему она раньше не замечала его красоты? До сих пор она не ценила этих ярких растений, мирилась с их изобилием на безвкусных парковых клумбах и политических трибунах, а дома держала только за неприхотливость. Но это же чудо земной красоты! На конце пушистого, нежного стебля покачивались пышные соцветия, каждое из которых напоминало крохотный розовый бутон. Неприметно и верно, как дыхание, раскрывались они навстречу солнцу. Словно тончайшая кисть искусного живописца провела бледно-желтые линии по розовым полупрозрачным лепесткам. А листья, похожие на маленькие опахала! Как причудливо бежали по ним прожилки, какое бесконечное разнообразие оттенков зелени являли они восхищенному взгляду! На память пришли знакомые строки Уильяма Блейка: «В мире все живое – свято, радость жизнь черпает в жизни…»[57] Даже собственное тело показалось Филиппе чем-то удивительным. Целые реки омывали его изнутри, и не было в их волнах ничего ненужного, лишнего. Все живое слилось воедино и стало частью всеобщей полноты. Дышать – уже значило упиваться блаженством. Девушке хотелось молиться, хотелось от души сказать кому-то неведомому: «Спасибо за это мгновение. Помоги мне сделать и ее счастливой!» В голове зазвучали другие слова, тоже где-то когда-то слышанные: «Ибо мы Им живем, и движемся, и существуем»[58].

Тут мать позвала ее в большую комнату, где изумительно пахло лимонными дольками и свежезаваренным чаем. На прикроватном столике располагался поднос из папье-маше с чайничком и двумя любимыми чашками. Мэри Дактон с улыбкой протянула некий сверток:

– А это я сделала для тебя.

Филиппа развернула неожиданный подарок: джемпер с отложным воротником, выполненный в самых разных желтовато-коричневых тонах, с двумя прямоугольниками яблочно-зеленого цвета, расположенными справа на спине и на груди. При вязании, разумеется, использовались всевозможные виды ниток, тонких и толстых, блестящих, матовых и пушистых, и переливы текстуры придавали простому на первый взгляд узору особую прелесть. Натягивая джемпер, она не удержалась и воскликнула:

– Какой очаровательный! Просто чудо! Когда же ты его связала?

– По ночам, у себя в комнате. Не хотела показывать тебе, пока не закончу. На самом деле здесь ничего сложного. Рукава – это прямоугольники, присборенные у плеч. Конечно, сейчас еще слишком тепло, а вот осенью в Кембридже ты скажешь мне спасибо.

– Уже говорю. И всегда буду говорить. Он безумно красивый. Все станут спрашивать, где такие продаются. И я скажу: «Это мне мама связала». Вот будет весело!

Они обменялись взглядами. Лица обеих сияли от удовольствия. «И я скажу: «Это мне мама связала»… Филиппа выпалила эти слова не задумываясь, не просчитывая их эффект заранее. Кажется, впервые в жизни она говорила свободно и прямо то, что лежало на сердце. Девушка вытащила пышные волосы из-под круглого воротника и, встряхнув ими, распустила по плечам. Затем раскинула руки и закружилась по комнате. В овальном зеркале между окнами она видела собственное отражение – вихрь золотых, коричневых, желтоватых пятен с ярко-зелеными вспышками; позади мелькало лицо матери, оживленное, со смущенным румянцем на щеках и сверкающими глазами.

Внизу в подъезде резко и повелительно затрезвонил звонок. Филиппа замерла. Застигнутые врасплох, хозяйки уставились друг на друга удивленными, обеспокоенными глазами. Никто не приходил к ним со дня дежурного визита полицейского.

– Наверное, Джордж вернулся за чем-нибудь и позабыл ключи, – неуверенно произнесла Мэри Дактон.

– Сиди здесь, – сказала дочь, направляясь к двери. – Я открою.

Не успела она спуститься по лестнице, как звонок прозвучал снова. Девушка встревожилась. Однако дверь пришлось отпереть.

– Мисс Пэлфри? – промолвил гость опасливым, чуть ли не виноватым тоном. – Я Терри Брюер.

И вежливо протянул карточку, которую держал наготове. Филиппа не удостоила ее взглядом. Мало ли карточек на свете: визитки, паспорта, ордера на обыск или арест, лицензии… Всякий клочок исписанного картона требует: «Впустите! Я существую. Я облечен властью, надежен, имею вес в обществе». Девушка не нуждалась ни в каких бумажках, она смотрела пришельцу прямо в лицо.

– Что вам надо?

Какой молодой, не намного старше ее. Тугие кудри прикрывают лоб. Лицо в форме сердечка, с отчетливо раздвоенным подбородком. Выпирающие скулы. Изящные, влажные, чуть надутые губы. Огромные блестящие глаза бледно-карего цвета с ярко-зелеными вкраплениями. Филиппа твердо, хотя и с неприязнью, заглянула в них.

– Просто поговорить. Я внештатный журналист «Кларион», пишу очерк о преступниках, получивших пожизненный срок, об их дальнейшей судьбе на свободе. Никаких сенсаций, вы же знаете «Кларион». Ни жареных фактов, ни слезливых подробностей. Нашего читателя привлекают человеческие истории. Как вы нашли свою мать, что это значит – жить под одной крышей после стольких лет разлуки, как она перенесла годы в тюрьме… Я хотел бы побеседовать с вами обеими. Разумеется, реалии мы изменим. Фамилия Дактон даже не будет упомянута.

Девушка хотела захлопнуть дверь у него перед носом, однако непрошеный посетитель надежно уперся в створку носком ботинка.

– Понятия не имею, о чем вы, – отрезала Филиппа. – И не желаю вас больше видеть.

– Неужели думаете, у вас есть выбор? Лучше пустить меня, чем целую дюжину других. Одно эксклюзивное интервью, и я обещаю оставить вашу семью в покое. Ни адреса, ни настоящих имен. Видите, я очень сговорчив, не то что прочие.

Лжет, подумала Филиппа. Никакой он не журналист. Скорее всего – мелкая сошка из редакции «Кларион», возмечтал сделать себе громкое имя. Да, но кто-то его натравил, и это мог быть только…

– Как вы нас разыскали? – в упор спросила она.

– У меня много друзей.

– Точнее сказать, один. Габриель Ломас.

Визитер не ответил, однако Филиппа и так поняла, что попала в точку. Не научился парень врать как следует. Подвижное, непривычное к самообладанию лицо сразу же выдало его. Значит, Габриель позвонил в дом на Кальдекот-Террас, причем наверняка улучил минуту, когда Хильда была одна. Морис почуял бы опасность, раскусил бы обманщика даже по телефону, однако его жена – глупая, ни в чем не повинная Хильда – так и напрашивалась на роль жертвы. Интересно, что ей наплел Ломас и сколько ему удалось выудить? Разумеется, наврал с три короба об их нечаянной встрече. Даже без необходимости он бы не удержался и что-нибудь присочинил. А после провел уже собственное дотошное расследование. Тому, кто намеревается изучать историю в Кембридже, не составит особого труда собрать нужную информацию, тем более в подобном случае. Не каждый день женщину приговаривают почти к десятилетнему заключению. Достаточно было поднять газетные вырезки за тысяча девятьсот шестьдесят восьмой – тысяча девятьсот шестьдесят девятый годы. Даже странно, что молодой человек прокопался почти неделю, устанавливая личность ее матери. Хотя, с другой стороны, у него могли найтись дела поважнее мелкого предательства.

Глядя на вкрадчивую, хищную улыбочку Брюера, девушка легко представила, что именно привлекло Габриеля в этом парне. Своеобразные, странные лица всегда притягивали Ломаса. Иначе почему он вообще с ней связался? Габриель выбирал знакомых, точно безделушки на уличном лотке. Не раз на вечеринках Филиппа наблюдала, как он «покупался» на яркий блик, мелькнувший на щеке, внезапную вспышку остроумия, горделивый поворот головы. Зато подобно безделушкам людей можно было выбрасывать и заменять, будто негодные покупки. Такое лицо он бы не пропустил. Угрюмая красота, налет опасности и порока, поддельная уязвимость… Гость силился выглядеть безобидным просителем, но в воздухе пахло алчным возбуждением. «Парень перестарался с нарядом и теперь явно не в своей тарелке, – усмехнулась про себя девушка. – Должно быть, это его лучший костюм, предназначенный для особых интервью, свадеб, обольщения и шантажа». Портной переусердствовал; отвороты слишком широкие, ткань – скорее синтетика, чем настоящая шерсть – уже начала коробиться. Странно, что Ломас не потрудился объяснить ему, как следует одеваться. Зато сколько гонора, сколько самоуверенности в заурядном трепаче с елейной улыбочкой!

– Знаете, чем раньше вы меня впустите, тем раньше мы покончим с этим. Иначе я буду возвращаться вновь и вновь. Давайте поговорим в доме. Не хотелось бы затевать ссору на улице, а то еще кто-нибудь услышит. Соседи наверняка полагают, что фамилия вашей матери – Пэлфри? Не стоит их разочаровывать.

Мэри Дактон вышла на лестничную площадку и прошептала:

– Впусти его.

Филиппа шагнула в сторону. Пришелец проворно скользнул внутрь, в два скачка одолел узкие расшатанные ступени, едва не сбил с ног хозяйку, застывшую у открытой двери, и бесцеремонно двинулся прямо в гостиную, словно частенько бывал здесь прежде. Филиппа бок о бок с матерью последовали за ним и встали на пороге, наблюдая за чужаком. С каким же алчным презрением он упивался их бедностью, их ранимостью! Парень оглядывал квартиру с видом кредитора, оценивающего стоимость пожитков. Цепкий взор недоверчиво задержался на полотне Генри Уолтона, и даже девушке на миг показалось, что картине здесь не место.

Впрочем, нет. Это ему не место в их доме! Филиппу захлестнула ярость. За внезапным озарением тут же последовало действие.

– Постойте, – произнесла девушка. – Погодите.

Она убежала в кухню, вытащила из-под раковины ящик с инструментами, схватила самое крупное и самое увесистое долото, промчалась обратно, едва взглянув на глупое, ошеломленное лицо Брюера, выскочила в подъезд и с грохотом захлопнула дверь. После этого, загнав острый конец в узкую щель у косяка, принялась выламывать замок. Филиппа не давала себе труда задуматься над тем, что же в ее отсутствие происходит в квартире. Все силы, все мысли девушки сосредоточились на нелегкой задаче. Замок не поддавался: его и создавали так, чтобы выдерживал подобные покушения. А вот входная дверь проявила больше слабости. Она ведь никогда не была парадной, да и прослужила восемьдесят с лишним лет. Филиппа упиралась, хрипя от напряжения. Но вот послышался треск, по дереву побежали первые трещины. Хозяйка квартиры глухо простонала и налегла. Через пару минут дверь наконец-то сломалась. В то же мгновение девушка очутилась перед незваным гостем с долотом в руке. Она отдышалась и ровным голосом проговорила:

– Отлично. Теперь убирайтесь. Черкнете хоть слово – я буду жаловаться в редакцию и в совет по печати. Заявлю, что вы взломали дверь, силой ворвались в дом и под угрозой выдать маму соседям вынудили нас на интервью.

Парень шарахнулся к стене, округлив глаза и неотрывно глядя на тяжелый инструмент.

– Сучка ненормальная! – просипел он. – Кто тебе поверит?

– Не сомневайся, поверят, и намного скорее, чем тебе. Хочешь рискнуть? Помни: таких, как я, уважают. Таких, как ты, – нет. Думаешь, приличной газете нужна подобная слезливая дребедень? Мэри Дактон, по-вашему, не заслуживает сострадания, но я – другое дело. Послушная долгу дочь ставит на карту свое будущее. Учащаяся Кембриджа селится в трущобе во имя кровных уз. Читатели разрыдаются. Ты убежден, что, глядя на мое лицо, кто-то поверит, будто бы я сама взломала дверь?

– Это не мое долото! С какой стати я буду расхаживать с долотом?

– Да ни с какой. Разве что надумаешь выломать чей-нибудь замок. Видишь, самый обычный инструмент. Недавно, кстати, купленный. Имя владельца на рукояти не написано. Докажи, что это не твое, если сможешь. И не забывай, нас двое против одного. Кажется, тебе известно, кто моя мать? Полагаешь, у нее не повернется язык соврать ради того, чтобы разрушить карьеру наглого журналиста?

Чужак потрясенно вымолвил:

– Боже, вы и впрямь на такое способны!

– Так вот я – ее дочь. Если даже напишешь свою статью и обелишься перед начальством, тебе не уйти от ответа. Я лично об этом позабочусь.

Она уже не сомневалась, что произвела на гостя нужное впечатление. От него исходил запах ужаса – резкий, вонючий, словно блевотина. Брюер попятился к выходу. Филиппа тронулась следом, направив острие долота к его горлу. Наконец парень исчез. С лестницы донесся поспешный топот обезумевшего от страха человека.

Мэри Дактон, вытянув руки, двинулась вдоль стены, точно слепая. Девушка подошла к ней и довела до постели. Мать и дочь сели рядом, касаясь друг друга плечами.

– Нагнала ты на него страху, – прошептала бывшая узница.

– Ну и хорошо. Теперь ни строчки не напишет. По крайней мере пока не свяжется со своим адвокатом, да и тогда вряд ли.

– Может, нам лучше уехать? Не надолго, конечно, хотя бы на пару дней. Пусть он решит, что спугнул нас. Однажды, когда мне было девять, наш класс воскресной школы возили на экскурсию на остров Уайт, в город Вентнор. Там скалы, песок и домики с викторианскими росписями. Вот бы отправиться туда. Парень вернется пару раз, поймет, что мы съехали, – и оставит нас в покое.

– Он и так не посмеет нас больше трогать. Я не блефую, и Брюеру это известно. «Кларион» – последняя газета, где напечатают сентиментальную труху, которой он собирался удивить читателей. Даже если вдруг выйдет статья, там точно не будет ни адреса, ни имен. Редакция блюдет в чистоте свою либеральную совесть. Успокойся, никто не станет тебя травить. В конце концов, ты свое отсидела и теперь в их глазах относишься к виду, подлежащему защите.

Филиппа удивилась, насколько ранимой оказалась ее мать. Выходя из тюрьмы, она казалась такой сильной, уверенной в себе. Хотя, вероятно, тогда ее попросту ничто не трогало. Возможно, именно в ту минуту, на берегу городского канала, в зеленоватых сумерках, глядя, как переворачивается и тонет опостылевший потрепанный чемодан, Мэри Дактон и решила вновь принять на себя бремя жизни со всеми заботами и горестями.

Девушка придвинулась к матери, обняла дрожащие плечи. Прижалась щекой к холодной щеке. И поцеловала ее. Господи, как легко и прекрасно. И почему ей понадобилось так много времени, чтобы понять: любви не нужно бояться?

– Все уладится, – сказала Филиппа. – Ничего страшного нам не грозит. Мы вместе, и никто нас не обидит.

– А вдруг он пойдет в другую газету?

– Не пойдет, иначе вылетит из «Кларион». А если посмеет, мы разрушим его карьеру. От тебя потребуется одно – подтвердить мои слова. А твой испуг придется даже кстати, правдоподобнее будешь смотреться. Всего-то и надо, что чуть-чуть соврать.

– Я не слишком наловчилась в таких делах.

– А что здесь такого? Да нам и не придется раскрывать рот. Говорю тебе, Брюер уже забыл сюда дорогу.

– Наша дверь. Ее теперь не закроешь?

– Завтра же куплю засов, станем запираться на ночь, пока не установят новый замок. Ерунда, не стоит беспокоиться. Журналист ушел насовсем, ну а красть здесь нечего, разве что картину. Профессиональный вор не сунется в такую дыру. Однажды к нам на Кальдекот-Террас влезли грабители – они предпочитают мелкие драгоценности, от которых проще избавиться.

Девушка посмотрела на мать – и будто бы увидела собственные руки со стороны. Длинные, тонкие пальцы с узкими сильными ногтями ритмично сжимались, ладони словно утешали друг друга. Женщина отрешенно смотрела в одну точку, явно не замечая своих нервных жестов. Может быть, в этот миг ее руки перекатывали тяжелый гладкий камушек, а перед глазами расстилалось бескрайнее море, и пестрая волна изгибалась, обрушивая к босым ногам пену и поднятую со дна гальку… Но вот Мэри Дактон моргнула и словно опомнилась.

– Откуда он узнал?

– От Габриеля. Этот парень умеет вынюхивать скандалы, у него талант. Не удержался и рассказал приятелю. Знакомая ситуация. Все мы в конечном итоге думаем только о себе. Взять хотя бы меня и ту беременную.

– Кого?

– Ты не знаешь. Ей нужна была наша квартира, и я обошла соперницу.

– Не похож он на приятеля Габриеля. Не тот уровень.

– Ломас – не человек, а шестиугольник. Прикасаешься к одной грани, а думаешь, будто вы сблизились. Выбрось обоих из головы. Пожалуй, нам и вправду не помешает на время уехать из Лондона. Вентнор ничем не хуже любого другого места. Только, пожалуйста, не жди, что там все по-прежнему. Так не бывает. Да, еще нам потребуются деньги. В банке осталось кое-что, но и без запаса нельзя, особенно когда окончится срок найма. Работу на острове так просто не отыщешь, тем более в конце сезона.

Женщина повернулась к ней с видом умоляющего ребенка.

– Я знаю, тебе там понравится. И к тому же это ненадолго.

– Знаешь, почему бы тебе не сменить фамилию? – предложила дочь. – Так меньше трудностей.

– Нет, не могу. Это значит расписаться в поражении. Я должна помнить, кто я на самом деле.

Филиппа встала с кровати.

– Поедем завтра, как только починим дверь и замок. А сейчас надо бы наведаться на Кальдекот-Террас. Я отлучусь на час, не больше. Посидишь без меня?

Мать кивнула. И добавила, пытаясь улыбнуться:

– Прости, я у тебя такая глупая. Конечно, посижу. Иди спокойно.

Девушка повесила сумку на плечо и пошла к выходу. Внезапно мать окликнула ее:

– Роза! Ты ведь не возьмешь чужого?

– Не волнуйся, – отозвалась дочь. – Только то, что нам задолжали.