На следующий день, в субботу двадцать девятого июля, Скейс отправился за ножом. Норман родился в Брайтоне, в маленьком привокзальном пабе, и вот впервые за долгие годы решил вернуться туда, однако поездка не имела ничего общего с ностальгией по детству. Приобретение холодного оружия – серьезный шаг; важно было не только сделать правильный выбор, но и удостовериться, что о покупке никто позже не вспомнит. А значит, следовало заниматься поисками в крупном городе, желательно удаленном от Лондона, и лучше в час пик. Вот почему Скейсу пришло в голову наведаться в родной мегаполис. Нелегко выполнять настолько серьезную задачу, плутая по незнакомым лабиринтам улиц.

Поначалу он думал зайти в туристический магазин, купить охотничий нож или кинжал, и даже, внимательно изучив витрину, заглянул внутрь. Ничего подходящего на виду не лежало. Мысль о том, чтобы обратиться к услужливому продавцу-консультанту – и получить вопрос о точной цели подобного приобретения, – вынудила его заколебаться. Побродив между горами теплых курток, спальных мешков и прочего походного снаряжения, Скейс наконец нашел целый набор складных ножей, которые, однако, показались ему чересчур короткими. К тому же Норман боялся, что в спешке не сумеет раскрыть лезвие. Нет-нет, здесь требовалось оружие попроще. Зато через некоторое время Скейс наткнулся на другую, не менее ценную вещь: он купил плотный брезентовый рюкзак цвета хаки с удобной лямкой и двумя железными пряжками.

В итоге он все-таки нашел то, что искал: в кухонном отделе новомодного бытового магазина, там, где на длинных стеллажах выстроилось несметное множество прелестных чайных пар, керамических мисок, простых и очень изящных столовых приборов и всевозможных принадлежностей для готовки. Вокруг царила настоящая толчея. Держа в уме свой кровавый умысел, мужчина бродил среди молодоженов, воркующих над каждой семейной покупкой, родителей с горластыми карапузами, невнятно лопочущих иноземных туристов и покупателей-одиночек, разборчиво приглядывающихся к баночкам с приправами, кофейным жестянкам и консервам. Молоденькие симпатичные продавщицы в летних платьицах увлеченно болтали между собой. Посетители сами выбирали то, что им нужно, клали товар в металлическую корзинку и несли к кассе. В такой обстановке никто не обратит внимания на очередного клиента в бесконечной, безымянной, подвижной веренице людей.

Норман провел долгое время у полки с ножами, проверяя каждый на тяжесть и равновесие, оценивая, насколько удобно рукоять умещается в ладони. В конце концов ему попался подходящий экземпляр – крепкий, для разделки мяса, с треугольным восьмидюймовым клинком и гладкой деревянной ручкой. Похожее на бритву лезвие защищал плотный чехол из картона. Особенно Скейсу понравилось отточенное острие. В самом деле, на первый глубокий удар придется основная сила. Повернуть и вытащить из раны – это уже не более чем рефлекторное действие. Стоя в короткой очереди, посетитель заранее приготовил деньги без сдачи, чтобы за несколько секунд миновать кассу.

Карта улиц Лондона у него уже была, купленный на подаренные сослуживцами деньги бинокль – тоже, оставалось приобрести в Брайтоне еще два предмета. В аптеке мужчина выискал на витрине тончайшие защитные перчатки, в универмаге – прозрачный непромокаемый плащ. Не желая возиться с примеркой, Норман выбрал самый крупный размер. Пусть себе свисает до пола, ведь, если кровь хлынет фонтаном, хозяину потребуется надежная защита. Скейс опустил перчатки в карман, после чего скатал макинтош вокруг бинокля и клинка, упрятанного в ножны. Сверток легко разместился на дне рюкзака, широкая лямка которого удобно легла на плечо.

Норман и сам не ответил бы, почему все-таки надумал заглянуть в «Козу и циркуль». Много подворачивалось причин. Действительно, раз уж он в Брайтоне… Да и паб находился по дороге на вокзал. Кроме того, новая стадия жизни еще дальше уводила от горестей детства; занятно было посмотреть, как сильно переменились знакомые края. Оказалось: ни капли. Темный, приземистый, тесный паб, привлекательный только для завсегдатаев, но отталкивающий своим видом случайного прохожего, все так же бесприютно жался в тень железнодорожного моста. По-прежнему внутри стояли длинные дубовые столы и скамьи, на стенах висели в кленовых рамках те же пожелтевшие снимки брайтонского пирса и рыбаков, выстроившихся группами перед лодками. В окнах угрожающе чернели пасти мостовых арок. В детстве Норман боялся их, почитая за логово чудовищ, не имеющих шей, зато плюющихся смертельно ядовитой слюной. Всякий раз он переходил на другую сторону дороги, при этом отводя глаза и страшась ускорить шаг, дабы не привлечь к себе внимания монстров. Правда, позже, в одиннадцать лет, мальчик заключил с ними негласный договор. Теперь он утаивал остатки еды – хвостик сосиски, ломтик помидора, хлебные шарики, чтобы класть их у входа под первую арку, словно некое приношение. Возвращаясь по вечерам, ребенок проверял, принята ли его жертва. В глубине души он догадывался, что здесь полакомились чайки, а все-таки отсутствие объедков успокаивало. А вот поезда никогда не пугали Нормана. Ночами, лежа в постели, он отмечал в уме каждое прибытие. Руки нервно мяли край одеяла, глаза недвижно смотрели в окно: сейчас послышится предупредительный гудок, и нарастающий гул почти мгновенно превратится в грохот и железное дребезжание, на потолке замелькают ослепительные рисунки, а кровать начнет содрогаться.

Мистер Скейс сиротливо уселся в сумрачном углу салона, обхватил ладонями кружку легкого пива и задумался, припоминая тот день, когда впервые узнал о своем уродстве. Тогда ему было одиннадцать лет и три месяца. Тетя Глэдис и дядя Джордж готовились принимать первых вечерних посетителей. Мать куда-то ушла с Тэдом, одним из бесконечной череды так называемых дядь, которые появлялись в их жизни так же быстро, как исчезали. Мальчик одиноко играл в маленьком темном коридоре между баром и гостиной: распластавшись на полу, выруливал модель биплана в точности на серый квадрат клетчатого линолеума. Уличная дверь распахнулась, послышался звон бутылок, загремели по полу стулья, и дядин голос произнес:

– Где Норм? Мардж сказала, он вроде бы не выходил.

– У себя в комнате, наверное. Джордж, у меня мороз по коже от этого ребенка. Вот ведь уродец! Вылитый маленький Криппен[37].

– Ладно тебе. Не такой уж он страшный, бедняжка. Папаша, конечно, подвернулся не Аполлон. Зато с пацаном нет никаких хлопот.

– Ну спасибо. Лучше б уж были. Мальчишкам положено шалить. А у этого повадки звериные: вечно прячется и не ходит, а точно за добычей крадется. Слушай, Джордж, ты не брал ключи от кассы?

Голоса понизились до шепота. Норман бесшумно выскользнул за дверь и бросился вверх по лестнице к своей спальне. Перед окном стоял шаткий комод, на котором покачивалось на шарнирах большое старомодное зеркало. Мальчик не помнил, когда последний раз смотрелся туда. Пришлось подтащить стул и забраться на него с ногами, прежде чем взгляду предстали худенькие скрюченные пальцы, добела вцепившиеся в дерево, и в потрескавшейся раме из красного дерева навстречу ребенку поднялось его собственное отражение. Норман долго и бесстрастно изучал выпученные глаза под искривленными стеклами дешевых очков в стальной оправе, прямую челку безжизненных каштановых волос, неспособную закрыть прыщи на лбу, нездоровую бледную кожу. И впрямь урод. Так вот почему его не любит мать. Открытие ничуть не удивило ребенка. Он и сам себя не любил. Осознание того, что он некрасив и, стало быть, недостоин нежной привязанности, всего лишь подтвердило давние, скрытые в сердце догадки. На самом деле оно пришло к нему не сегодня, а скорее проникло с первым глотком теплого молока, ибо еще тогда легко читалось на брезгливом, разочарованном лице матери и в ее ворчанье, не говоря уже об откровенных взглядах других взрослых. Что толку горевать или возмущаться? Он таков, и тут ничего не попишешь. Лучше было бы родиться одноглазым или без ноги. Возможно, люди жалели бы калеку, удивлялись бы его мужеству. Но выглядеть столь гадко – преступление, которое не заслуживает сочувствия, недуг, не оставляющий надежды.

Едва дождавшись возвращения матери, мальчик пошел к ней в спальню.

– Мама, кто такой Криппен?

– Ну и вопросы. Криппен? Тебе-то зачем знать?

– Ребята в школе что-то говорили.

– Жаль, что ребята не нашли более достойной темы для обсуждения. Криппен был настоящим злодеем. Убил жену, разрезал на куски, а потом закопал в саду. Давно это случилось, еще при твоем деде. Хиллдроп-Крисчент, точно, там они и жили! – Ее лицо внезапно прояснилось от гордости за свою память.

– Что с ним стало?

– Повесили, а ты как думал? И хватит об этом, ясно?

Так он не только некрасив, но и морально испорчен. Видимо, душевная и телесная уродливость таинственным образом связаны между собой.

Вспоминая детство, Скейс поразился тому, с какой готовностью взвалил на себя это бремя, навязанное капризной судьбой, в то время как уверенность в собственном бессилии когда-нибудь освободиться от ужасной ноши едва ли облегчала его положение.

Мальчика спасли мелкое воровство и шахматы. Первое началось как бы само собой. Как-то ранним субботним утром Норман незаметно пробрался в заведение перед открытием. Ему нравился пустой и молчаливый бар, круглые столы с их витиеватыми ножками и пятнами на крышках; стенные часы с цветочным узором на циферблате и маятником, отмеряющим тишину еле слышным тиканьем; замаранная скатерть на подносе со вчерашними сосисочными рулетами; запах пива, пропитавший все заведение, особенно сильный и ядовитый в этой закоптелой комнате с бурыми стенами; загадочный полумрак за стойкой, уставленной рядами темных мерцающих бутылок в ожидании волшебного мига, когда включенные огни бара озарят их яркими вспышками. Осмелившись наведаться на эту запретную территорию, мальчик увидел незапертый, чуть приоткрытый ящик кассового аппарата и слегка потянул его на себя. Вот они, самые настоящие деньги, символ взрослой власти. Не те измятые бумажки, которые мать осторожно вытаскивала из кошелька в супермаркете, и не та скудная мелочь, которую сын время от времени получал на карманные расходы, а две увесистые пачки банкнот, подхваченные резинками, неестественно яркое серебро, похожее на старинные дублоны, и блестящие пенсы кофейного оттенка. После Норман так и не вспомнил, как его угораздило взять один фунт, – видел лишь себя, перепуганного, сердце колотится, спина прижата к двери, пальцы вертят украденные деньги.

Бумажки никто не хватился, по крайней мере мальчика не заподозрили. В то утро он приобрел модель гоночного автомобиля «лотус», а в понедельник хвастливо достал его на переменке и принялся катать по парте. Сосед покосился с плохо скрываемой завистью.

– Это чего, новый «лотус», что ли? Где взял?

– Купил.

– Дай посмотреть.

Норман протянул ему гладкую, блестящую игрушку, ощутив на секунду боль потери.

– Оставь себе, если хочешь.

– А тебе что, не надо?

Мальчик пожал плечами.

– Говорю же, забирай.

Тридцать пар изумленных глаз повернулись воззреть на чудо. Известный задира сказал:

– Может, у тебя еще есть?

– Может, и так. А что, понравилось? Хочешь такую?

– Да мне все равно.

Однако ему не было все равно. Стоило взглянуть на это прежде пугающее лицо, в эти жадные глазки, чтобы это понять. Норман возликовал.

– Я тебе подарю на той неделе. В понедельник.

Настал конец преследованиям, и начался год высшего душевного торжества, прожитый на грани веселого возбуждения и ужаса; год, непохожий на все другие. Мальчик больше не запускал руку в кассу. Раза два он наведывался за стойку, но ящик всегда был заперт. Отчасти Норман даже радовался, что уберегся от очередного искушения. Совершить вторую кражу значило пойти на слишком большой риск. Зато с приходом лета и наплывом посетителей перед воришкой открылись иные, более безопасные возможности. Вечерами, во время одиноких прогулок по пирсу или побережью, его бесконечно моргающие глаза, обманчиво кроткие за стеклами очков в стальной оправе, не упускали ни единой из них: ни кошелька, легкомысленно брошенного поверх пляжной сумки, ни бумажника, торчащего из фланелевой спортивной куртки, ни сдачу, оттянувшую карман рубашки, что висела на спинке шезлонга. Школьник наловчился шарить по сумкам, запускать худые ручонки в задние карманы брюк и под пиджаки. Потом все шло по одной и той же схеме. Мальчик искал убежище, где можно было бы спрятаться от лишних глаз и проверить добычу. Обычно он забивался в мокрый, пропахший солью полумрак между огромными железными перекладинами пирса, вытряхивал деньги, а кошельки и бумажники зарывал в песок. Норман брал лишь монеты да фунтовые банкноты. Предъявить в магазине более крупную сумму значило навлечь на себя подозрения. Впрочем, такого никогда не случалось, ведь он работал в одиночку, а кроме того, выглядел очень заурядным, послушным и опрятным ребенком. За целый год мальчик лишь раз оказался на грани разоблачения – однажды, когда купил модель аварийного фургона и не удержался от соблазна покатать его в коридоре бара перед тем, как идти в школу. Подозрительно блестящая игрушка не могла не броситься в глаза матери.

– Это что, новое? Где взял?

– Один мужчина дал.

– Какой еще мужчина? – встревожилась Мардж.

– Просто мужчина, который выходил из бара. Посетитель.

– И что ты за это сделал?

– Ничего я не делал.

– Ну хорошо, а он просил?

– Да нет, просто дал, и все. Честно, мам. Я ничего такого не делал.

– Вот и не смей, понятно? И впредь не вздумай брать подарки у посторонних.

К счастью, с наступлением нового учебного года в его жизнь вошел мистер Миклрайт, новый учитель, помешанный на черно-белых фигурах. В школе сразу же открыли шахматный клуб, и Норман вступил туда одним из первых. Игра его завораживала. Мальчик упражнялся ежедневно, не имея нужды в напарнике, поскольку прорабатывал уже опубликованные баталии, ход за ходом развивал тайные стратегии, изучал по книгам из городской и школьной библиотеки хитрости всевозможных гамбитов. Вдохновляемый энтузиазмом и одобрением мистера Миклрайта, Норман очень скоро сделался лучшим игроком в классе. Потом были местные межшкольные состязания, Южный чемпионат и в конце концов – глянцевое фото в «Брайтон ивнинг аргус». Тетушка бережно вырезала снимок, и вечером в пабе его изумленно рассматривали. Это упрочило славу мальчика. С тех пор он ходил на уроки без страха. Нужда в мелком воровстве отпала сама собой. Даже плюющиеся чудовища покинули железнодорожные арки, оставив лишь мусор вроде пивных банок, мятых сигаретных пачек да бурой заплесневелой подушки, что понемногу теряла мокрые перья, привалившись к дальней стене.

Шагая к вокзалу и садясь в обратный поезд, Скейс размышлял о том, какая судьба ожидала бы его, не прекрати он заниматься кражами. Нельзя же было вечно уходить от правосудия. В один прекрасный день удача отвернулась бы. И что тогда? Несмываемое клеймо неблагонадежности, комиссия по делам несовершеннолетних, отверженность в глазах общества, крест на уважаемой карьере, ни встречи с Мэвис, ни рождения Джули. Надо же, как много решила в жизни минута, когда мистер Миклрайт впервые расставил перед восхищенным взором мальчишки мифических воинов, участь которых, подобно его собственной, определялась жесткими законами и чьей-то чужой волей.

Оказавшись дома, Скейс первым делом зашел в ванную комнату, примерил снаряжение убийцы и посмотрелся в длинное зеркало. Мерцающие складки плаща, повисшие на худых плечах, и обнаженный нож, зажатый в руке… Больше всего Норман походил на хирурга перед опасной операцией, а то и на жреца древнего мрачного культа, готового заколоть ритуальную жертву. И все же отражение в зеркале не внушало подлинного страха. Чувствовалось в нем что-то неправильное, почти жалкое. Одежда? Нет, здесь был полный порядок. И клинок сверкал отточенным лезвием, как полагалось. Что портило картину, так это смиренная, почти болезненная решимость в глазах – глазах не палача, но приговоренного.