Юг Московской области, 1 июня 1985 года

Подъем, подъем! Кровати продаем!

Кто спит, того убьем! Подъем! Подъем! Подъем!

— едва ли это была общепринятая расшифровка сигнала побудки — в отличие от той же «Бери ложку, бери хлеб…» — но мне с детства запомнилась именно такая.

«Ну, как спалось?» — каким-то странным тоном поинтересовался у меня Младший.

«Спасибо, отлично», — заявил я.

Стоило нам улечься, как наш юный пионер пристал ко мне с расспросами о будущем. Я к этому разговору пока был не готов: следовало тщательно продумать, как и что рассказать, чтобы мне-тринадцатилетнему это пошло на пользу, а не во вред. Поэтому отбазарился тем, что, мол, устал и срочно нуждаюсь в отдыхе. При этом вовсе не думал, что и впрямь засну среди бела дня, но едва закрыл глаза, как тут же и отрубился — и продрых до самого горна.

«А ты как?» — поинтересовался я — почти на автомате.

«Так себе, — проворчал Младший. — Ты же мне контроль не вернул! Вот и проворочался с боку на бок весь тихий час, как дурак — и то не сам, твоими усилиями. Ни век разлепить, ни слова сказать…»

«Погоди, я что, и во сне контроль удерживаю?» — удивился я.

«Получается, да».

Гм…

«Ну, извини, — бросил я. — Я не знал… Разбудил бы меня, сказал бы, — пришла мне тут в голову мысль. — Или ты и этого не мог?»

«Наверное, мог… Но ты говорил, тебе нужно отдохнуть…»

«В следующий раз — буди!» — разрешил я.

«В следующий раз — сразу контроль не зажимай!»

«Ну, или так…»

«Сейчас-то уступишь?»

«Бери, рули!»

Более не медля, Младший откинул одеяло и встал с кровати. Быстро оделся, умело заправил постель.

«Надо грязную рубашку Марине занести», — напомнил я ему.

«Как раз собирался…»

Выходя в коридор, мы чуть не столкнулись с Вадимом. Собирались уже прошмыгнуть мимо, но вожатый ухватил нас за плечо.

— Резанцев, что это у тебя с рукой? — осведомился он, насупив брови.

— Ерунда, бандитская пуля! — машинально я снова отобрал бразды правления у Младшего.

— Что еще за бандитская пуля?

— Да порезался я! Ничего серьезного, Марина в курсе!

Такой ответ Вадима уже устроил.

— Смотри, аккуратнее! — выдал он нам бесценное напутствие.

— Хорошо! — обещал я вожатому.

«Ты мне прям слова не даешь вставить!» — посетовал Младший, когда мы в Вадимом наконец разошлись каждый в свою сторону.

«Извини, я не нарочно… — вообще-то, пусть скажет спасибо, что его вообще не стерли! — С Мариной, если хочешь, сам будешь говорить», — пообещал я.

Особого разговора там, впрочем, не получилось: Марину мы застали в вожатской задумчиво склонившейся над кипой каких-то документов. Обернувшись на наш стук и увидев в дверях с пионерской рубашкой в руках, девушка лишь рассеянно кивнула на кровать — кидай, мол, туда. Так Младший и сделал — а вожатая поспешила вернуться к своим бумагам.

«Сколько у нас времени до полдника?» — поинтересовался я, когда мы снова оказались в коридоре.

Младший молча поднял к лицу левое запястье — там красовались часы. Я их, кстати, помнил — «Командирские», доставшиеся мне от покойного деда. Не такие навороченные, как появятся в продаже позже — весьма сдержанного дизайна — но зато со светящимися в темноте стрелками.

«Погоди, это мы так весь день с ними и ходим?» — удивился я.

«Ну да, я их только на ночь снимаю», — последовал ответ.

«А в драку с Игониным полез — тоже в них?»

«Они, вообще-то, противоударные!»

«Расскажу тебе по секрету, какие они противоударные: осенью, как раз этой, я в них с лестницы в школе навернулся — вдребезги разбил! Навернусь и разобью, то есть».

«Ну, значит, до осени за них можно не переживать», — сделал из моих слов собственный вывод Младший, опуская руку.

«Да вот не факт!.. Постой, я на время-то так и не посмотрел!» — сообразил я.

«Четверть пятого. Полдник — через пятнадцать минут».

«Как раз успеем пошарить в чемодане, — прикинул я. — Нужно достать все необходимое, пока его не велели сдать в чемоданную».

«Давай», — согласился наш юный пионер.

Помимо десяти кроватей в палате имелось десять же деревянных шкафчиков для одежды. Найдя свободный, мы повесили туда спортивные штаны, условно-непромокаемую куртку и шерстяную кофту-олимпийку. Я хотел добавить к этому еще смену белья, но Младший неожиданно заупрямился:

«На кой? До банного дня — еще целая неделя!»

«А эту неделю так и будешь в одном и том же ходить?»

«Ну, в крайнем случае сбегаем в чемоданную…»

«Она же не круглосуточно открыта!»

«Надо будет — попросим у вожатых ключ», — не уступал мой внутренний собеседник.

«Ладно, черт с тобой, делай как хочешь!» — буркнул я.

А тут и горн подоспел:

Бери ложку, бери хлеб и садися за обед…

— слово «полдник» в размер явно не ложилось.

На столе в столовой рядом с табличкой с номером отряда обнаружилась еще одна бумажка — с заголовком «Оценка за чистоту». Ниже имелись пункты: «завтрак», «обед», «полдник» и «ужин». Два последних оставались пока не заполнены, напротив первого шел прочерк, а вот во второй строке красовалась выведенная от руки жирная тройка, после которой в скобках значилось: «кривые столы, мусор на полу».

— Что значит, мусор?! — возмутился, прочтя замечание, Младший. — Пол подметает дежурный отряд, разве не так?!

— Смена еще не открыта, никакого дежурного отряда пока нет, — заметил, подойдя к нам, Вадим. — Так что сегодня — все сами!

— Нечестно! — поддержал Младшего Степанов.

— Можно было, хотя бы, предупредить, — поджала губы Казанцева, как раз тоже оказавшаяся рядом.

— Теперь вы знаете, — подключилась к разговору Марина, уже усевшаяся за стол.

— Столы подровнять вам тоже особое указание требовалось? — кивнул на расшифровку оценки Вадим.

— Первый блин комом, но чтобы больше никаких «троек»! — строго добавила Марина. — За такое отряду могут снизить показатели!

— Мы постараемся! — за всех заверила вожатых Яна.

На полдник сегодня были сладкие плюшки — разумеется, с чаем. Здесь снова не могу не сделать небольшого отступления. Пионерлагерный чай я в детстве не просто любил — буквально обожал. Давали его на полдник и ужин, иногда — на завтрак, чередуя с осветленным молоком кофе, и напитка лучше для меня просто не существовало! Не шел с ним ни в какое сравнение даже жирный кефир, которым нас поили на ночь, перед самым отбоем — такое, правда, практиковалось не каждую смену.

Казалось бы, что такого особенного может быть в заваренном в огромном общем котле чае, наверняка — не самого лучшего сорта? А вот поди ж ты!

Дома, когда я просил сделать чай «как в “Полете”» надо мной лишь посмеивались. Сестра Женька дразнила «малолетней жертвой общепита», мама шутила, что у лагерных поваров, должно быть, есть какой-то секрет — может, мол, они котел годами не моют? А отец заявлял, что все дело в граненом стакане — волшебная, мол, посуда.

Общепит общепитом, но в школе чай был совсем не такой. Потом, в институтской столовой — тоже…

И вот теперь, полный самых радужных предвкушений, я пригубил из стакана… и едва сумел скрыть свое разочарование! Напиток оказался, мягко говоря, так себе. Приторный и, будто бы, недозаваренный. Не поверив собственным ощущениям, я сделал второй глоток, потом еще один… Нет, пить это, конечно, было можно, но не более того…

Вот так и рушатся детские иллюзии!

Зато плюшка выдалась замечательная: горячая — с пылу с жару — во рту она, что называется, сама таяла. Ну, хоть что-то…

На этот раз уборка заняла у нас втрое больше времени, чем после обеда — пришлось топать на кухню за вениками и тщательно мести пол. Что до вмененной нам в вину кривизны стола, то на мой взгляд, все и так стояло ровно, но Степанов с Казанцевой еще минуты три ловили там какие-то миллиметры. Ладно, посмотрим, что нам теперь поставят!..

А на выходе из столовой мое внимание привлекли три застекленных стенда, два больших и один поменьше. Еще в обед они пустовали, но сейчас там появились развернутые газеты. Младшего новинка тоже заинтересовала, и, отстав от Толика с Яной, мы подошли поближе.

В маленьком отделении висела «Пионерская Правда», в двух других — «Комсомольская Правда» и «Советский Спорт».

«О, нужно глянуть, как позавчера ЦСКА сыграл!» — заявил мой юный пионер, решительно шагнув к последнему.

Ну да, помню. В моем детстве результаты футбольных матчей публиковались в газете даже не на следующий день — на второй. Но их всегда можно было узнать раньше — из спортивного выпуска программы «Время».

«ЦСКА в этом году в первой лиге играет, — со вздохом пояснил Младший в ответ на мой вопрос, как же это он до сих пор не в курсе итогов игры любимого клуба. — Во «Времени» про нее не всегда говорят…»

А, ну да, точно: 1985 год же — первый раз в истории, когда армейцы выступали не в сильнейшем футбольном дивизионе страны…

«О, выиграли у “Крыльев Советов”, 2:1! — просиял между тем мой внутренний собеседник. — Гречнев и Шмаров забили! Молодцы!»

«Да, в Самаре и сейчас крепкая команда…» — пробормотал я.

«В какой еще Самаре?» — не понял Младший, отходя от стенда.

«А откуда эти “Крылья Советов”?» — в свою очередь удивился я.

«Из Куйбышева — откуда же еще?»

«А, ну да, перепутал…»

Самара же сейчас, в 85-м — это Куйбышев, как Нижний Новгород — Горький, а, скажем, Санкт-Петербург — Ленинград… Стоит об этом помнить, чтобы не попасть впросак!

«Следующий матч у нас послезавтра, со смоленской “Искрой”, — не стал между тем заострять внимание на моей оговорке Младший. — Не знаешь случайно, как сыграют?» — лукаво поинтересовался он.

«Нет конечно», — ничуть не покривил душой я.

«Тогда ты мне вот что скажи, — не унимался юный пионер. — ЦСКА же в этом году в высшую лигу вернется? Это уж ты наверняка должен помнить!»

Тут он, конечно, был прав. Вот только помнить-то я помнил — без всяких интернетов, болельщики такого не забывают — но стоило ли делиться этим знанием с Младшим? С другой стороны, результаты чемпионата СССР по футболу — едва ли не самое безобидное, о чем я могу ему рассказать. Так что смысл темнить?

«Ладно, слушай — но, боюсь, придется тебя разочаровать, — начал я. — Черная полоса для ЦСКА затянется. В этом сезоне права играть в “вышке” мы не добьемся. Получится в следующем — но всего на один год: в 87-м снова на фиг вылетим… Продолжать?»

«Конечно!»

«Ну, как скажешь. 88-й так и проболтаемся в первой лиге, в 89-м ее, наконец, выиграем — и в следующем, 90-м, сходу займем второе место уже в “вышке”. А в 91-м и вовсе возьмем “золото”, победив в последнем Чемпионате СССР…» — я осекся, поняв, что именно только что сболтнул.

«Ну, хоть так, а то на моей памяти еще ни разу чемпионами не были… — протянул было Младший. — Эй, постой-ка, — сообразил тут все же он. — Что значит, последнем чемпионате? В Союзе запретят футбол?» — попытался неуверенно пошутить он.

«Нет, футбол не запретят… — черт, на этот разговор я все еще не был настроен. — Понимаешь, там долгая история…»

«А мы куда-то торопимся?»

«А разве нет? На Сбор отряда!» — мы уже подходили к корпусу.

«Тоже мне проблема — Сбор: сиди да руку вовремя “за” поднимай! Устроимся тихонечко в уголке — и все мне расскажешь!»

«Вот так страну и просрали — сидя тихонечко в уголке!» — сердито — в первую очередь самим собой же и недовольный — буркнул я.

Как тут уже, кажется, упоминалось, по почившему в бозе СССР я никогда особо не тосковал, всегда предпочитая смотреть вперед, а не назад, но трагизм «величайшей геополитической катастрофы двадцатого века» имел «удовольствие» ощутить, что называется, на собственной шкуре. Чернобыль, отнявший у меня родителей — это ведь как раз была первая ласточка будущего обвала. А потом пришли 90-е — и не стало Женьки…

«Страну? Просрали?! — опешил тем временем Младший. — Ты о чем вообще?!»

«Так, постой-ка…» — по ступеням крыльца нам навстречу спускались двое «миньонов» Михеева — пухляш Вовочка и долговязый, заметно сутулившийся паренек — кажется, по имени Руслан.

«Да они, небось, не к нам», — скривился мой внутренний собеседник — и ошибся.

— Резанцев, можно тебя на пару минут? — довольно доброжелательным тоном окликнул нас пухляш.

— Можно Машку за ляжку, — буркнул я, забирая у Младшего контроль. — Что тебе?

— Ответь, ты за кого? — вопросом на вопрос отреагировал Вовочка — причем, не пойми о чем спросил.

— Я за Интернационал, — хмыкнул я.

— Какой еще Интернационал? — не сообразил пухляш.

— А Ленин в каком?

— Очень смешно, — похоже, не узнал несколько переиначенную мной цитату из советского фильма Вовочка. — За кого будешь голосовать на выборах Председателя Совета отряда, спрашиваю! — сподобился-таки внятно сформулировать он.

— А что, там много кандидатов? — искренне удивился я.

Стоцкая — понятно, а еще-то кто?

— Нас интересует один — Ант, — веско заявил пухляш.

— Михеев хочет заделаться Председателем? — теперь моему изумлению и вовсе не было предела.

— А о чем я тебе тут уже полчаса толкую?

— А нафига ему это надо?

— Не твое дело! — хмуро отрезал, вмешавшись, долговязый.

— Погоди, Руслик, — слегка отстранил того рукой Вовочка. — Тут вот какая штука, — снова обратился он ко мне. — В прошлом году Ант здорово повздорил со Стоцкой. Та уже, может, и забыла, но он такого так просто не спускает. И хочет эту дуру проучить.

— И для этого выдвигается в Председатели? — недоверчиво уточнил я. — Просто чтобы Стоцкой досадить?

— Ну да, — кивнул пухляш. — Она привыкла, что это ее должность — пусть отвыкает!

— Все парни с нами, ты последний остался не охвачен, — снова подал голос Руслан.

— Так уж и все? — с нескрываемым скепсисом уточнил я.

— Были сомневающиеся, — признал Вовочка, — но мы их убедили. С каждым отдельно поговорили… Ант ведь ни худого, ни доброго не забывает!

— А теперь вот — с тобой говорим, — добавил долговязый. — Заметь — по-хорошему!

— А можно и по-плохому? — прищурился я.

— Это уже от тебя зависит. Будешь паинькой — глядишь, по-плохому не придется…

Они меня что, пугать вздумали? Вообще ничему не учатся!

— Тогда начинайте, — пожал я плечами.

— Что начинать? — не понял Вовочка.

— Разговаривать по-плохому. Скажу так: до сих пор мне было плевать, кто станет Председателем, но теперь принципиально проголосую за Стоцкую, так и знайте!

Руслан разинул было рот, чтобы что-то ответить, но пухляш снова его остановил.

— Рассуди здраво, Резанцев, — вкрадчиво проговорил он. — Что бы ты там о себе ни думал — один в поле не воин! Если ты плюнешь на коллектив, он утрется, а вот если коллектив плюнет на тебя — ты утонешь!

— Я неплохо плаваю, — покачал я головой.

— Что ж, посмотрим, — помедлив, разочарованно произнес Вовочка. — Но все же советую передумать — пока не поздно!

— Знаешь, что, дорогой советчик… — пространно и многоступенчато — учителя русского устного в свое время у меня были те еще — я изложил пухляшу с долговязым, кто они такие в моих глазах и куда им следует с них убраться вместе с любимым Антом.

«Силен!..» — только и смог на то сказать вконец ошалевший Младший.

Я же, пока Вовочка с Русланом переваривали услышанное, шагнул мимо них, поднялся на крыльцо и скрылся в корпусе.

— Резанцев, ты подумай! — кажется, понеслось мне вслед, но разбилось о захлопнувшуюся дверь.