(по поводу смерти Д. Лукача, черновые варианты)⁴¹³

Москва, 22 июня 1971 г.

Дорогой Аттила!

Большое спасибо за письмо, в котором вы описываете последние дни нашего старика. Я плакал, читая эти слова, хотя в жизни такого со мной не бывает.

То, что перед смертью он был уже не философом, а только «усталым стариком», еще больше тронуло меня, потому что это свойственно человеку. Быть философом – хорошо. Но быть всегда философом – глупое чванство. Вся философия держится на тонкой прокладке, в которую входят и легкие, и сердце, словом, кусок жалкой материи. Природа и люди всегда могут довести его до полного изнеможения. Я знал настоящих героев, которые, увы, не выдерживали своей философии до конца. И если даже кто-нибудь торжествует над всем, как факир, то это ведь тоже только игра природы. Есть люди, способные есть стекло, есть истерички, которые могут выдержать испытание каленым железом, средневековый «божий суд». Гордиться здесь особенно нечем. Это – не человечно. Жаль мне только, что старик не мог умереть на руках у Гертруд, которая его так любила и была постоянной опорой и компасом его жизни. Смерти бояться нечего – это доказал Эпикур. Но он не заметил, что боятся люди больше всего не смерти, а умирания. То, что Jeder stirbt fuer sich allein[41], не совсем точно. Существует ведь русская поговорка «на миру и смерть красна». Таковы, дорогой Атилл, мои небольшие размышления по поводу ars moriendi[42].

Я совершенно согласен с Вами в том, что смерть Лукача будет началом новой волны его всемирной славы, которую, впрочем, он имел и без того. Волна откликов на это событие во всем мире очень велика. Буржуазная печать и радио, конечно, старается сделать свое коварное дело – посеять недоверие к его памяти в социалистических странах. Мне понравился некролог Вюрмсера в «Юманите», озаглавленный «Верность», но статья этого бывшего прихвостня Гароди – Жиссельбрехта, конечно, гадость. В «Унита» тоже говорят что-то кислое по поводу догматизма Лукача или, во всяком случае, по поводу того, что они считают у него немного old fashioned [43]. Глядя на то, как развиваются события в Италии, я хотел бы быть лучше догматиком, чем авангардистом, способствующим подъему новой волны фашизма. Самый опасный вид догматизма в наши дни это раскол передовых новаторов с «обывателем». Я скорее на стороне последнего. Если он становится реакционным – это вина тех, которые считают себя слишком передовыми, чтобы развивать здоровое народное начало в лучшую сторону и, пугая, отдают обывателя в руки правых. Не поняли, видно, ни «Что делать?», ни «Детскую болезнь» Ленина, а жаль – потому что дело становится серьезным.

<… > Прошу Вас передать Ферри Яношши небольшое письмецо, которое я вложил в этот конверт.

Ваш

Дорогой Ферри!

Позвольте в этот тяжелый момент выразить Вам мое искреннее участие. Если история делает людей, то она сделала Вашего отца как надо. Чем бы она была без таких, как он? Мне не нужно писать, что имя его не будет забыто, а влияние на все лучшее в мире будет с каждым годом расти. Вы знаете это так же, как и я. К сожалению, все это не устраняет человеческой стороны нашего горя.

Хотя обстоятельства надолго разъединили меня с моим дорогим другом, его образ всегда оставался у меня в душе. Мы часто вспоминаем его изречения, его своеобразный юмор, и особенно ту мудрую простоту, с которой он всегда встречал удивительные повороты судьбы. Вот человек, который действительно умел смотреть не только на чужую, но и на собственную жизнь исторически!

Когда я чувствую обиду или несчастье, мне всегда вспоминается его объективное отношение к своей роли в жизни и своим возможностям. При его громадном образовании и таланте он был совершенно лишен какой бы то ни было претензии. В наши дни, когда наука это одно, а жизнь часто совсем другое, его биография – редкий пример единства того и другого, нелегкий в такие времена, когда философ, каким он был, находится в водовороте массового движения, гораздо более широкого, чем во времена Августина или Меланхтона. Мне кажется, что несмотря на свое буржуазное происхождение, он усвоил пролетарскую культуру лучше, чем множество людей от станка или сохи.

Как жаль, что он не успел написать двух вещей. Во-первых, своих воспоминаний, во-вторых, своей «Этики». Он говорил мне лет тридцать назад об этом замысле и о том, что хотел бы положить в основу этой работы переписку Маркса и Энгельса.

Прошу Вас передать мое сочувствие Анче.

Привет от меня и жены Вашей милой семье.

Ваш