НАБОКОВА НАТАЛЬЯ,

ум. в 1988

Княжна Наталья Алексеевна Шаховская, дочь статского советника князя Алексея Николаевича Шаховского и княгини Анны Леонидовны (урожденной фон Книнен), внучка тайного советника и сенатора князя Николая Ивановича Шаховского и княгини Натальи Алексеевны (урожденной княжны Трубецкой), правнучка генерала, члена Государственного совета Ивана Леонтьевича Шаховского и княгини Софьи Алексеевны (урожденной графини Мусиной-Пушкиной), была замужем за известным музыкантом, композитором и музыковедом Николаем Дмитриевичем Набоковым (они с мужем были ровесники, оба родились в 1903 году), двоюродным братом прославленного русско-американского писателя Владимира Набокова. В начале 30-х годов Наталья с мужем уехали в США, и это у Натальи Алексеевны останавливались Владимир и Вера Набоковы по приезде в Нью-Йорк в 1940 году. Позднее супруги Наталья и Николай Набоковы развелись. Энергичный и обаятельный Николай Набоков женился еще неоднократно, и каждый раз его робкий кузен-писатель восклицал по этому поводу в письмах (то ли восхищенно, то ли испуганно): «Ник опять женится!»

Наталья Алексеевна работала на радиостанции «Голос Америки», растила сына Ивана и умерла в США. Ее сестра, Зинаида Алексеевна Шаховская (писательница, журналистка, редактор «Русской мысли», вдова С. С. Малевского-Малевича), перевезла прах Н. А. Набоковой во Францию. Сын Натальи Алексеевны и Николая Набокова, Иван Николаевич Набоков, жил в Париже и был известен в издательских кругах.

НЕКРАСОВ ВИКТОР ПЛАТОНОВИЧ,

17.06.1911–3.09.1987

С этим на редкость обаятельным человеком я познакомился 40 лет тому назад на коктебельской набережной южным вечером, когда море и горы так чудно меняют там свой цвет каждые четверть часа… Конечно, я слышал о нем и раньше, еще восторженным школьником читал его знаменитый роман о войне (книга «В окопах Сталинграда», как считают и ныне, очень честная, а может, даже и лучшая книга о минувшей войне), читал забавную (придуманную, конечно) байку о визите в дом Булгаковых на Андреевском спуске и, наконец, его нашумевшие очерки о зарубежных поездках – во Францию, в Италию, в США: как я теперь понимаю, вполне советские, поскольку вполне «антисоветские», безоглядно восторженные, достаточно поверхностные, но до крайности симпатичные, искренние. Да он и человек был веселый, добрый и смелый тоже – за его смелые зарубежные восторги ему досталось, кстати, потом от грубого литературознавца Н.С. Хрущева. Любопытно, что, и живя потом во Франции, он продолжал писать о Западе так же восторженно и поверхностно, как раньше. Меня это уже, признаюсь, слегка коробило, впрочем, готов признать, что он был прав, а я не прав: Некрасов был легкий человек и умел радоваться жизни в любой ситуации, может, за это его и любили. Что же до нашего с ним общения в Коктебеле, то я, непьющий, провожал его обычно до винного ларька и сдавал другим почитателям, пьющим собеседникам, с которыми ему было веселей. А все же и нам удавалось каждый раз поговорить хоть немного: какой благородный и смелый был человек в те еще пуганые времена…

Однажды, приехав из Франции на Украину, я отдыхал с сыном в Доме писателей под Киевом (в Ирпене, воспетом Пастернаком). И вот как-то в столовой ко мне подошла очень пожилая и очень нервная киевская поэтесса (ее звали Рива Балясная) и спросила, как там Вика в Париже (все знакомые звали его Вика). Дослушав мой рассказ, она сказала, что Вика самый благородный человек на свете. Когда ее травили в Союзе писателей по причине ее расовой неполноценности (получили они такое указание из Москвы), то писатели стали обходить ее стороной, никто с ней не здоровался, все боялись до смерти, а Вика приехал к ней домой, утешал ее, помогал. Он был очень порядочный человек – это так ценно, особенно в ту эпоху подлости, предательства и страха. И такое не сходит с рук. Самого Некрасова стали позднее травить партийные власти и в Киеве, и в Москве, у него был обыск дома, за ним следили «органы», а в 1974 году он был выслан из России на Запад. «И вот если начнется снова… Что вы думаете?» – спросила старая поэтесса и пошла прочь, махнув рукой, потому что я медлил с ответом.

В эмиграции Некрасов написал еще несколько книг. Он немножко печатался в журналах и не слишком нуждался, потому что имел должность в журнале «Континент» у Максимова, иногда выступал на «Свободе». Он жил с семьей, его опекали две милые и небедные русские парижанки – Жанна и Неля, у него было множество друзей и всегда хватало собутыльников. Посещали его и приезжие друзья – москвичи и киевляне. Он обладал запасом оптимизма и, главное, терпимости, что не часто бывает с русскими, особенно с русско-советскими людьми…

Он умер от рака 76 лет от роду. Мне рассказывала Вера Семеновна Клячкина, что ей позвонила ее старшая сестра и спросила, нельзя ли в могилу их покойной сестры Ромы положить русского писателя, говорят, очень хороший человек. Сестры Клячкины дали согласие, и Виктора Платоновича положили в могилу Ромы Клячкиной (№ 2461), ибо места на русском кладбище не было… Слушая Веру Семеновну, я вспоминал здешние рассказы о том, что надменный Набоков не захотел повидаться с Некрасовым, и я подумал, что судьба подшутила снова. Когда-то в Берлине молодой Володя Набоков влюбился в прелестную Рому Клячкину и даже делал ей предложение, но получил отказ: была влюблена в молодого поэта-турка. А теперь в могилу прелестной Ромы положили нашего милого Вику Некрасова… Впрочем, позднее его все же перезахоронили.

НЕЧИТАЙЛО-АНДРЕЕНКО М. Ф.,

художник, 29.12.1894–12.11.1982

Михаил Федорович Нечитайло-Андреенко был родом из Херсона, учился живописи в Петербурге, до революции участвовал в столичных художественных выставках, эмигрировал в Румынию, позднее переехал в Прагу, где оформлял театральные спектакли, а еще позднее уехал в Париж.

В своей живописи он развивал идеи кубизма и конструктивизма, позднее работал в традициях парижской школы и, как считают знатоки, испытал влияние Кости Терешковича, сына доктора Терешковича, главного врача знаменитой психушки – Канатчиковой дачи, что под Москвой.

НИКОЛАЕВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ,

генерал-майор, 16.06.1873–22.01.1942

НИКОЛАЕВА (ЗАБОТКИНА) МАРИЯ ДМИТРИЕВНА,

1878–1951

Владимир Николаевич Николаев был внуком императора Николая I, родился в Петергофе, 16 лет от роду вступил добровольно в гренадерский кавалергардский полк, дослужился до звания полковника, сопровождал последнего русского императора во время его визита во Францию (в 1913 году) и был награжден орденом Почетного легиона. Позднее он участвовал в Первой мировой войне и получил чин генерал-майора. Женат он был четыре раза. Третья его жена, дочь генерал-лейтенанта Д. С. Заботкина, умерла от голода в Ленинграде в 1925 году, после чего Владимир Николаевич женился на ее сестре Марии Дмитриевне. Многочисленное потомство Владимира Николаевича расселилось по средиземноморскому берегу Франции (Тулон, Бандоль, Олюль), внуки его женились на француженках (а одна из племянниц даже вышла за марокканца и живет в Марокко), и вряд ли они даже помнят о примеси императорской крови в своих жилах.

НОВГОРОД-СЕВЕРСКИЙ ИВАН ИВАНОВИЧ,

«поэт ледяной пустыни», 13.11.1893–10.07.1969

Собственные польские имя и фамилия (он был из ссыльных поляков, которых так много было в Сибири) так не нравились Ивану Ивановичу, что он ими никогда не пользовался: пользовался лишь придуманным им псевдонимом. Родился он в Восточной Сибири, учился в техническом училище в Омске, в военной школе в Иркутске, служил офицером на Первой мировой войне, служил в Добровольческой армии на Гражданской, был произведен генералом Врангелем в полковники. В молодости Иван Иванович исходил пешком и изъездил Сибирь, потом добрался через Болгарию во Францию, учился в Богословском институте, женился на племяннице писателя Ивана Шмелева, писал стихи – о Сибири, о тундре, о снегах, о льдах, о камнях и птицах.

Высоко отозвался о стихах И.И. Новгород-Северского литературовед проф. М. Гофман: «Ив. Новгород-Северский – поэт совершенно особенный, не похожий ни на кого другого, ни на предыдущих поэтов, ни на своих современников, но настоящий Божьей Милостью Поэт».

НУВЕЛЬ (NOUVEL) ВАЛЬТЕР ФЕДОРОВИЧ,

26.01.1871–13.04.1949

Вальтер Федорович Нувель был до революции композитор-любитель, эстет и чиновник особых поручений канцелярии Министерства императорского двора. Он посещал в Петербурге самые разнообразные сборища богемы. Поэт Владимир Пяст так описал его в своих мемуарах: «Человек маленького роста, с довольно большими усами, эстет с ног до головы, одетый с особым изяществом, куривший особенные папиросы…»

Неудивительно, что именно такой человек попал вскоре в окружение Сергея Дягилева, вошел в «мозговой трест» его антрепризы, а позднее написал книгу о Дягилеве. Все звали его в окружении Дягилева «Валечка Нувель».

НУРЕЕВ РУДОЛЬФ,

1938–1992

Под этим ни на одно не похожим здесь надгробьем, под каменной мозаикой восточного ковра, покоится один из самых славных танцовщиков и балетных постановщиков минувшего века – Рудольф Нуреев. «Бедный татарский мальчик» из семьи отставного замполита, родившийся в поезде близ берегов Байкала, увидел в пору голодного детства в Уфе свой первый балет (самый голодный год моего детства и первый в жизни увиденный мною балет тоже пришлись на холмистую Уфу, но это не привело меня на сцену, так что не будем преувеличивать роль детских впечатлений) и возмечтал стать танцовщиком. Он и стал им благодаря таланту, упорству, честолюбию, дерзости. Танцевать учила его в Уфе ссыльная дягилевская балерина. Потом были Уфимский театр оперы и балета и новая большая победа: он поступил в славное балетное училище в Ленинграде. И вот уже сцена Кировского балета, мечты о дальних странствиях (знакомые вспоминали его заносчивую фразу: «Я буду танцевать в «Гранд-Опера», а вы будете всегда тут коптеть») и, наконец, его первые гастроли в Париже. Здесь он (едва ли не единственный из танцовщиков, кто удосужился выучить хоть один «иностранный» язык – английский) знакомится с французскими коллегами, с высокопоставленными балетоманами и юной поклонницей из богатой чилийской семьи (Кларой Сент). Он днем и ночью бродит в их компании по Парижу, покупает театральные парики, и те, кому положено следить за «поведением советского человека за границей», решают, вместо продолжения его выступлений в Лондоне срочно отправить Нуреева назад в Россию. Ему сообщают об этом перед самым отлетом, уже в аэропорту Ле Бурже, откуда труппа улетала в Лондон. По просьбе Нуреева французские друзья, пришедшие на проводы, вызывают в аэропорт Клару Сент, а она предупреждает местную полицию, что ее русский друг хочет просить политического убежища во Франции. Полицейские входят в кафе и пристраиваются у стойки, но Нуреев сидит неподалеку в зале под охраной двух дюжих стражей. Прыжок в аэродромном кафе становится одним из самых важных па в жизни танцовщика. Этим отчаянным прыжком к свободе Нуреев преодолевает расстояние от стула до стойки. Прежде чем его стражи опомнились, Нуреев успел воззвать к французскому закону, требуя свободы…

Судьба его сложилась на Западе счастливо. По выражению одного из биографов (о нем написано больше дюжины книг и сотни статей), Нуреев, подобно Анне Павловой, не гастролировал разве что в Антарктике. Успех его на величайших сценах мира был триумфальным, у него были великие партнерши (вроде Марго Фонтейн), и уже через два года после бегства он поставил в лондонском Королевском балете сцену из «Баядерки» и стал видным постановщиком. Чуть не десять лет кряду был он балетмейстером парижского Пале Гарнье (того самого, что у нас называют Гранд-Опера). Он богател, покупал виллы, поместья, дома, квартиры, острова, картины… У него были три большие любви (к мужчинам, как водится у выпускников балетных школ) и множество увлечений. Он небрежно отмахнулся от смертельной угрозы СПИДа – и пал его жертвой…

В 1992 году, изможденный болезнью, он ставил в Париже балет «Баядерка». Тот самый, в котором он, еще танцовщиком Кировского театра, в последний вечер перед побегом танцевал в Париже – в июне 1961 года. Теперь Нуреев принял поздравления (и орден), лежа на походной койке. Его воистину устрашающая фотография, помнится, появилась тогда во всех французских газетах. Он казался олицетворением СПИДа…

Поклонники балета или просто собратья по сексуальному предпочтению до сих пор устраивают панихиды на его могиле. Нуреев завещал учредить на его деньги стипендии для танцовщиков и передать часть его наследства на медицинские исследования. Денег, конечно, хватило ненадолго.

Под этим, ни на одно не похожим здесь надгробием, под каменной мозаикой восточного ковра покоится один из самых блестящих танцовщиков и хореографов минувшего века – Рудольф Нуреев