МАКАРОВ АЛЕКСАНДР ФЕДОРОВИЧ,

28.07.1874–8.08.1942

Певца Сашу Макарова хорошо знали между войнами в русских кабаре Парижа, которые так победоносно внедряли искусство в здешний общепит. Очень часто Саша выступал вместе со своим знаменитым братом – Георгием Северским, который уже в ту пору (задолго до нынешних президентов, королей, миллионеров и прочих «слуг народа») завел моду перемещаться за рулем собственного самолета («авиона»). Причем летал он не на бессмысленные совещания за казенный счет, а на свои собственные кабацкие концерты – то в Лондон, то в Мадрид… Позднее Северский жил в США, и американцы, обожающие каламбуры, прозвали его Sever-sky («Северскай» – Небосеверский).

МАКЛАКОВ ВАСИЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ,

1869–1957

До революции блестящий адвокат Маклаков был депутатом Второй и Четвертой думы, членом ЦК кадетской партии (Партии конституционных демократов). В 1917 году он был назначен русским послом в Париже и оставался на этом посту до признания французским правительством Советов и приезда Красина. С 1924 года он возглавлял в Париже комитет, призванный защищать интересы русских беженцев, и еще множество эмигрантских организаций, писал воспоминания о Думе и о революции. В мемуарах кадета В. А. Оболенского любопытно прокомментирован ответ Маклакова Керенскому во время знаменитого совещания в Большом театре в Москве: «Керенский сказал: «Для нас нет родины без свободы и нет свободы без родины». Маклаков из синтеза Керенского сделал антитезу: «Для нас, – говорил он, указывая на правую часть зала, – нет свободы без родины, а для вас (указывая налево) нет родины без свободы». И он убеждал всех ставить родину выше свободы. Теперь, через много лет, я понимаю всю условность этих крылатых формул, которые приходится применять в зависимости от обстоятельств. Тогда, когда мы находились в России, в глубь которой продвигались немецкие войска, а русская армия разлагалась от гипертрофии свободы, примат родины над свободой был совершенно очевиден, и Маклаков был прав, утверждая, что «для нас нет свободы без родины». Но ни он, ни Керенский и вообще никто из присутствовавших на Московском совещании не мог себе представить, что настанет время, когда обратная формула – «для нас нет родины без свободы» – станет для Маклакова, Керенского и всех вообще русских эмигрантов не столько даже эффектным лозунгом, сколько непререкаемым фактом…»

Так писал В.А. Оболенский в 1937 году. Но потом были новая война, новое горе, новые страхи и, наконец, победа Красной Армии – и снова выяснилось, что никаких «непререкаемых фактов» для политика не бывает (есть лишь «условность… крылатых формул»). В феврале 1945 года именно В. Маклаков возглавил представительную группу эмигрантов-масонов, посетивших советское посольство «с повинной». О свободе в те дни речь больше не шла, о большевистском терроре и лагерях тоже… Эмигранты были готовы забыть все и дружить с палачами в надежде, что палачи перевоспитаются (или уже перевоспитались).

Н. Берберова в своих мемуарах напоминает, что в 1916 году Маклаков «участвовал в организации убийства Распутина, но говорить об этом не любил: будучи человеком (даже в старости) скорее веселого нрава, он мучился совестью… и считал, что на нем лежит часть вины за катастрофы, происшедшие в России, которые не были неизбежны… что революция не была неизбежна, я слышала от М. А. Алданова, М. В. Вишняка, В. А. Маклакова и некоторых других деятелей 1917 г.».

МАКОВСКИЙ СЕРГЕЙ КОНСТАНТИНОВИЧ,

15.08.1877–13.05.1962

Автор книги «На Парнасе Серебряного века» Сергей Маковский родился в самый канун Серебряного века в семье знаменитого художника Константина Маковского, создателя исторических полотен и портретов. Едва достигнув двадцати лет, Сергей стал публиковать серьезные статьи об искусстве, в 28 лет напечатал собрание стихов, а в последующие годы выпустил три книги, представившие русской публике новые течения в искусстве – импрессионизм, абстракционизм и кубизм. Он был неутомимый пропагандист искусства, импресарио, издатель, организатор знаменитых выставок, один из учредителей «Общества защиты памятников искусства и старины», один из основателей и редакторов журналов «Старые годы» и «Русская икона» и, наконец, редактор известнейшего журнала «Аполлон». Литературную критику в «Аполлоне» Маковский доверил недоучке Гумилеву (и не прогадал!), первым в России он напечатал (обмирая от влюбленности) стихи Анны Ахматовой (и снова угадал!)… И при этом он был все тот же восторженный, влюбчивый и наивный Маковский, которого так легко провести… Как не вспомнить у этой могилы пленительные истории, которые не бросают, на мой взгляд, тени на ушедшего в царство теней Маковского… Хроменькая, неказистая учительница Елизавета Дмитриева никак не могла напечатать в «Аполлоне» свои благозвучные стихи, и вот затейник Макс Волошин, оспаривавший у Гумилева ее благосклонность, взялся за дело: они придумают ей аристократическое испанское имя – Черубина, Черубина де Габриак – и модный имидж (католицизм, преступная любовь к Христу и так далее, письма, овеянные ароматом дорогих духов…) и пошлют ее стихи Маковскому – по почте или с лакеем… Волошин рассчитал правильно: Маковский заочно влюбился в таинственную аристократку, он безумствовал, он требовал свидания (и печатал тем временем стихи Елизаветы).

Константин Маковский

Сережа. (Портрет сына в матроске)

В 1918 году Маковский уезжает в Крым, оттуда в Прагу, Берлин и на остаток жизни – в Париж. Он печатает в изгнании множество книг об искусстве, готовит четырехтомный капитальный труд о русской живописи, издает восемь сборников собственных стихов.

Критика отмечает его растущее поэтическое мастерство, углубление тем… После русской победы в последней войне Маковский, как и многие в русской эмиграции, влюбляется в коммунизм, в диктатуру, становится «советофилом» и яростным пропагандистом «советофильства». Он, как всегда, – на волне моды.

За семь лет до смерти Маковский выпустил в Нью-Йорке свои высоко оцененные критикой «Портреты современников». Вышли в 50-е годы и четыре сборника его новых, все более и более родственных позднему Тютчеву, все менее «обращенных к внешнему» стихов.

МАКСИМОВ ВЛАДИМИР ЕМЕЛЬЯНОВИЧ,

1930–1995

Владимир Максимов (настоящее имя Лев Александрович Самсонов) был эмигрантом третьей волны, известным писателем-«диссидентом», публицистом, издателем, политиком.

Он был человек необычной судьбы, человек талантливый и человек непростой, да и жизнь ему выпала не простая. Он был трехлетним, когда был арестован его отец: мальчик рос в детдомах и колониях для малолетних правонарушителей. Он подрос и много скитался по стране, работал на стройках. Двадцати с небольшим он начал писать стихи, потом прозу. Первый успех принесла ему повесть «Жив человек», появившаяся в «оттепельном» альманахе «Тарусские страницы» в 1961 году. Повесть была инсценирована театром. А в 1971 году Максимов закончил свой первый роман «Семь дней творенья», который вышел в свет только на Западе (в «тамиздате») и принес Максимову известность. В 1973 году Максимов написал роман «Карантин», и тут его уже настигла «диссидентская» слава и диссидентские почести: он был исключен из Союза писателей, а потом направлен на принудительное лечение в «психушку». В те же годы он женится на прелестной писательской дочке Тане Полторацкой, а в 1974-м уезжает в эмиграцию. И вот здесь с ним происходит то, чего не случалось ни с одним русским эмигрантом и диссидентом. Максимов встречается с немецким магнатом прессы Акселем Шпрингером, человеком, поверившим и в возможность (и необходимость) идеологической борьбы против коммунизма, и в то, что именно Максимов – человек, способный вести эту борьбу, которому Шпрингер и дает деньги на издание за границей русского литературного журнала. В Париже начинает выходить журнал «Континент», заполучить который для чтения – на день, на ночь, на сутки – считалось прекрасной (и опасной) привилегией в диссидентской России: за чтение и распространение журнала там могли выгнать с работы, а могли и дать срок. За границей выходят одна за другой и новые книги Максимова, в том числе его автобиографическое «Прощание ниоткуда». Максимов занимается также политикой и политической публицистикой. Пишет он резко, непримиримо, зло. Но в личном общении он бывал добр, помогал многим соотечественникам и коллегам. После горбачевской перестройки Максимов ездит в Россию и издается там, но мало-помалу он разочаровывается в «перестройке», а «расстрел Белого дома» Ельциным приводит его в ярость. Он вообще становится раздраженным (может, уже начиналась болезнь), мечется, заключает союз со своими врагами Синявскими и с «левой» российской прессой, передает мало-помалу свой журнал, уже утративший свою уникальность (да и потерявший к тому времени своего немецкого благодетеля), в Москву. Болезнь (рак) настигает его в 65-летнем возрасте… Я видел его в Париже несколько раз – то в гостях, то в редакции «Континента», где он принимал меня вполне благодушно, но он был слишком непростой человек, чтобы я мог хоть что-нибудь в нем понять. Было только очень жаль его в последнее время – видно было, что болезнь его мучит…

МАЛЕВСКИЙ-МАЛЕВИЧ СВЯТОСЛАВ,

volontaire de guerre 1939–1945,

1905–1973

Граф Святослав Святославович Малевский-Малевич родился в польско-русской семье в Петербурге, где отец его был управляющим делами Дворянского земельного банка. Мальчик учился в Тенишевском училище, позднее в Донском кадетском корпусе, а в эмиграции продолжал учебу в Белградском университете и на физико-химическом отделении Сорбонны. Он посещал также так называемые академии живописи «Гран Шомьер» и «Жульяр» близ бульвара Монпарнас. Был он в эти годы близок к движению евразийцев. Не берусь установить степень тогдашней близости Малевского-Малевича к левым кламарским евразийцам, связанным с московским «Трестом», к лондонскому профессору Святополку-Мирскому, а также к московским и лондонским «спонсорам» евразийской прессы. После войны ни он сам (появившийся в Москве уже в качестве бельгийского дипломата), ни его супруга З.А. Шаховская, ставшая главным редактором «Русской мысли», не любили даже вспоминать этот продолжительный (а ведь Малевский-Малевич еще в 1931 году устраивал евразийский съезд в Брюсселе) эпизод жизни будущего дипломата. А если и вспоминали, то так, чтоб и тени подозрения на политиканскую и полулегальную суету этой партии не легло. В поздние годы, оговорившись, что она «не участник, а зритель», З.А. Шаховская описала деятельность этой строго структурированном организации с большой элегантностью и малым правдоподобием: «Основывать политическую партию им и в голову не приходило. Это было сотрудничество, свободное от всех партийных оков, нечто вроде клуба размышлений о судьбах России, опытного осмысления случившегося…».

С.С. Малевский-Малевич женился на княжне Зинаиде Шаховской в 1926 г. Он работал по специальности в Бельгийском Конго, потом в Брюсселе. К этому времени относится знакомство его семьи с В.В. Набоковым (о котором З.А. Шаховская написала книгу и мне лично рассказывала в 80-е годы, во время моей работы над биографией писателя, об их отношениях с писателем и его женой). В начале новой войны С. С. Малевский-Малевич ушел в армию добровольцем, потом служил по дипломатической части (в бельгийском посольстве в Лондоне, в Берне, в Израиле и в Москве), служил и в газете «Русская мысль». Живописью он занимался всегда, но только пятидесяти лет от роду решился доверить свои картины профессиональным торговцам. Картины имели успех, у графа Малевского-Малевича появились поклонники – знатоки живописи. С 1958 по 1963 год состоялось семь персональных выставок С. Малевского-Малевича. Художник прошел через академический период к абстрактной живописи, а потом вернулся к «преображенной реальности».

Малевский-Малевич был близок к Ланскому, Терешковичу, Никола де Сталю… Творческая жизнь его продолжалась недолго. В 1960 году он перенес инфаркт, а в 1964-м ему пришлось прекратить занятия живописью. Все же он успел написать 500 картин, из которых были проданы в частные коллекции 442. Художник умер от сердечного приступа в 1973 году. В 1990 году в парижской галерее Гарига Басмаджана (чуть позднее без следа пропавшего в перестроечно-криминальной Москве), на бульваре Распай, состоялась посмертная ретроспектива художника.

Вдова художника, Зинаида Алексеевна Шаховская, долгое время возглавляла парижскую газету «Русская мысль», писала новые книги (по-русски и по-французски) и издавала старые, принимала у себя близ авеню Терн гостей из России и лишь ближе к 90-летнему возрасту перебралась на жительство в Русский дом, от которого всего десять минут ходьбы до этого кладбища, куда она и последовала за мужем не так давно.

МАЛОЛЕТЕНКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ,

26.10.1922–16.11.1974

Эмигрантский сын Сергей Малолетенков окончил Художественную школу в Париже и стал архитектором. Он был строителем парижской гостиницы «Ле Меридьен» и одним из авторов большой гостиницы у заставы Майо в Париже. Его отец, почтенный протоиерей Николай Малолетенков, прожил без малого 90 лет и пережил сына.

МАНДЕЛЬШТАМ (урожденная СТРАВИНСКАЯ)

ЛЮДМИЛА ИГОРЕВНА, 24.12.1908–30.11.1938

МАНДЕЛЬШТАМ ЮРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ,

poete, homme de lettres, mort en deportation,

25.09.1908–15.10.1943

Людмила Игоревна была старшей дочерью композитора Игоря Федоровича Стравинского от его первого брака – с Екатериной Гавриловной Носенко. Незадолго до войны Людмила вышла замуж за молодого поэта «незамеченного поколения» Юрия Мандельштама, родила дочку и вскоре умерла от туберкулеза (в тот трагический год Стравинский потерял мать, жену и дочь). Доживший в США до преклонных лет завистливый мемуарист В. Яновский так описывал «буржуазный монпарнасский брак» Мандельштама: «Адамович привел к нам именно с этой целью дочь Стравинского. И Юрий Мандельштам с ней обвенчался. Новобрачная хворала туберкулезом, совсем как в романах 19-го века: через непродолжительное время она скончалась, оставив мужу младенца, девочку.

В 1937 году, кажется, я проезжал на велосипеде по Эльзасу и вблизи Кольмара наткнулся на Юру Мандельштама: там, на горе… я подержал на руках сверток с его дочкой…».

Юрий Владимирович Мандельштам был увезен в эмиграцию 12-летним, окончил знаменитую русскую гимназию в Париже, а в 1929 году – филологический факультет Сорбонны. Он писал стихи (первый его сборник вышел, когда ему было 22 года), писал рецензии на книги западных писателей для «Возрождения», где литературу вел близкий ему Ходасевич (причем молодой критик не боялся похвалить в своих заметках неизвестного Кафку и покритиковать известного Уэллса или известного Ремарка). Как поэт он ощущал влияние акмеистов и, подобно Гумилеву, увлекался французскими парнасцами. Стихи его хвалили за грамотность, но критиковали за ровность, холодность, недостаток жизненного и духовного опыта. Как и другие «русские мальчики» из «незамеченного поколения», он бредил этой полузнакомой или вовсе не знакомой русской родиной, хотя и хранил какие-то страшные воспоминания о ней (а может, уже предчувствовал что-то)…

В 1942 году он был арестован как еврей (хоть и был крещен) и погиб в концлагере на востоке, как погибли в лагерях и печах крематория многие литераторы-эмигранты, евреи и русские, – Фондаминский, Фельзен, Горлин, Рая Блох, мать Мария… С Фондаминским и матерью Марией Юрию Мандельштаму довелось общаться в лагере Компьень. В последних его лагерных стихах появляется откуда-то и другая Россия, мученическая Россия ГУЛАГа (появляется даже специфическая лексика ГУЛАГа). Может, она навеяна была не только его собственным зэковским опытом, но и рассказами русских зеков, соседей по койке? А может (как знать?), ему самому довелось брести по Русскому Северу в арестантской колонне («ноги в ранах от русских дорог»), гнить в бараках самой что ни на есть гулаговской России (см. стихотворение «Дорога в Каргополь»), так непохожей на придуманную Россию из стихов его эмигрантских сверстников:

МАНКОВСКИЙ ВИКТОР,

– 1990

Если верить книге К. Казанского, именно так звали человека, которого весь русский Париж знал как Виктора Невского. Он был поэт-куплетист, сотрудничал в Белграде с кабаре Агнивцева, потом руководил белградским «Казино», а с 1922 года занимался ресторанами в Париже. В начале 30-х годов он руководил знаменитым «Джигитом», потом другими ресторанами-кабаре в тогдашнем вполне русском 16-м округе Парижа. Вскоре он стал не меньше знаменит в мире ресторанного предпринимательства, чем Нагорнов, Рыжиков, Николай Кузнецов, Трахтенберг, Леонидов, чем Аронсон-Доминик. Иногда он поднимался на эстраду с гитарой и пел песенки Вертинского. Дела он вел вместе со своей женой Надин (Надеждой Александровной), а одно из своих кабаре он даже назвал «Нави» (объединив их с женой имена. В войну ему пришлось это «Нави», напоминавшее оккупантам об английском флоте (Navy), переделать на «Новый» (в принципе же, против кабаков, балета, кино и театров в городе солдатского отдыха, веселом тыловом Париже, оккупанты не имели никаких возражений, скорее даже напротив).

Начало второй жизни. Владимир Максимов в эмиграции.

Апрель 1974 г.

МАНТАШЕВ ЛЕОН АЛЕКСАНДРОВИЧ,

1880–1954

Братья Манташевы, нефтепромышленники из Баку, упоминаются чаще всего при описании русских кабаков в Париже: в одних они гуляли, в другие вкладывали деньги. Это к ним (среди прочих) ревновал (публично и стихотворно) Маяковский юную Таню Яковлеву, ходившую на «ужины с нефтяниками» (так в своем стихотворном послании к Тане Яковлевой окрестил Маяковский Манташевых).

Миллионер Манташев жил широко, славился своими кутежами на весь Париж. Его конюшни были одними из лучших во Франции, и его лошади брали первые места на дерби.

Манташева знали не только лошадники, но и музыканты в русских кабаре, артисты. Иным из них он помогал выжить. Среди последних был, скажем, прославленный балалаечник Карп Тер-Абрамов.

МАНУХИН ИВАН ИВАНОВИЧ,

доктор, 1882–1958

Иван Иванович Манухин родился в городке Кашине Тверской губернии, 24 лет от роду окончил в Петербурге Военномедицинскую академию, стал врачом. Еще в студенческие годы занимался иммунологией под руководством профессора С. Боткина, разработал свою методику лейкоцитотерапии, написал диссертацию «О лейкоцитолизе», которую академик Павлов высоко ценил. В 1910 году Манухин вместе с женой уехал в Париж и там, в Институте Пастера, познакомился с Ильей Мечниковым. Это в Париже Иван Манухин пришел к мысли, что путем слабого рентгеновского облучения селезенки можно усилить иммунную защиту организма. Получив обнадеживающие результаты в процессе проверки, Манухин лечит облучением от туберкулеза и собственную жену, и М. Горького, живя под одной крышей с писателем, который становится его другом, – на Капри, в Сорренто, в Неаполе. Манухины возвращаются в Петроград, где доктор берется за создание «Свободной ассоциации для развития и распространения положительных наук», в оргкомитет которой вошли виднейшие русские ученые. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства предлагает И. Манухину быть врачом Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, куда были заключены без разбора многие «бывшие». После захвата власти большевиками Политический Красный Крест уговорил Манухина не бросать работу в крепости, и Манухин использует свой пост как настоящий русский интеллигент и врач: он хлопочет о переводе своих подопечных в «Кресты», откуда было легче выйти на свободу, дает поручительства, необходимые для освобождения узников, хлопочет перед Горьким (за которым в то время ухаживал сам Ленин) об освобождении великих князей, министров, музыкантов… Удалось не так много, а все же уехали за границу живыми Е. Сухомлинова и А. Вырубова, великий князь Гавриил Константинович, супруга великого князя Михаила Александровича. Горький, побуждаемый Манухиным, добыл даже ленинскую резолюцию для освобождения из крепости всех великих князей, но пока Горький добрался с этой бумагой из Кремля до петроградского поезда, их поспешили всех убить (ах, накладочка, уж не взыщите, такая мелочь! Хитрый Ильич…).

Познакомившись с доктором Манухиным, Зинаида Гиппиус записала в дневнике:

«[без даты] Любопытно: он и ученый, и, что называется – душа-человек. Есть в нем черты какие-то милые, детские. Очень живой, волнующийся, далеко не чужд общественно-политических событий, но какой он «болыневи… Фигура чрезвычайно интересная: длинный, как Дон-Кихот, худой, лысый, молодой. Поджарый. С широкими жестами истинно доброго человека. У него маленькая, молодая, спокойная (приятная) жена.

…1917, ноября 7. Манухин – человек удивительный. Всякий день ездит в крепость. Весь надрывается, чтобы помочь заключенным…

…1917, ноября 30. Пришел Манухин, весь потрясенный, весь смятенный: он покинул узников Трубецкого бастиона… Манухин удивительно хороший человек. И больно до жалости было глядеть, как он разрывается. Он понимает, что значит его уход оттуда для несчастных.

– …Теперь одни эти озверелые красногвардейцы… Да ведь это ужас, ужас! – кричит бедный Ив. Иванович. – Ведь это конец, если бы я «к ним» на службу пошел!…

…мы по совести не могли сказать Манухину: все-таки идите для них. Ведь это же, если честный человек для добрых целей поступает в охранку.

…1917, декабря 4. Несчастный Ив. Ив. не спал всю ночь, утром бросился к Горькому, туда же вызвал мать Терещенко. Горьковская жена, «знаменитая» Мар. Фед. Андреева, которая «ах, искусство», и потому всячески дружит и болтает с Луначарским, – эта жена отправилась с Терещенкой… к Ленину. Чтобы ему все «доложить».

Невкусно. Однако, по-видимому, ничего другого… не оставалось.

…1917, декабря 11. …Благодаря «Красному Кресту» – Ив. Ив. Манухин теперь снова может навещать заключенных… Прямо счастье, что Ив. Ив. опять ездит в крепость и хлопочет – уже в качестве доктора от Кр. Креста.

…А Горький… почти преступник. К нему сегодня пришла сестра этого несчастного Шингарева, а он ее выгнал. И сказал Ив. Ив-чу (с какими глазами?), что «вот если б Ленин был в этом положении, я бы помог, а Шингареву помогать не хочу».

…1918, января 9. Был Ив. Ив., этот удивительный, гениальный… Человек. Он, быть может, и гениальный ученый, но гениальностей всякого рода, и художников, и писателей, и ученых, и философов, и политиков мы знаем достаточно, немало их и видывали.

С совершенством же в «чисто-человечестве» я сталкиваюсь в первый раз. Этот человек – только человек настоящий, – которого от этой именно настоящести, подлинности и следует писать с большой буквы..

…1918, января 29. Выпустили (опять тишком и за деньги) Третьякова и Коновалова. Один от неожиданности заплакал, другой упал в обморок…

…1918, февраля 20. Бедный Ив. Ив. уходил себя, мучась с заключенными. Нынче ночью у него был сильный сердечный припадок. Теперь сидит, как худая, печальная птица.

Но уже «мечтает» ехать вызволять двух последних: Рутенберга и Пальчинского…

…1918, февраля 23. …Ив. Ив., как на базаре, торговался в главной следственной комиссии за Рутенберга и Пальчинского. Уступали по рублишкам. «Нам деньги нужны»…

…1918, сентября 1. Нет ни одной буквально семьи, где бы не было схваченных, увезенных, совсем пропавших… В Москве расстреляли всех царских министров, которых отвоевал и не успел отвоевать Ив. Ив.»

В конце 1919 года бежали за границу близкие друзья Манухиных – 3. Гиппиус и Д. Мережковский. Манухины стали готовиться к отъезду, и Горький помог им достать визы…

В 1932 году Горький писал К. Федину: «Манухина я потерял из вида. Знаю, что он все еще в Париже, но в Институте Пастера – не работает… Манухина – жаль, человек – талантливый, и лечение его давало отличные результаты. Если б не он, я уже 19 лет имел бы чин покойника, а благодаря ему состою в живых».

Мать МАРИЯ

(урожд. ПИЛЕНКО, в первом браке КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА,

во втором – СКОБЦОВА) ЕЛИЗАВЕТА ЮРЬЕВНА,

8.12.1891–31.3.1945

Елизавета Юрьевна Скобцова, мать Мария, – одна из самых замечательных героинь эмигрантского православного возрождения и французского Сопротивления, которое в значительной степени было русским Сопротивлением, во всяком случае, эмигрантским…

Она родилась в Риге, детские годы провела в Анапе, позднее отец ее был переведен в Крым и назначен директором Никитского ботанического сада.

Потом были Петербург, учеба, первые стихи. Тогда появился у Лизы новый друг – Александр Блок, к которому эта необычная школьница явилась с улицы, не спросясь, чтоб поговорить о поэзии, о путях Господних, о своем предназначении. Она не раз приходила к великому Блоку и мучила его до пяти утра разговорами о главном, о своем пути. Бывала она и на «башне» у Вячеслава Иванова. В 19 лет она выходит замуж за социал-демократа Кузьмина-Караваева (позднее в поисках своего пути он переходит в католичество), у них дома собираются заседания гумилевского Цеха поэтов. Лиза ищет осуществления своего пути и в поэзии, и в революции – у эсеров. Она расходится с мужем, ищет настоящей, большой любви, совершает ошибки. У нее рождается дочь Гаяна. В 1918 году она исполняет обязанности городского головы в Анапе, проходит через бури революции, рискует жизнью. Потом выходит замуж за кубанского казака, писателя и деятеля казачьего сопротивления Даниила Скобцова. Их ждет путь изгнания – через Болгарию и Сербию. Наконец они оказываются в Париже. Вечно в нужде. У нее уже трое детей, но брак ее снова рушится…

Она все более активное участие принимает в христианском движении, ездит по стране… А потом умирают обе ее дочки, и в горе видит она свой новый путь к Богу – через монашеский постриг к «огнепальному» концу.

В 1932 году Елизавета Юрьевна Скобцова (как пишет о ней о. Сергий Гаккель) «отложила мирское одеяние, облеклась в простую белую власяницу, спустилась по темной лестнице с хоров Сергиевского храма и распростерлась крестообразно на полу».

Она не пожелала укрыться в молитвах за стенами монастыря: она хотела служить ближним в миру. Мать Мария основывает движение «Православное дело», устраивает общежитие в доме на рю Лурмель, оборудует церковь в гараже и сама ее расписывает. Экономический кризис, французские беды и нищета собирают под крышу ее общежития пропащих русских бедолаг. Еще до света мать Мария уходит на парижский оптовый рынок («Чрево Парижа») с тележкой, и под утро французы-торговцы сваливают ей на тележку все, что не продалось за ночь. «Сюда, матушка! – кричат они, растроганные собственным порывом. – Русская матушка, бери!» Она везет тележку на рю Лурмель, где готовит обед, кормит самых обездоленных, потом утешает их, обшивает, врачует их души. Дни ее проходят в черном труде, хлопотах, уборке, уговорах, ибо океан человеческого горя плещет вокруг…

Люди, которые приходят к ней, не только обнищали, оголодали, потеряли надежду. Они огрубели, утратили человеческий облик, они пьют, воруют. Монахиня, поэтесса, богослов (она духовная дочь отца Сергия Булгакова, автор богословских статей, сотрудница журнала «Новый Град»), мать Мария пытается спасать их души…

А потом началась война, Париж сдался без боя, пришли оккупанты, началась тыловая жизнь. Вначале были арестованы русские, которым начала помогать с воли мать Мария. Потом русские были освобождены, и теперь только одной части русской колонии угрожала смертельная опасность – евреям. Христианская подвижница мать Мария и ее соратники из «Православного дела» – отец Димитрий Клепинин, юный Юра Скобцов, Ф.Т. Пьянов, Ю. Казачкин и другие – как могли спасали невинных. А мать Мария еще и пыталась вселить в души преследуемых мужество, гордость и стойкость. Ее стихотворение, обращенное к евреям, переписывали тайком, оно разошлось по Парижу:

Потом пришли гестаповцы – забрали мать Марию, отца Димитрия, юного Юру, Ф. Т. Пьянова, Ю. П. Казачкина.

Мать Мария давно провидела свою мученическую смерть, предсказывала ее в стихах, драмах – «огнепальный конец». Как и друг ее Илья Фондаминский, тоже сгоревший в печи нацистского крематория, мать Мария считала, что «особенно ярко идея любви как самоцели выражается в мученичестве». Ей выпало сгореть в огне лагерного крематория.

…В лагере погиб и юный сын матери Марии Юра Скобцов, которого сгинувший позднее в Бухенвальде отец Димитрий рукоположил в священники еще в Компьенском лагере.

Елизавета Юрьевна Скобцова, мать Мария

Бар. МЕДЕМ НИНА ВЛАДИМИРОВНА,

1882–1972

О судьбе семьи фон Медем так рассказывала историку А. Васильеву дочь баронессы Н.В. Медем, Кира Александровна фон Медем: «Когда уходила Белая армия, мой брат остался в Крыму. Он был начальником пулеметной команды и оборонял Крым, а затем был расстрелян большевиками».

Среди архивных документов, преданных гласности московским издательством «Гея», есть и сообщение (от 8.12.1920 г.) начальника Особого отделения дивизии П. Зотова «о проделанной работе» в Крыму: из 1100 «зарегистрированных» (то есть сдавшихся в плен) белогвардейцев расстреляно тройкой под руководством тов. П. Зотова 1006 человек.

МЕРЕЖКОВСКИЙ ДМИТРИЙ СЕРГЕЕВИЧ,

4.08.1865–7.12.1941

Здесь почиет рядом с супругой своей Зинаидой Гиппиус знаменитый русский поэт, прозаик, драматург, философ и литературный критик Дмитрий Мережковский.

Он родился в Петербурге, в богатой семье: отец его был придворный чиновник, тайный советник, дед с материнской стороны возглавлял канцелярию петербургского обер-полицмейстера. 16 лет от роду Д. Мережковский напечатал первое свое стихотворение. В 23 года выпустил в свет сборник стихов, чуть позже книгу критики, а потом и первые труды в биографическом жанре – портреты великих писателей России и Запада. Потом стали появляться одна за другой трилогии его историко-философских романов, так что к началу Первой мировой войны у Мережковского успели выйти сперва 17 томов его первого Собрания сочинений, а потом и 24 тома второго, более полного. А он ведь прожил 30 лет после этого, написал и выпустил еще несколько блистающих эрудицией трилогий из жизни России, Древнего Рима, Древнего Египта, европейского Средневековья, из евангельской истории…

Это все была серьезная литература, и все же… Собратья по перу и критики – от Достоевского и Розанова до Адамовича и молодого Поплавского – имели к Мережковскому почти одинаковые претензии: «головная» литература, мало души и сердца, не всегда четкая политическая и религиозная позиция. Философ Ильин писал, что Мережковский – «художник внешних декораций и нисколько не художник души». Эмигрантский критик Е Адамович убеждал: «Его мало любили, мало кто за всю его долгую жизнь был близок к нему. Было признание, но не было порыва, влечения, доверия…» В. Розанов, близко знавший Мережковского, писал: «О, как страшно ничего не любить, ничего не ненавидеть, все знать, много читать, постоянно читать и, наконец, к последнему несчастью, – вечно писать, то есть вечно записывать свою пустоту и увековечивать то, что для всякого есть достаточное горе, если даже и сознается только в себе. От этого Мережковский вечно грустен».

Но при всем этом – какой блеск эрудиции, «интуитивное постижение скрытого смысла, разгадывание евангельских притч» (Вышеславцев), опыт «непрерывного интеллектуального экстаза» (Б. Поплавский), прозрения и пророчества, фейерверк гипотез…

Роль Мережковского как одного из столпов символизма и как философа не сводилась к усилиям творческим. В 1901–1903 годах он явился одним из деятелей религиозного возрождения в России, одним из создателей Религиозно-философского общества, отчеты которого он печатал в редактируемом им журнале. Позднее, в эмиграции, он царил как непререкаемый авторитет на литературно-философских «воскресеньях» у себя дома (в квартире на рю Колонель Боне), а потом и в обществе «Зеленая лампа» – то есть радел о продолжении интеллектуально-литературной жизни, столь важной для писателей в изгнании (особенно для молодых, не закончивших образования, не варившихся в атмосфере петербургского Серебряного века).

В 1888 году 23-летний Д. Мережковский встретил 19-летнюю Зинаиду Гиппиус, еще через полгода обвенчался с ней в Тифлисе и увез ее в Петербург. В последующие 52 года, как любила напоминать 3. Гиппиус, они не разлучались с мужем «ни разу, ни на один день». С другой стороны, нетрудно догадаться, что это не был обычный, так сказать, традиционный брак… И вечная жизнь втроем – с «интимным другом» Д. Философовым или сыном-слугой-секретарем В. Злобиным, – и вполне лесбийские письма 3. Гиппиус, и ее вполне мужские стихи заставляют сомневаться в подобной «традиционности». Да и люди они были слишком необычные для «обычных» отношений.

Мережковский одним из первых четко определил эмиграцию как «исход» из большевистского «Царства Антихриста», исход надолго, исход для настоящего, глубинного познания России и для последующего возвращения. Мережковский ненавидел тоталитаризм, но одно время заигрывал с Муссолини и считал, что как «абсолютное зло» большевизм может быть разрушен и интервенцией тоже. В отличие от многих прекраснодушных эмигрантов, Мережковский считал, что «большевизм никогда не изменит своей природы… он никогда не был национальным, это всегда было интернациональное явление… Россия, подобно любой стране, была и остается для большевизма средством…»

Листая мемуарную литературу, я искал какое-нибудь по-человечески доброе слово об этом книжном черве, спорщике, много пишущем, плодовитом эрудите Мережковском. И в конце концов, почти отчаявшись найти что-либо, вдруг вспомнил свою собственную первую прогулку по Риму, развалины Палатинума, чудный летний вечер… Мы тогда бродили среди руин с симпатичным римским киноактером Федором Федоровичем Шаляпиным, сыном Федора Ивановича (очень на отца похожим). Я никого не знал в Риме, и Федор Федорович по моему звонку с вокзала с готовностью вызвался показать мне город. Но я расспрашивал его на прогулках не про старых и новых римлян, а про старых русских эмигрантов, которых он знал в юности. Скажем, про любезного мне Бунина…

– Нет, Бунин мне не нравился, – сказал, к моему удивлению, Федор Федорович. – Такой, знаете, гонор. Ему человека обидеть ничего не стоило… А вот кто мне нравился, так это Мережковский. Да-да, простой человек, очень милый. Мы с ним как-то вместе писали сценарий для киностудии, здесь, в Риме. Встречались в кафе, в траттории. Я, конечно, по молодости, опаздывал, а он в ожидании мирно сидел за столиком и читал какую-то книжечку. При моем появлении он ее прятал под бумаги. И мне, конечно, было любопытно – что ж может с таким интересом читать эрудит Мережковский? И вот он как-то в разгаре работы ушел в уборную, а я заглянул под бумаги – что там у него за книжка? И знаете, что там было? Детектив, из самой дешевой серии… Я, честно говоря, умилился: какой человек симпатичный… Ведь гений, все на свете знает…

МЕТАЛЬНИКОВ СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ,

профессор, 1870–1946

Русский биолог Сергей Иванович Метальников родился на Волге, а учился на естественном факультете Петербургского университета. Юный Сергей стажировался в Гейдельберге, потом на Неаполитанской зоологической станции у старого друга Миклухи-Маклая Антона Дорна, потом у Мечникова в парижском Институте Пастера, где Метальников увлекся проблемой иммунитета. Мечников поддержал исследования молодого Сергея Метальникова в области фагоцитоза. В 1907 году Метальников был избран профессором зоологии Петербургского университета, стал редактором журнала «Природа», преемником Лесгафта в его лаборатории. После Октября Метальников подвергся нападкам Тимирязева и новых противников «менделизма и мракобесия». Так что из Крыма, где он организовывал новый университет, он решил уплыть во Францию, куда его еще в 1919 году приглашали возглавить лабораторию в Институте Пастера. Метальников изучал в институте роль нервной системы в иммунитете животных. Его часто называют основоположником психонейроиммунологии.

Последние труды Метальникова посвящены были бактериальной борьбе с вредными насекомыми. Больше 250 работ на всех языках Европы напечатал Сергей Метальников. Отдавал он свое драгоценное время и просвещению «эмигрантского народа»: был помощником председателя правления Русского народного университета, участвовал в съездах эмигрантских ученых, был даже председателем комиссии по вопросам о положении ученых и науки в России.

МЕЩЕРСКИЙ АЛЕКСЕЙ ПАВЛОВИЧ,

1866–1938

Алексей Павлович Мещерский происходил из дворянского рода, потерявшего некогда княжеский титул. Он окончил военный корпус, затем Горный институт, работал на Урале, потом стал директором Сормовского паровозного завода, а в 1905 году принял от семьи Струве предложение стать директором Коломенского завода. Он сумел объединить Коломенский завод с Сормовским, потом с Ижевским и Выксинским и стал во главе концерна, а к 1910 году стал членом правления Волжского пароходства, чуть позднее – одним из директоров Международного Банка в Петербурге, участвовал в строительстве Царицынского военного завода и Дворцового моста в Петербурге. В 1918 году А. П. Мещерский был арестован, а заводы его национализированы. Ему грозил расстрел, но ему удалось выйти на свободу и бежать в Финляндию. Во Франции он работал консультантом, но однажды, по рассказу его дочери, H.A. Кривошеиной-Мещерской, советский агент предложил ему вернуться в Советскую Россию и стать «во главе всей промышленности». По всей вероятности, именно такие люди и могли бы руководить русской промышленностью, но именно таких людей и убивали зачем-то в первую очередь. А. П. Мещерский не вернулся и остался жив, «работал по электронике», продавал телефоны в Китай. Он скончался в ноябре 1938 года, и дочь его пишет, что он просто не пережил «мюнхенских событий». Он понимал, что война неизбежна, и все повторял: «Неужели еще раз пережить полный крах всего, нет, на это уж нет больше сил!». Именно так говорили многие русские эмигранты в конце 30-х – начале 40-х годов и умирали один за другим, скорее от отчаянья, чем от возраста и болезней… «Неужели еще раз… на это уже нет больше сил!»

Кн. МЕЩЕРСКИЙ ПЕТР НИКОЛАЕВИЧ,

флигель-адъютант, полковник, 5.6.1869–17.11.1944

Кн. МЕЩЕРСКАЯ (урожд. СТРУВЕ) ВЕРА КИРИЛЛОВНА,

4.2.1876–17.12.1949

Дочь дипломата, Вера Кирилловна (урожденная Струве) провела молодость в Японии, где служил отец, потом вышла замуж за лейб-гусара Петра Николаевича Мещерского. В Париж она приехала с мужем и четырьмя детьми – всех надо было кормить. Вера Кирилловна открыла пансион для девушек из хороших семей, которых она учила хорошим манерам. Вот одна из этих девушек (добрая Дороти Паджит) по просьбе Веры Кирилловны и купила в Сент-Женевьев-де-Буа роскошную старинную усадьбу, чтобы разместить в ней Русский дом для престарелых, обедневших эмигрантов. Вместе с Русским домом на плечи его основательницы Веры Кирилловны Мещерской легли и новые заботы.

Рассказывают, что, когда городок Сент-Женевьев-де-Буа был оккупирован немцами, в парк Русского дома въехали танки. Вера Кирилловна вызвала к себе старшего из офицеров и на безукоризненном немецком потребовала, указав на флаг с красным крестом над домом, чтобы все танки были убраны…

МИЛЛЕР НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА,

вдова генерал-лейтенанта Е. К. Миллера,

15.09.1870–10.10.1945

МИЛЛЕР НИКОЛАЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ, 13.07.1900–22.04.1946

МИЛЛЕР СОФЬЯ ЕВГЕНЬЕВНА, 15.12.1898–12.04.1946

Здесь похоронена семья отважного генерала Евгения Карловича Миллера, похищенного в Париже ГПУ в 1937 году.

После похищения в январе 1930 года в Париже начальника Русского Общевоинского Союза (РОВС) генерала Кутепова, делавшего отчаянные попытки «продолжать борьбу с большевиками» из Парижа (что приводило лишь к гибели отчаянных героев и к дальнейшему проникновению агентов ГПУ в аппарат РОВС), начальником Союза стал один из самых блестящих русских военачальников генерал Миллер, который вел более осторожную политику, чем Кутепов, но в рамках Союза сразу зародилась оппозиция, умело манипулируемая советской разведкой. Кроме противника осторожного Миллера, генерала Шатилова, в центре интриг (вполне типичных для тесного поприща эмигрантских организаций) стоял молодой генерал, герой Корниловского полка Николай Скоблин, более известный широкой эмигрантской публике как «генерал Плевицкий», ибо он был женат на популярнейшей эстрадной певице Надежде Плевицкой. Эта певица еще до революции была известна в Петербурге – во дворце и в кафешантанах – своим прочувствованным исполнением народных песен. Ко времени встречи с молоденьким генералом она прошла лихой путь от родной курской деревни (ее часто звали «курским соловьем») и монастырской кельи через кафешантаны Киева, концертные залы и богатые салоны Петербурга и Царского Села, через многочисленные браки и разводы, через кабинеты и спальни большевистских комиссаров и белогвардейских командиров – к новому браку на полуострове Галлиполи… В эмиграции она прославилась нестерпимо трогательным исполнением душераздирающей ностальгической песни «Замело тебя снегом, Россия», однако, несмотря на всю деловую активность супругов и успех этой любимицы патриотической публики, заработать даже такой песней на привычно роскошную жизнь в эмиграции было супругам трудно. К тому же тщеславный Скоблин метил в начальники всего Общевоинского Союза и нуждался в могучей поддержке. Так что оба супруга были без труда завербованы советской разведкой, получили кодовые клички (Фермер и Фермерша) и оклад в долларах (выдержки из их досье давно уже преданы гласности в России). Считается, что уже и генерал Кутепов был похищен с помощью Скоблина, а в 1937 году с помощью Скоблина был похищен генерал Миллер, увезенный в Москву и позднее там казненный. Сам Скоблин бежал в Москву, где был арестован, а позднее, вероятно, расстрелян. Плевицкую судили в Париже, и она умерла (может, даже и естественной смертью) перед самым приходом нацистов (недоверчиво эксгумировавших труп бедной артистки) в женской тюрьме города Ренна, успев исповедаться и русскому священнику, и комиссару французской полиции…

Безутешные вдова и дочь Евгения Карловича Миллера прожили недолго после этой малоромантичной, но кровавой драмы.

Здесь, рядом с супругой Зинаидой Гиппиус, упокоен знаменитый русский поэт, прозаик, драматург, философ, литературный критик Дмитрий Мережковский

МОЗЖУХИН ИВАН ИЛЬИЧ,

artiste d'opera et de cinema, 26.09.1887–17.01.1939

МОЗЖУХИН АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧ,

artiste d'opera et de cinema, 24.08.1877–1.07.1952

Иван Мозжухин был одним из первых премьеров и кумиров (потом их стали называть звездами, этуалями, ведеттами) русского и мирового кино. Даже трудно себе представить сегодня, как велика была русская слава Мозжухина. Разборчивый Набоков придумал для своего автобиографического романа встречу с Мозжухиным (в гриме Хаджи-Мурата) в лесу под Ялтой, а также юные поцелуи в темной зале петербургской киношки под освещенным Мозжухиным на экране. Не меньший выдумщик, чем Набоков, но тоже русского происхождения, французский романист Ромэн Гари, придумал себе (вместо скучного Лейбы Кацева) самого роскошного отца в мире – Ивана Мозжухина, чью фотографию он держал на тумбочке, убеждая посетителей в их несомненном сходстве…

Когда студия Ермольева, уехав во Францию, воцарилась в восточном предместье Парижа (Монтрей) и русские таланты начали спасать французскую фирму «Пате» от энергичного натиска Голливуда, великий актер Мозжухин потряс телезрителей в эпштейновском «Льве Моголов», в «Буре», в «Мишеле Строгове», открывшем французам «русский характер».

У Мозжухина были и собственные режиссерские идеи. Вместе с Александром Волковым он поставил в начале 20-х годов фильмы «Пылающий костер», «Буря» и «Дитя карнавала». И это было посерьезнее, чем сказки Шахерезады и все княжны Таракановы. Серьезнее для русского и еще серьезнее – для французского кинематографа. Вот как сын Огюста Ренуара, знаменитый французский режиссер Жан Ренуар, вспоминал о своем приходе в кинематограф: «Однажды в кинотеатре «Колизей» я увидел «Пылающий костер»… Зал вопил, шикал, свистел, шокированный этим зрелищем, столь непохожим на обычную киношную жвачку. Я был в восторге. Наконец-то я увидел хороший фильм, поставленный во Франции. Конечно, он был поставлен русскими, но все же он был поставлен в Монтрее, во французской атмосфере, в нашем климате: и этот фильм шел в хорошем кинотеатре, он не имел успеха, но все же он шел. Я решил забросить свой промысел керамиста и делать кино».

С приходом звука (при отставании дубляжа) для Мозжухина (как и для его партнерши Наташи Лисенко и многих других русских актеров) наступили черные дни. Он ведь не успел ни выучить языки, ни отложить денег, ни благоразумно купить одну-две-три виллы, как успевают нынешние звезды… Он едва дожил до 50, и притом в большой бедности. Вот как вспоминал о нем Александр Вертинский: «Он был настоящей и неисправимой богемой… буквально сжигал свою жизнь, точно предчувствуя ее кратковременность… Умирал Иван в Нейи, в Париже. Ни одного из его бесчисленных друзей и поклонников не было возле него. Пришли на похороны только цыгане, бродячие русские цыгане, певшие на Монпарнасе… Иван Мозжухин любил цыган…»

Вертинский забыл еще о сногсшибательных иноязычных женах кинопремьера, ни слова не понимавших по-русски (а сам он не говорил по-иностранному)…

Брат Ивана Мозжухина, Александр Ильич Мозжухин, пел в опере. Он похоронен здесь, но вдова его вернулась в Россию и доживала там свой век в Доме для престарелых артистов.

Иван Мозжухин – звезда немого кино

МОРОЗОВ СЕРГЕЙ ТИМОФЕЕВИЧ,

27.07.1860–11.12.1944

Сергей Тимофеевич приходился внуком Савве Васильевичу Морозову, который основал в 1797 году в селе Зуеве Богородского уезда Московской губернии ткацкое предприятие, имевшее пятирублевый капитал. Отсюда и пошла знаменитая старообрядческая текстильная династия. В 1820 году Савва уже выкупил у помещика себя и четырех из пяти сыновей. Был Савва «благодетелем» старообрядческих скитов и моленных и прожил без малого сто лет. Сын его, Тимофей Саввич, строил железные дороги, завоевывал восточные рынки, соединял благотворительность с требованием качества.

Третье поколение Морозовых, к которому принадлежали Савва Тимофеевич Морозов и похороненный здесь Сергей Тимофеевич, уже вполне восприняло европейскую культуру, но, по наблюдению одного из правнуков (Кирилла Кривошеина), начало при железном здоровье обнаруживать «некоторую надломленность духа, даже часто странности («морозовские странности»), депрессии, неврастению, мучительные колебания при принятии самого простого решения… воображаемые недуги – все это при больших интеллектуальных способностях, врожденном барстве, утонченной воспитанности, хоть слегка смягчавшей мучительную для окружения тяжесть их характеров». Старший сын Тимофея Саввича, Савва Тимофеевич, «будучи активным руководителем фабрики, был меценатом Московского Художественного театра, где бюст его стоит и поныне: друг Максима Горького и артистки Андреевой, он щедро субсидировал революционное движение, в особенности партию большевиков, и умер при загадочных обстоятельствах насильственной смертью в 1905 году на французской Ривьере».

Сергей Тимофеевич женился уже немолодым на сестре столыпинского министра Александра Кривошеина, Ольге Васильевне Кривошеиной.

Он восстанавливал кустарное искусство в России и создал в Москве Кустарный музей.

МХИТАРОВ НИКОЛАЙ,

La médaillé de la resistance française,

17.09.1924–15.07.1944, расстрелян

О 20-летнем Николае Мхитарианц-Мхитарове памятка воинов, павших в рядах французской армии и Сопротивления, сообщает следующее:

«Юноша замечательного ума и энергии. Пользовался большим влиянием на школьных товарищей. Только что сдал экзамены на аттестат зрелости.

Арестован в марте 1944 г. при исполнении боевого задания для Сопротивления, расстрелян 15 июля того же года во дворе тюрьмы Сайте. Услышав его русское имя, офицер республиканской гвардии, женатый на русской, подошел к нему и тихо спросил, не желает ли он что-либо передать своей семье. Мхитаров вынул из своего бумажника фотографию и написал:

Что до французской полиции, то она рьяно выполняла свой коллаборационистский долг в эти последние месяцы немецкой оккупации (запасаясь одновременно на будущее справками об «участии в Сопротивлении»).

МЯТЛЕВ В.,

умер в 1946

В довоенную пору в «большом» петербургском свете эпиграммы блестящего офицера лейб-гвардии Владимира Мятлева были у всех на устах. Они были смешными, зачастую злыми и неуважительными, метили очень высоко, но до времени все прощалось насмешнику, и слава его была немалой. Когда же Мятлев задел кого-то, кого нельзя (Высочество или Величество), его сослали в деревню, откуда он немедленно отозвался:

Бывший острослов кончил свой век в больничном коридоре старческого дома в Сент-Женевьев-де-Буа в середине 40-х годов, где он «находился в состоянии полнейшего маразма. Он никого не узнавал, впал в совершенно животное состояние. Ни одна сиделка, ни одна уборщица не соглашалась убирать его комнату… Ничего не осталось от блестящего лейб-гусара, и его смерть явилась для всех большим облегчением».