Море — древний душегубец. Амундсен и его храбрецы это знали. Но все же после радостной встречи с черным китобоем из Сан-Франциско никто из них не думал, что полярный Нептун удружит им еще одной зимовкой.

У мыса Батерст цвет воды внезапно переменился. Вместо темных волн в борта «Йоа» тяжело и густо плеснули длинные коричневые валы, отороченные желтой пеной: маленькое суденышко зарылось в воды, принесенные в океан рекой Макензи. Более четырех тысяч километров катились эти воды, взбалтывая песок и глину, по лесным просторам Канады, пересекали мшистые тундры и каменистые равнины, а теперь вот окружили норвежский корабль.

Эх, если бы все время плыть в волнах, окрашенных землей Канады! Однако и мощная Макензи не в силах побороть океан; вскоре волны обретают свой прежний темно-зеленый колер, а затем все чаще и чаще навстречу «Йоа» плывут, колотясь и звеня, льды, льды, льды.

Льды густели. Настроение падало. На скорое завершение похода рассчитывать не приходилось.

Экипаж «Йоа» и не догадывался, что предстоящая ему зимовка может вызвать в ком-то неописуемую радость. Между тем совсем неподалеку от «Йоа» был некий норвежец. Приметив суденышко и сообразив, что оно идет, едва прошибая льды, к Кингс-Пойнту, норвежец подбросил шапку и замахал руками.

Второй штурман китобойной шхуны «Бонанца» норвежец Стен вовсе не был робинзоном. Он не нуждался в избавлении от плена; его радость при виде «Йоа» была вызвана тем, что он обретал невольных товарищей по зимовке. И, хотя рядом с ним зимовали эскимосские семейства, он, как всякий полярник, от души приветствовал пришельцев.

Пришельцы, ступив на землю Кингс-Пойнта, в свою очередь, были обрадованы: и людьми, из которых один был земляком, что особенно приятно в чужих краях, и изобилием плавника, годного на постройку домов в гораздо большей степени, чем ящики из-под провизии.

Близ берега, накренившись на борт, неподвижно замерла шхуна. Штурман Стен объяснил удивленным морякам «Йоа», что это и есть его «Бонанца». Китобойное судно прочно сидело на мели. Шкипер Могг и команда, рассказывал штурман, ушли на шлюпках к острову Гершеля, где зимовало еще пять китобоев, а он, Стен, да вот еще судовой гарпунщик Джимми остались караулить судно. Между прочим, заметил Стен, шкипер Могг собирался сухопутьем добраться до Сан-Франциско и, чтобы не потерять сезон, подогнать к будущему году новое судно как раз туда, где стояла «Бонанца». Это сообщение запало в память Амундсена, и какой-то замысел блеснул в его голове, но он промолчал…

Экипаж «Йоа», не тратя попусту дорогие дни, принялся сооружать из плавника жилой домик и обсерваторию. Пожалуй, к лучшему эта непредвиденная зимовка: новые наблюдения, новые записи, новые материалы. Северо-Западный проход от них никуда не денется, а ученые Европы будут только благодарны!

В воздухе уже кружили белые мухи и дул пронзительный ветер, когда зимовье амундсеновской партии было налажено и в двух домиках тускло засветились огни.

Кроме моряков «Йоа», штурмана Стена с супругой и эскимоса-гарпунщика Джимми с женой, зимовало несколько эскимосских семейств. Амундсен сразу заметил, что здешние эскимосы не похожи на своих сородичей, кочевавших по Земле короля Уильяма. Вскоре он узнал, что эскимосы пришли к Кингс-Пойнту с берегов залива, открытого некогда капитаном Коцебу.

Уроженцы залива Коцебу… Не сказывали ли их памятливые старухи, сидя долгими вечерами у огня, о давнем происшествии — о том дедовском времени, когда впервые в залив явились белые люди на двухмачтовом судне и белый начальник в куртке со светлыми пуговицами одаривал эскимосов ножами, топорами, наконечниками для копий, бусами и ножницами? Верно, сказывали о том старухи с берегов залива Коцебу. Ведь у эскимосов, как и у индейцев, женщины были хранительницами «исторических хроник». А первое появление белых людей для всякого племени было необычным происшествием.

Получилось так, что в Кингс-Пойнте капитан «Йоа» говорил с эскимосами, предки которых встретили на Аляске капитана «Рюрика». Далеко во времени отстояли друг от друга два капитана, но незримая и прочная нить, протянувшись почти сквозь век, соединяла их судьбы: один был зачинателем, делом возродивший поиск Северо-Западного прохода; второй — свершителем…

Зима выдалась суровая. Метель трубила в хриплый рог, выла и плакала, будто где-то рядом с Кингс-Пойнтом шабашили ведьмы. Под метельный гул неугомонный Амундсен окончательно обдумал план, возникший у него при первой беседе со Стеном. Штурман обмолвился тогда, что его шкипер предполагал посуху достичь Сан-Франциско. Амундсен думал не о Сан-Франциско, а о ближайшей телеграфной станции.

Юношеские лыжные тренировки в Нурмаркене, поход с приятелем по горному Хардангеру, когда они едва не погибли, железные мускулы, закаленный организм — все это должно было помочь ему. Телеграфная станция, торопкий стук ключа, посылающего по проводам точки и тире, — они снились Амундсену, шумели в мечтах, как метель в ночи. Тире и точки, оповещающие мир, что «Йоа» успешно проходит Северо-Западный путь, что все они живы и здоровы и что летом девятьсот шестого года плавание будет завершено. Право, для этого стоило пройти сотни километров и одолеть горную цепь.

В одиночестве Амундсен, пожалуй, не рискнул бы. Но, во-первых, был еще шкипер Уильям Могг, а, во-вторых, эскимос Джимми, гапунщик «Бонанца», и его жена Каппа, уроженка берега залива Коцебу, надумали посетить Аляску.

В конце октября Амундсен, Джимми и Каппа, нагрузив нарты и подкормив собак, прибыли к острову Гершеля, где зимовали китобои. Шкипер Могг — толстенький и шарообразный, с надменными манерами и вздорным характером — не очень-то понравился Амундсену. Однако не отказываться же от путешествия!

Утром 24 октября зимовщики-китобои острова Гершеля провожали четверых людей, уезжавших на материк. Толстенький Могг удобно примостился на нартах. Амундсен, Джимми и Каппа надели широкие канадские лыжи. В морозном воздухе резко свистнул бич, и дюжина собак дружно рванула нарты.

Первый день «марафонского» лыжного бега измучил Амундсена. Но он не пал духом, зная, что еще несколько таких тридцати-сорокакилометровых переходов, и он «втянется».

Во второй день пути он увидел хилую елочку. Обыкновенную скромницу елочку, с вечнозелеными глянцевитыми иглами и корой, покрытой пятнами седого лишайника. Елочка, словно разведчица лесной армии, далеко отбежала от своих мохнатых соплеменниц и одна спорила с жестокими северными ветрами. Амундсен обрадовался ей, как живому и близкому существу.

А потом елочек мелькало по сторонам все больше и больше, они выпрямлялись, вольнее тянулись вверх, гуще были обсыпаны снегом. Местность была гористая, и ели на скалах напомнили Амундсену лесисто-нагорные пейзажи родины.

При тридцатиградусном морозе путники перевалили высокие горы и оказались в лесу. Канада осталась позади, начиналась Аляска. Надежды Амундсена, что он без особого труда пройдет весь путь, не оправдывались. И не потому, что он не выдерживал каждодневный бег, а оттого, что шкипер Могг, действительно, оказался прескверным спутником. Шкипер Могг чувствовал себя боссом: у него были деньги, у Амундсена их не было, собаки и нарты принадлежали шкиперу, а продовольствие, захваченное капитаном «Йоа», по настоянию шкипера было оставлено на острове Гершеля и взамен взяты несколько мешков замороженных бобов. Этими-то бобами босс Могг и потчевал своих проводников и самого Амундсена. Да и потчевал-то не щедро. Шкиперу хватало пищи — ведь он ехал на нартах, а Джимми, Каппа и Руал бежали на лыжах.

Амундсен был не такой человек, чтобы долго терпеть наглого толстяка. Но пока он сдерживался, сцепив зубы, бежал на широких канадских лыжах рядом с нартами, на которых покоил свои мякоти кругленький довольный Могг. «Черт с ним, — думал Амундсен, глотая голодную слюну, — еще немного — и Форт-Юкон, телеграфная станция!»

Путешественники ехали на юг. Попадались им индейские хижины, лыжни охотников. В сумрачном хвойном лесу нет-нет да и белели березы, ажурно вычертив в вышине темные безлистные ветви.

Днем 20 ноября, почти через месяц после отправления с острова Гершеля, они прибыли к поселку, расположенному на крутых берегах при впадении реки Поркьюпайн в великую водную магистраль Аляски — Юкон. Три десятка индейских жилищ, дома белых торговцев, всенепременная духовная миссия, школа — слава богу! — Форт-Юкон. Отрадный запах дымов, свежий хлеб, стакан виски… Люди, улыбки, приветствия, говор… Слава богу, добрались!

Но вдруг темнеет худое орлиное лицо Амундсена: где телеграфные столбы, где ровные линеечки телеграфных проводов?

Капитан «Йоа» тяжело вздохнул: в этом поселке, притулившемся на черте Полярного круга, не было телеграфной станции. Сжав губы, капитан выслушивает не очень-то приятное сообщение о том, что ближайшая станция, конечная станция телеграфной линии, находится в двухстах милях от Форт-Юкона, в Игл-Сити.

Делать нечего. Не такие трудности вставали на его пути. Жаль только, что славные Джимми с Каппой остаются здесь, придется ехать с одним толстым жадюгой. Впрочем… В глазах Амундсена вспыхивают злые искорки.

Путь вверх по Юкону до Игл был безопаснее уже хотя бы потому, что через каждые двадцать миль стояли небольшие избушки, где вам всегда могли предоставить теплый ночлег и горячую пищу, содрав, конечно, втридорога. Ехали прежним способом: Могг — на нартах, Амундсен — бегом; кормежка тоже прежняя — пригоршня бобов.

Дни стояли ясные, солнечные, безветренные, снега сияли, голубело небо, и было как-то особенно обидно голодать и тощать в такие дни. Однажды, отъехав полпути от очередной хижины, Амундсен внезапно остановился, решительно воткнул палки в снег и, обернувшись к шкиперу, сказал с той невозмутимостью, с какой он умел говорить в минуты волнения:

— Послушайте-ка, старина! Отсюда можете ехать один. Я возвращаюсь.

Толстяк оторопел, побледнел, с перепугу забормотал невнятное.

— Ну что ж, старина, прощайте, — сказал капитан «Йоа».

— Господин Амундсен! — взмолился шкипер, воздевая руки. — Господин Амундсен, я же не умею управлять собаками. Я же… я же околею в этой проклятой пустыне…

Господин Амундсен поставил «жесткие» условия: кормить досыта! Могг моментально согласился, втайне радуясь столь легкому исходу: ведь дьявол-норвежец мог бы обобрать его дочиста.

Пятого декабря за мысом в морозной дали (было минус пятьдесят) показались беловатые дымы Игл. Подъехав ближе, Амундсен и Могг заслышали звонкий серебряный голос трубы — в форту Эгберт выпевал что-то военный горнист. Чистый, звонкий серебряный звук возвестил Амундсену конец долгого изнурительного пути.

В тот же вечер любезный начальник станции предоставил линию в распоряжение Амундсена. Капитан написал депешу. В ней было около тысячи слов. Телеграфисты тотчас начали передачу.

Тысяча слов. Он уплатил за них тысячекилометровым лыжным рейсом. И был доволен. Вскоре телеграфисты вручили ему вороха телеграмм, долетевших сюда, на заснеженные берега Юкона, со всех концов мира. Мир приветствовал победителей Северо-Западного прохода.

Сочельник и рождество Амундсен справил в форту Эгберт, а в третий день февраля 1906 года, отблагодарив начальника станции и телеграфистов, пустился в обратный путь, туда, где, покрывшись брезентом, заваленная снегом, терпеливо дожидалась лета яхта «Йоа».

В Форт-Юконе Джимми и Каппа присоединились к Амундсену. Он не преминул потешить их рассказом о комическом происшествии с толстяком шкипером, и эскимосская пара долго и заливисто смеялась, сверкая зубами.

Перед тем как перевалить горы, Амундсен и его друзья вольготно отдохнули в одиноком домике, где жил охотник, известный окрестным индейцам и эскимосам под именем Даниеля Кодцова, по-иному говоря — Данила Котцов, потомок старинной архангельской фамилии и первых русских проведывателей Аляски.

Возвращение на «Йоа» не ознаменовалось особыми приключениями, если не считать встречи с человеком, при виде которого Амундсен едва не онемел от восхищения.

Джимми первым приметил черную точку. Приближаясь, она росла, пока не превратилась в почтальона-шотландца, тащившего за собой нарты. Один, без спутников, без собак! Один со своими нартами, груженными почтой и мешком с харчами, шел он через горы, пересекал сотни километров северных просторов, ночевал под звездами. Один он шел к селениям, раскиданным среди снегов и безмолвия, и приносил людям долгожданную почту. Это был такой героизм, что видавший виды Амундсен не нашел что сказать шотландцу. А тот, как истинный храбрец, отнюдь не считал себя храбрецом. Он делал свое дело: шагал и шагал сквозь пургу и бураны, тащил нарты и неделями не видел ни души.

Амундсен на всю жизнь запомнил шотландца.

Потом он завязал с ним дружескую переписку. Может, письма норвежца были единственной радостью того, кто приносил радость десяткам других людей. В последней весточке, полученной Амундсеном от почтальона, он просился в экспедицию к Южному полюсу. Амундсен немедленно ответил. Разве он мог найти лучшего помощника? Но амундсеновский ответ опоздал: шотландец сгинул в устье реки Макензи. Больше уж не брел сквозь пургу и бураны этот бесстрашный человек, гибель которого отметил лишь чиновник, вычеркивая его имя из списков низших служащих почтового ведомства.