Обстоятельно, строго вел Коцебу журнал путешествия. Течения и ветры, характер дна и глубины, приливы и отливы, все, что могло быть полезно другим мореплавателям, заносил он на страницы журнала. Точность записей считал он святой обязанностью. Но сильно ошибся бы тот, кто решил, что все мысли и чувства, обуревавшие капитана, записывались им на журнальные листы. Было и такое, с чем он оставался наедине с самим собой. Так, ни словом не обмолвился капитан о том, что бродило в его душе, когда «Рюрик» приближался к архипелагу солнечных островов.

Те острова звались Сандвичевыми. Они протянулись с северо-запада на юго-восток у северного края тропической зоны Тихого океана. При имени «Сандвичевы острова» каждого морехода тотчас осеняла мысль о судьбе Джемса Кука. Для Коцебу она имела особое значение…

Джемс Кук был замыкающим в героическом ряду мореплавателей, штурмовавших на протяжении веков Северо-Западный проход. Отто Коцебу, волею Румянцева и Крузенштерна, был первым, кто возобновил эту борьбу после долголетнего перерыва. Джемс Кук открыл архипелаг в 1778 году и дал ему имя тогдашнего лорда адмиралтейства графа Сандвича; после неудачного плавания на севере Кук вернулся к берегам архипелага. Коцебу шел к ним после натиска на тихоокеанское начало Северо-Западного прохода. Он шел к Сандвичевым островам с тем же, что и Кук, замыслом: плавать зимние месяцы на юге, а потом вновь поворотить на север.

Но Джемсу Куку, высокому, крепко скроенному человеку, не суждено было больше стоять на корабельной палубе. На Сандвичевых островах знаменитый мореплаватель был убит островитянами; матросы, прикрыв его останки британским флагом, отдали их спокойному голубому морю…

Многие моряки, посещавшие впоследствии Сандвичевы острова, отмечали миролюбие туземцев и дивились нелепому стечению обстоятельств, погубивших отважного англичанина. Многие моряки пользовались потом гостеприимством солнечного архипелага, многим из них оказывали туземцы неоценимые услуги. И печальное происшествие с Куком давно уже относилось к числу тех, о которых люди говорят, пожимая плечами: «от судьбы не уйдешь»… Коцебу это знал, но все же какая-то тень нет-нет, да и набегала на его душу, когда «Рюрик», зарываясь форштевнем, спешил к Сандвичевым островам…

Минуло три недели после ухода из Сан-Франциско. Элиот де Кастро досказывал последние истории своей бурной жизни. Кончался ноябрь. Не внезапно, как коралловые острова, а за много миль замечен был остров Гавайи, самый крупный из всех в архипелаге.[12] На расстоянии пятидесяти миль показал он «Рюрику» вершину вулкана Мауна-Лоа. Ночью над вулканом светился огненный венец.

Теперь очень пригодился бродяга Элиот; на Гавайях его знали и простые смертные, и богатые островитяне-«дворяне» и колонисты-европейцы, которых забросили туда превратности жизни, и сам король Камеамеа, самодержец Гавайских островов. Элиот де Кастро указал капитану «Рюрика» безопасную стоянку и съехал на берег с дипломатическими поручениями. Воротившись на корабль, он объявил, что король ждет гостей.

В десять часов утра командир российского военного брига лейтенант Коцебу, его помощник лейтенант флота Глеб Шишмарев в сопровождении очень оживленного, довольного тем, что он оказался полезным, Элиота, отправились на остров с официальным визитом.

Под дружными ударами весел шлюпка быстро шла к узкой косе.

Когда Шишмарев положил руль влево и шлюпка обогнула косу, перед моряками развернулся чудный пейзаж: мелкие голубые волны залива, на берегу — пальмовая рощица, соломенные шалаши, банановые деревья, белые, похожие на европейские домики…

Король был вежлив. Он шел с военачальниками к берегу. Толпа нагих подданных с молчаливым любопытством следовала несколько позади.

Матросы напоследок особенно сильно ударили веслами, и шлюпка с разгону сильно и плавно врезалась в песок; десятки смуглых рук подхватили ее и вытащили до половины.

Король Камеамеа — настоящий Геркулес с мощной, низко посаженной головой, одетый в белую рубаху и красный жилет с черным шейным платком, — шагнул к капитану и, улыбаясь широким умным лицом, по-европейски пожал ему руку.

Моряки, король, свита, толпа островитян и, конечно, вездесущие мальчишки — все пошли к королевскому дворцу.

Дворец Камеамеа был вроде тех, о которых повествовал на «Рюрике» Элиот де Кастро. Он был крыт соломой, состоял из одного, правда, очень просторного зала и насквозь продувался ветром. Меблирован он тоже был чрезвычайно просто: несколько стульев и один стол. Впрочем, стулья казались островитянам излишеством — вельможи Камеамеа расселись на полу.

Коцебу и Шишмарев, разглядывая приближенных короля, едва удерживались от хохота. Особенно это было трудно смешливому Глебу Семеновичу; круглое лицо его раскраснелось, а глаза так и метали веселые искры. Легко понять обоих офицеров, если представить себе картину аудиенции.

«Чтобы быть красивым, надо страдать», — говорят французы, разумея тиранию моды, от которой люди, действительно, зачастую терпят немало неудобств. Французское присловье невольно было на языке лейтенантов, когда они глядели на королевскую свиту — дородных толстяков, напяливших черные фраки на голое тело. Туземцы выменивали эти фраки у худощавых американцев с купеческих кораблей, часто навещавших Гавайи, и черное одеяние с чужого плеча едва-едва застегивалось на толстяках. Толстяки обливались потом, тяжело дышали, но чувствовалось, что они всё же весьма горды своим нарядом.

У дверей соломенного дворца стояла, замерев, нагая стража с ружьями и пистолетами. Смуглые часовые невозмутимо наблюдали, как король усадил гостей за стол, как слуги принесли вино и фрукты, как белолицый капитан выпил за здоровье Камеамеа Первого, а Камеамеа выпил в честь капитана и его друзей. Потом, так же невозмутимо, они слушали, не понимая, речь начальника заморского корабля.

Коцебу говорил по-английски. Он обращался к королевскому переводчику — молодому англичанину, бывшему штурману, сменившему флотскую службу на гавайское приволье. Переводчик бойко доложил Камеамеа просьбу русских о снабжении их припасами, пресной водой и дровами и обещание капитана щедро уплатить королю за усердие его подданных.

Гавайский Геркулес качнул массивной головой и ответил через переводчика:

— Слышу, что вы начальник военного корабля и совершаете путешествие, как Кук и Ванкувер; значит, не занимаетесь торговлей. Поэтому и я не намерен производить с вами торг, но хочу вас снабдить безденежно всеми дарами моих островов. Это дело решенное, и нет более надобности о нем упоминать…

Камеамеа заговорил о России. Он не уставал расспрашивать о далекой, таинственной стране. Коцебу с Шишмаревым отвечали, удивляясь живости ума этого старого туземца, совсем позабыв о смешных, потных «министрах», восседавших на циновках в тесных фраках с чужого плеча.

Чем дольше говорили офицеры с Камеамеа, тем больше убеждались они в справедливости путешественников, высоко ценивших короля сандвичан.

Да, это был по-настоящему умный человек, и к тому же это был человек, который, как выразился англичанин-переводчик, «сам сделал самого себя».

Камеамеа не принял королевство от папеньки-короля. Он создал его в свирепых и кровавых междоусобных войнах с другими царьками архипелага. Он приблизил нескольких иностранцев, бывших моряков, завел свой флот, добыл у американцев огнестрельное оружие, взимал с купцов пошлину и, оказывая корабельщикам гостеприимство, перенимал все, что казалось ему достойным заимствования. Камеамеа царствовал давно и царствовал спокойно. Но взор его не тускнел: он пристально следил за вассалами, жестоко и молниеносно карая ослушников…

Итак, заручившись дружеским расположением Камеамеа, капитан и его экипаж могли почитать себя в безопасности. Люди «Рюрика» воспользовались этим, чтобы получше познакомиться с Гавайями.

Пока островитяне доставляли на бриг свиней, кур, уток, плоды — припасы, приведшие в восторг темнокожего корабельного кока, — пока туземцы рубили и возили (к радости матросов, избавленных от тяжелой работы) дрова, словом, пока жители Гавайских островов снаряжали «Рюрик» к дальнейшему плаванию, экипаж отдыхал.

Натуралисты Эшшольц и Шамиссо снова пополняли гербарии и коллекции, и снова неутомимый Логгин Хорис быстро и ловко рисовал окрестные виды, оружие и утварь, хижины и растения.

Но Коцебу не желал ограничивать знакомство с архипелагом одним лишь островом Гавайи. Он сказал Камеамеа, что хотел бы посетить и остров Оаху. Король согласился и прислал капитану опытного лоцмана Мануя, и Коцебу подумал, что португальскому губернатору на острове Св. Екатерины стоило бы кое-чему поучиться у туземца.

Слабый береговой ветер нешибко двинул «Рюрик». Лоцман стал рядом с рулевым. Когда достигли пролива, отделяющего острова Гавайи и Мауи, добрый пассат наполнил паруса, и бриг пошел бойчее.

Острова, проливы, склоны дальних гор. Банановые и кокосовые рощи, хижины туземцев, напоминавшие матросам русские деревенские амбары. Ястребы, кружащие в высоком небе, да тихая ритмическая песня гавайского лоцмана…

И так — два дня. А на третий, обойдя западную оконечность залива, хорошо приметную по желтой горе «Алмазная голова», мореходы увидели бухту Гонолулу. В глубине ее, помимо нескольких домиков в европейском стиле и хижин, стояла четырехугольная белая крепость с полосатым флагом короля Камеамеа.

У причала встречал Коцебу и его спутников старик англичанин Джон Юнг, тот самый Юнг, о котором Коцебу читал в «Путешествии» Ванкувера и о котором говорил ему еще в Плимуте штурман Видбей.

Джон Юнг позвал моряков в свой дом; дорогой капитан с любопытством приглядывался к старику, уже лет двадцать жившему среди островитян.

История нового знакомца Коцебу была такова.

За много лет до прихода к Гавайским островам брига «Рюрик» стоял у острова Мауи английский корабль «Эленор» капитана Меткальфа. Меткальф из-за чего-то повздорил с островитянами. Англичанин, видимо, не отличавшийся человеколюбием, пустил в ход пушки и ружья; произошло сильное кровопролитие, после чего «Эленор» покинул Мауи, унося на борту вполне удовлетворенного Меткальфа.

Однако Меткальф и не предполагал, какая кара ждет его за этот поступок. Некоторое время спустя к Мауи пришла другая шхуна, и островитяне, без дальних околичностей, перебили почти весь ее экипаж; убит был и шкипер… сын Меткальфа.

Спустя еще несколько лет старый Меткальф снова появился у острова. Он не осмелился съехать на берег, а послал туда боцмана Джона Юнга. Боцмана встретили ласково, но, когда он хотел вернуться на корабль, островитяне его попросту не отпустили. Меткальф не стал выручать Юнга, и тот остался среди сандвичан. Камеамеа сделал его своим приближенным; боцмана начали величать «гиери-нуе» — «великий господин»; он занялся королевским флотом, а потом строительством крепости, полосатый флаг и белые стены которой видели Коцебу и его спутники…

Коцебу шагал рядом с Юнгом и не мог поверить, что этому человеку было уже семьдесят четыре года от роду: бывший боцман капитана Меткальфа, а теперь «гиери-нуе», был еще крепок и бодр.[13]

Усевшись на широкой веранде, моряки разговорились. От Юнга Коцебу узнал некоторые подробности из жизни островитян.

Жизнь их была отнюдь не так приятна, как пейзажи и климат солнечного архипелага. Полноправными и жестокими хозяевами были тут старшины. Все принадлежало этим царькам — и земля, и хижины, и сами островитяне. Старшины припеваючи обитали в своих соломенных дворцах, окруженные стражей, ленивыми женами и слугами с опахалами и бутылками рома, выменянными на американских судах.

Столь же безбедно текли дни жрецов. Они ревниво оберегали древнюю веру — веру в идолов, в святость всяческих «табу» — запретов, веру в подземную богиню Пеле, грозившую нечестивцам раскаленной лавой клокочущих вулканов.

Король Камеамеа (в этом он ничуть не отличался от европейских монархов) понимал, какой опорой служит ему религия. Король жаловал жрецов. У него не было охоты перенимать у европейцев христову веру, подобно тому, как он перенимал у них корабельную архитектуру, умение пользоваться огнестрельным оружием и прочее.

Юнг сказал Коцебу, что Ванкувер пытался навязать сандвичанам христианство. Коцебу прислушался: об этом он не читал в «Путешествии» Джорджа Ванкувера.

— Камеамеа, — рассказывал Юнг, потчуя слушателей бананами, — долго внимал горячим увещаниям английского путешественника. «Хорошо, — сказал король. — Ты хвалишь своего бога, а наших поносишь». И хитро прибавил, что если заморский бог сильнее сандвичевых, то он выручит своего приверженца, а ежели, напротив, сандвичевы боги сильнее заморского, то, конечно, они вызволят своих жрецов. И король предложил Ванкуверу пойти вместе с главным жрецом к морю, взобраться на высоченный утес и… броситься вниз головой! Кто, дескать, останется в живых, того, значит, вера истинная. Ванкувер смешался. Наконец, не придумав никакой увертки, он наотрез отказался от испытания.

— Но об этом-то он ничего не сообщил в своей книге, — смеясь заметил капитан «Рюрика».

Остров Оаху, где жил Джон Юнг, считался «садом Сандвичевых островов». Не говоря уже о натуралистах и художнике, не терявших попусту ни часа, Коцебу тоже предпринял небольшую экскурсию. Только Глеб Шишмарев должен был остаться на корабле; он не скрывал своего огорчения.

Поутру 9 декабря маленький отряд Коцебу, состоявший из доктора Эшшольца, подштурмана Хромченко и двух проводников, двинулся в путь.

Дорога лежала на запад, к Жемчужной реке. Первое, что увидели путники, было поле тарро, съедобного растения с подземными крахмальными клубнями. Хорошо обработанное и снабженное шлюзами, поле было залить водой, и зеленые стебли тарро, казалось, плавали на ее зеркальной глади.

Дальше раскинулись сахарные плантации. Еще дальше, на склоне горы, прилепилась деревня. Из деревни тянуло запахом дыма, доносился лай собак и слышались… визгливые рыдания женщин. Проводники объяснили удивленным европейцам, что в тростниковых хижинах есть больные мужчины и жены оплакивают их, стонут, рвут на себе волосы, царапают в кровь лицо, надеясь отогнать злых духов, приносящих хворь.

Часа через два отряд расположился на отдых. Вблизи было озеро с очень соленой водой. Островитяне выпаривали ее, и от этого берега голубого водоема блистали под солнцем, точно обложенные льдом.

За озером поднималась гора. Не без труда перевалив ее, Коцебу с друзьями снова очутился среди хорошо возделанных полей тарро и сахарного тростника, перемежающихся банановыми рощами.

Островитяне, работавшие на полях, заметили чужестранцев и были поражены. Они знали, конечно, что в Гонолулу на больших парусных кораблях часто являются гости, но в такую глушь редкий из них забирался.

Распрямив затекшие спины и приставив ладони к глазам козырьком, островитяне в немом любопытстве наблюдали за пришельцами. Никто не решался приблизиться. Смелее взрослых оказалась шестилетняя шустрая девчонка. Она подбежала к Коцебу, глянула на него сияющими глазами и закричала, обернувшись к своим землякам:

— Подойдите! Подойдите и посмотрите на этих белых людей! Какая на них красивая одежда! Что за красивые вещи! Не будьте глупыми! Идите скорей!

Коцебу наклонился и повесил на смуглую шею девочки нитку бисера. Девчушка замерла от восторга.

Ночь путники провели в деревне. Островитяне щедро угостили гостей. Был испечен отменный поросенок, приготовлены клубни тарро, бананы, и вино, захваченное с корабля, пришлось очень кстати.

Ужин закончился танцами и пением. Деревенские музыканты, отведав вина и воодушевившись, быстро ударяли маленькими палочками по выдолбленным тыквам, и глухой ритмичный звук сопровождал пляски и хоровые напевы.

Однако деревенский ночлег оказался малоприятным: как ни утомились путешественники, как сытно и вкусно они ни отужинали, как прохладны и чисты ни были циновки, но крысы, шнырявшие из угла в угол и с противным писком взбиравшиеся на грудь и на лицо, часто заставляли их просыпаться и вскакивать, ежась от омерзения.

На следующее утро Коцебу хотел было подняться вверх по Жемчужной реке. Но лодки раздобыть не удалось; лодок не было — рыбаки увели их в море. Так и не пришлось Коцебу побывать на Жемчужной, в широкое и глубокое устье которой могли свободно заходить многопушечные парусные корабли.[14]

Делать было нечего. Отряд Коцебу пустился в обратный путь. Вернувшись, капитан нашел корабль изготовленным к походу.

«Рюрик» уходил с Гавайских солнечных островов. Трюм его был заполнен продовольствием; в бочках плескала свежая пресная вода.

В середине декабря 1816 года «Рюрик» вышел в океан.

Многие новые земли увидел экипаж брига в последующие месяцы. «Страна малоизвестных коралловых островов», — говорилось об этих широтах в старинных документах.

В первый же день восемьсот семнадцатого года мореходы открыли неведомый доселе островок; они так и назвали его — остров Нового года; два дня спустя океан одарил команду открытием островной группы Румянцева, а в марте ласкали взор моряков темно-зеленые лагуны Маршалловых островов: Чичагова, Траверсе, Аракчеева…[15]

Но подобно тому, как стрелка компаса все время указывает на север, так и мысль Коцебу постоянно возвращалась к Берингову проливу. И в марте он опять направил бег своего «Рюрика» к норду.