Мэтью не знал, как долго простоял на месте, пытаясь разобраться в том, что произошло. Он был уверен, что видел татуировку на тыльной стороне левой ладони Фрателло. Ну конечно же, видел! И Хадсон тоже. Ведь именно Хадсон рассказал историю о корабле «Рубин» и о битве при Гудвин-Сэндс.

Да. Конечно. И татуировка точно была!

Разве нет?

Почему же тогда сейчас ее там нет?

Черт, — мысленно выругался Мэтью. И, к несчастью, это было самое разумное, что он мог сейчас сказать.

Через некоторое время Мэтью вышел во двор под угасающий солнечный свет, окрашивающий небо на западе багрянцем. Восточный горизонт уже темнел, ветерок становился прохладнее. Мэтью стоял, глядя на город — прекрасный город на странном острове, где можно было застрять в ловушке на несколько лет.

И все же, что случилось с татуировкой? Мэтью точно видел ее, он был абсолютно…

— О, нет! — воскликнул знакомый голос. — Я знаю это выражение! Мысленные шестеренки должны вращаться!

Мэтью обрадовался, увидев Хадсона, шагающего по двору. Его одежда была грязной: на рубахе виднелись пятна крови. Он успел загореть и стать на несколько тонов темнее. Теперь он куда больше напоминал коренного островитянина… хотя, надо признать, Мэтью был уверен, что эта вылазка оставит его на милость моря.

Хадсон радостно улыбнулся, приблизившись к Мэтью. Он упер руки в боки и вдруг заговорил на щелкающей смеси итальянского и французского… на языке Голгофы. Мэтью изумленно уставился на него.

— Это, — с гордостью сказал Хадсон, — означает либо «хороший улов», либо «гляньте на эту напыщенную задницу». Я выбираю первое. Море было милостиво ко мне сегодня. Ну… то есть, ко всей лодке. Не обращай внимания на кровь, это кровь красной рыбы. Хотя… наверное, от меня тот еще душок, да?

— Очевидно, у тебя был трудный день, — пробормотал Мэтью.

— Увлекательный! И я собираюсь утром вернуться в море. — Хадсон широко улыбнулся и тут же нахмурился. — О… я вижу, ты так и не успел побриться.

— Я ждал, что ты покажешь мне нужное заведение.

— Правда? — брови Хадсона поползли вверх. — Почему?

— Потому что ты сказал, что сделаешь это.

— О, я так сказал? Что ж, с этим придется подождать. Мы приготовили наш улов. Свежий, прямо с лодки, Мэтью. Один из членов моей команды приготовил отменный соус с оливками, лимоном и специями. Великолепный соус!

— Твоей команды? — изумился Мэтью.

— Конечно. Скоро я стану капитаном этой лодки!

Это заявление заставило Мэтью почувствовать себя неловко. Неужели Хадсон и впрямь намеревается стать капитаном?

— Это было бы отличным времяпрепровождением, — задумчиво сказал Мэтью. — Но… я надеюсь, что ты не рассматриваешь это как профессию на всю жизнь? Нам нужно подумать, как убраться с этого острова.

— Но мы ведь пока не знаем, как это сделать. В любом случае, в мире есть вещи и похуже, чем быть рыбаком. Это даже не труд, а настоящее удовольствие. Честный рабочий день, вознагражденный хорошим уловом, отличной едой, бутылкой вина и… изучением языка. Я с интересом изучаю местный язык, знаешь ли.

Мэтью потерял дар речи. Ему было нечего сказать: он понимал, что побег с Голгофы — рискованное мероприятие (не менее рискованное, нежели игра в кости, которая сейчас разворачивалась на втором этаже дворца). И наверняка этот побег состоится очень нескоро. Поэтому Хадсон и хочет сосредоточиться на настоящем моменте. И все же…

Думать об этом было невыносимо, и Мэтью решил, что нужно сменить тему. Куда важнее было сейчас разобраться со странным разговором, состоявшимся на лестнице.

— Фрателло, — пробормотал он. — Татуировка. Я попросил показать ее, и, клянусь тебе, ее не было. Мне показалось, что я что-то видел… буквально на секунду, но все было так быстро… и потом пропало. Я не понимаю, что это было.

Хадсон склонил голову набок.

— Какая татуировка? — спросил он.

Мэтью застыл. Когда он вновь обрел дар речи, собственный голос зазвучал для него чуждо и надтреснуто.

— Ты помнишь. Татуировка с изображением якоря и названием корабля «Рубин». Ты рассказывал мне об этом вчера. О битве при… — На мгновение он почувствовал укол паники, потому что не смог вспомнить название битвы. Он стучался в собственный разум, словно в закрытую дверь и наконец смог пробиться. — Битве при Гудвин-Сэндс.

— Хм, — задумался Хадсон. — Это была сказка, которую я слышал в детстве. Что ты об этом знаешь?

— Послушай меня, — напряженно попросил Мэтью. — Послушай. Вчера ты рассказал мне о татуировке на тыльной стороне левой ладони Фрателло. Ты сказал, что она может быть связана с битвой при Гудвин-Сэндс и что Фрателло, возможно, был «пороховой обезьянкой» на британском военном корабле «Рубин». Это же было вчера, Хадсон!

— Не представляю, как такое могло быть, — последовал ответ после нескольких секунд молчания. — Фрателло в этом случае должен быть британцем. А я припоминаю, как он сказал, что родился и вырос здесь. Разве нет?

Мэтью и раньше приходилось испытывать ужас. Он видел его во множестве обличий. Однако сейчас он мог поклясться, что никогда не испытывал большего страха. Грейтхауз будто не помнил всего того, что сказал ему буквально накануне.

— Хадсон… татуировка. Разве ты не помнишь, как указал на нее?

— Какая татуировка? Ты сказал, что у Фрателло ее нет.

Наступила долгая тишина, во время которой Мэтью слушал крики чаек, летающих вокруг лодок, прибывающих с уловом.

Хадсон внезапно шагнул вперед и со всей силы хлопнул Мэтью по плечу.

— Я полагаю, — сказал он с широкой улыбкой, — что ты сегодня либо слишком много загорал, либо перебрал с вином за ужином. Или и то, и другое. Надеюсь, ты оставил мне немного? — С этим шутливым замечанием Хадсон отправился за своей долей ценного винограда, оставив Мэтью в полном одиночестве.

Однако, проходя мимо входа во дворец на пути в пиршественный зал, он замедлил шаги.

Битва при Гудвин-Сэндс, — подумал он. Прошло много времени с тех пор, как он последний раз думал об этом сражении. Рассказы о нем будоражили и воспламеняли его юношеское сердце. Но было удивительно, что Мэтью знал об этом.

Хадсон остановился в вестибюле. Действительно ли он говорил об этом с Мэтью? А если да, то когда? И по какой причине? Ему казалось, что в его голове проплывают призрачные образы: он сам, стоящий с Мэтью в этом самом дворе… не несколько минут назад, а… он не знал, когда. И что-то особое было в этом имени — Руби. Действительно ли это женское имя? Чье оно?

Это было выше его сил. Он был деятелем, а не мыслителем, и от всех этих загадок у него болела голова. Мэтью нужно было побриться. Возможно, Хадсон мог бы помочь ему с этим. А еще он мог бы выпить, отпраздновать хороший улов и перспективу вернуться в море завтра со своими новыми товарищами. Единственной проблемой оставался… Бром Фалькенберг. Бром часто начинал с ним разговоры о солдатской дружбе и военной славе, и во время этих разговоров что-то внутри Хадсона болезненно ворочалось. Когда Брома не было рядом, все эти воспоминания будто покидали его, а другие воспоминания крепли и становились сильнее.

Инцидент в оранжевой палатке. Тот самый…

Ему нужно было больше вина, чтобы спрятать эти воспоминания в ножны забвения, хотя они, как и меч, всегда были под рукой.

Завтра можно было порыбачить. О, да, серебристый улов, поднимающийся из самой глубокой синевы моря. Это, несомненно, будет чудесный день. Еще один чудесный день на Голгофе.

***

Постояв в оцепенении некоторое время, Мэтью удалился прочь от наступающей ночи и направился в свою комнату, где его ждала узкая, но удобная койка, а рядом — маленький круглый столик, на который можно было поставить масляную лампу и медную трутницу. Также в комнате было одно плетеное кресло.

При свете лампы Мэтью лег на койку и попытался погрузиться в изучение шахматных задач, но быстро обнаружил, что попросту не может сосредоточиться. Почему Хадсон забыл их разговор о татуировке Фрателло? И, что было еще страннее, почему теперь на тыльной стороне левой ладони этого маленького загадочного человека не было татуировки? Все это вместе превосходило самую сложную шахматную задачу и превращалось в суровую игру из другого мира.

Потеря памяти Хадсона… пропавшая татуировка… Колесо Фортуны в церкви Голгофы… все это крутилось в голове Мэтью и закручивалось в большой опасный водоворот. Куда именно этот водоворот тянул его пытливый ум?

Мэтью опустил фитиль лампы, чтобы притушить свет, и закрыл глаза. Сон — вот, что было ему нужно.

Отдохни, прочисти голову, — советовал он себе.

Но мысли не желали отступать так просто. Черт возьми, Хадсон ведь становится настоящим островитянином! И, похоже, совсем скоро он попросту откажется от идеи убраться с этого острова! Станет капитаном собственной лодки…

Боже, что же с ним происходит? А самое ужасное… это происходит слишком быстро, — думал Мэтью.

Мысли перенесли его в Нью-Йорк, к Берри. Как же он скучал по ней! Как ему хотелось быть сейчас рядом с ней, подальше от Фэлла, ДеКея, Блэка и всего этого пагубного безумия, в котором жестокие преступники ищут проход в ад, расположенный в треклятом зеркале. Мэтью вдруг подумал, что не во всех версиях ад был темным, полным страшных демонов. Ад на самом деле мог быть красочным солнечным городом со счастливыми жителями, где разум такого человека, как Хадсон Грейтхауз мог превратиться в кашу, а у Мэтью не было сил что-то с этим сделать.

Берри.

Он думал о ней. Закрывая глаза, он мог видеть ее так же ясно, как если бы она стояла прямо перед ним, протягивая к нему руки для нежных объятий. Она была прекрасна в своем бледно-лавандовом платье, украшенном голубыми лентами. Она жестом подзывала его к себе, ее светлые волосы с вплетенной в них розовой лентой игриво развевались на ветру, и он с радостью…

Погодите… погодите…

Мэтью резко открыл глаза и сел на койке. Волосы Берри были не светлыми, а медно-рыжими. А ее лицо в его памяти превратилось в размытое пятно.

О, Боже! — подумал он, испытав новый приступ ужаса. Неужели он забыл, как выглядит Берри?

— Дорогой Мэтью, — прозвучал рядом мужской голос. — Мой милый, дорогой Мэтью.

Вздрогнув, Мэтью обернулся и понял, что в плетеном кресле кто-то сидит.

Пока он снова подкручивал фитиль, ему пришло в голову, что это невозможно. Он не слышал, чтобы открывалась и закрывалась дверь, и он был уверен, что в комнате не было никого, кроме него самого, до этого момента.

Когда желтый свет осветил фигуру, Мэтью показалось, что сны — в данном случае, кошмары, — начинают разрывать ткань реальности.

Человек, который появился в кресле, выглядел так, как Мэтью запомнил его, когда видел в последний раз в ноябре 1702 года, когда этот джентльмен-монстр въехал на каролинскую табачную плантацию лорда Кента с целью убить гостившего там магистрата Натаниэля Пауэрса. Убийство могло бы увенчаться успехом, если бы Мэтью не помешал ему…

В кресле сидел и криво ухмылялся мерзкий и хитрый убийца Тиранус Слотер… который умер два года назад.

— Ах, — осклабился Слотер. — Теперь ты видишь меня.

Горло Мэтью превратилось в ледяной металл, язык — в бесполезную замерзшую тряпку.

Слотер был хорошо одет. Он выглядел, как в последний день своей жизни. Это был широкоплечий, крепкий мужчина в коричневых бриджах, белых чулках, начищенных черных ботинках, темно-синем жилете и темно-синем пиджаке с узором в пейсли светло-синего цвета. На голове у него был со вкусом подобранный белый парик, не слишком пышно завитый, а поверх него — черная треуголка. Черные перчатки, черный плащ и белый галстук завершали наряд. В больших бледно-голубых глазах призрака на широком и бледном лице горел веселый красный огонек надвигающегося насилия.

Итак, этот человек… этот призрак… это существо — сидело в плетеном кресле в четырех футах от койки Мэтью.

— Не волнуйся, — сказал Слотер своим легким, спокойным и ужасающим голосом. — Я не могу убить тебя, как бы страстно я ни желал этого. Сейчас я бы скорее припомнил, что говорил тебе прежде: ты не сможешь победить меня в одиночку. И ведь я был прав, не так ли? Если бы этот парень не подкрался ко мне и не убил — так жестоко и трусливо — ты никогда не избавился бы от меня.

Мэтью поднял руки и потер глаза. Когда он опустил их, монстр был все еще там.

Слотер рассмеялся.

— Только посмотри на себя! Ты думаешь, почему я сижу здесь и разговариваю с тобой? Кстати, будь так любезен, выколи себе глаза. Сам я не могу, но был бы очень рад на это посмотреть. Вот это был бы номер, верно?

Титаническим усилием Мэтью заставил свои горло и язык работать. Когда он заговорил, голос был хриплым:

— Что это за трюк?

— Ты все так же слеп к фактам. Мог бы хоть из вежливости спросить, почему я здесь.

— На самом деле тебя здесь нет, — сказал Мэтью. — Я схожу с ума.

— И правда. Это куда более вероятно, чем ты думаешь. Итак… почему я с тобой разговариваю? Или правильнее будет спросить, почему ты считаешь, что я тебе нужен?

— Я схожу с ума, — повторил Мэтью и действительно подумал, что вот-вот изойдет белой пеной в припадке.

— Не думай пока об этом, — сказал Слотер. — Ты веришь, что нуждаешься во мне. В самой темной глубине своей души ты знаешь, что это так, потому что ты считаешь, что не можешь больше зависеть от своего большого тупого друга. Можешь ли ты положиться на Профессора? На Блэка? На ДеКея? Боже, нет. Но я… могу подтолкнуть тебя к истине. Точнее, ты сам это можешь. С моей помощью.

— Ты, — упрямо сказал Мэтью, — плод моего воображения. Ничего больше. Оглянись, и ты увидишь, что свет лампы не отбрасывает на стену тень призрака.

Слотер наклонился вперед и оскалился. Красный блеск в его глазах стал еще больше похож на кровь.

— Я и не говорил тебе, что я реален, Мэтью. Я из преисподней. Твоей преисподней. Это место, которое существует в каждом человеке. Оно остается закрытым до тех пор, пока разум не начинает метаться в смертельном ужасе. Но ужас открывает преисподнюю, и из нее тысячами щупалец вырывается чудовище, которое на самом деле призвано спасти своего единственного хранителя. Ты можешь сидеть на своей койке в этом так называемом дворце и притворяться, что не чувствуешь этого ужаса, но я-то знаю, каково тебе на самом деле. Ты ведь догадываешься, что что-то на этом острове… на Голгофе… ведет себя очень неправильно.

Мэтью поколебался, а затем выпалил:

— Да.

— Но что именно? Я не могу сказать тебе, потому что обладаю лишь теми знаниями, которыми обладаешь ты сам. Ты, позволю себе сказать, позвал меня, потому что в глубине своей преисподней ты когда-то восхищался мной. Да, это правда. Именно восхищался. Моим интеллектом и силой воли. Конечно же, ты тогда выполнил свой долг в качестве, — он на мгновение зажал пальцами нос, словно пытался избавиться от неприятного запаха, — решателя проблем. И я в своей тайной преисподней тоже восхищался этим. Ты был грозным противником. А теперь ты извлек меня из своей преисподней. И вот он я, призванный помочь тебе разобраться в том, что происходит.

— Я… — начал было Мэтью, но Слотер перебил его.

— Нет-нет, дорогой Мэтью. Давай лучше посмотрим, что мы здесь имеем. Исчезающая татуировка, шокирующая потеря памяти Грейтхауза и твое собственное слабое воспоминание о твоей возлюбленной. Не говоря уже об удивительных способностях короля Фавора и Фрателло, которые в течение двух дней овладели английским языком. Что же все это может значить?

— Понятия не имею.

— Вот тут я и призван вмешаться. Я должен подтолкнуть тебя, когда ты начнешь трепетать, как парус в ветренный день. Так что подумай, дорогой Мэтью. Сегодня ты увидел нечто такое, что должно было разжечь твое знаменитое любопытство. Однако пламени не появилось. Разве что в церкви…

— Ты имеешь в виду Колесо Фортуны?

— Я имею в виду стену из белого кирпича.

— А что с ней?

— Правильный вопрос. — Слотер сцепил пальцы в черных перчатках и вновь хищно улыбнулся. — Что же с ней? — Когда Мэтью не ответил, призрак подтолкнул его снова: — Ну же, думай! Боже, мой мальчик, ты не помогаешь мне помогать тебе!

— Имена на кирпичах, — пробормотал Мэтью. — Ты про это?

— Не только. Имена и даты. Что они означают? И особое любопытство вызывает одно из них, так как оно имеет очевидное английское происхождение. Остин.

Мэтью кивнул.

— Да. Я помню. Остин и дата была «10 1663». Октябрь.

— О, теперь ты знаешь месяц. Поздравляю! Мое присутствие уже заточило твой меч… или миниатюрный кинжал. В любом случае, используй лезвие, чтобы копнуть глубже, Мэтью. Думаю, ты уже догадываешься, что от этого многое зависит.

— Да, — снова сказал Мэтью. Он был потрясен натиском Слотера. Пусть он был лишь видением или воспоминанием, вел он себя пугающе реально.

— Как я уже говорил, — продолжил своенравный собеседник, — тебе не на кого положиться, кроме меня, если ты хочешь разжечь пламя. Я могу надрать тебе задницу, если потребуется.

— Если только образно, — буркнул Мэтью. — Но я понимаю, к чему ты клонишь. Точнее… к чему клоню я, потому что на самом деле я разговариваю сам с собой.

— Ты можешь называть это, как угодно. Пусть это останется между нами, джентльменами. Знаешь, тебе ведь очень повезло, что я встал у твоего руля, дорогой Мэтью. И я не собираюсь преследовать тебя, как могли бы другие.

— Насколько я помню, ты съел собственного отца. Мне точно повезло?

— Я сделал это из необходимости. К тому же, разве отец не должен кормить своего сына интеллектуально, духовно и…

— Плотски, — закончил Мэтью. — Вот именно с этой частью у меня проблемы.

— Ха! Он был хорошо обработан до того, как я сделал первый укус. Но мы не о том говорим. Копай глубже, Мэтью, слышишь меня?

Мэтью кивнул. Он моргнул, и в следующий миг перед ним было только кресло. След призрака простыл.

Мэтью прислонился спиной к каменной стене.

Этот остров, — подумал он, — место, где фантазии разума действительно обретают жизнь. Хотя бы потому, что здесь у разума слишком много времени на размышления.

Мэтью тревожился за себя. Видеть Слотера — это одно. Но ведь Мэтью некоторое время разговаривал сам с собой и побуждал себя к действию с помощью зверя, чья хитрость однажды чуть не свела его в могилу.

Но кое в чем видение оказалось правым. Как насчет исчезающей татуировки и памяти Хадсона? А насчет церкви Колеса Фортуны и стены из белого кирпича?

Первое имя: Остин. Октябрь 1663 года. Сорок один год назад.

Почему-то ему казалось, что «Слотер» сказал кое-что важное, пытаясь разжечь его любопытство. Используй лезвие, чтобы копнуть глубже, Мэтью. Думаю, ты уже догадываешься, что от этого многое зависит. Мэтью казалось, что это действительно так. А еще в своем разговоре с призраком он видел очень тревожный симптом.

Сможет ли он уснуть сегодня ночью? Возможно, через час или два, когда тяжесть век пересилит пережитый ужас. А пока он сосредоточился на том, чтобы вспомнить каждый дюйм лица Берри, каждую веснушку, цвет ее волос, ее походку, ее речь, ее аромат, все. Затем, наконец, он заснул с уверенностью, что завтра начнет искать ответы на вопросы этого острова.

Однако на остаток этой ночи он оставил свою масляную лампу гореть очень ярко…

***

В одной из комнат дальше по коридору не мог уснуть еще один человек.

При свете лампы Блэк беседовал с высокой худой безликой фигурой своего хозяина, закутанного в пурпурную мантию.

Блэк лежал на своей койке, ему было нехорошо от выпитого вина. Голова была тяжелой, но уснуть он не мог. На лице блестел пот, пока он повторял то, что уже говорил безликой фигуре своего господина.

Мне снова снятся сны, — мысленно говорил он.

Да, — сказал хозяин.

Убийства. Ты знаешь.

Знаю.

Мы должны — должны! — убраться с этого острова. Зеркало. Я должен найти зеркало! — Измученное лицо Блэка повернулось к Доминусу. — Ты сможешь мне помочь?

Так не годится, — сказал Доминус, и его спокойный мужской голос начал превращаться в женский, а затем снова опустился ниже. — Ты спрашивал об этом раньше, и я продолжаю говорить то, что говорил. Я наблюдаю и даю советы, но я не могу повлиять на будущее. Это твоя задача, а не моя.

Блэк приложил руки к влажному лбу.

Зеркало, — подумал он, убирая руки. Он уставился в потолок, как будто смотрел на поверхность из черного стекла. — Когда у меня будет то, что я хочу... то, что мне нужно… все ведь будет хорошо? Правда?

Если ты в это веришь, — сказал хозяин.

Загадки, — мучительно подумал Блэк. — Ты всегда говоришь загадками. Я столько отдал тебе, и все эти годы ты шел за мной. Я пытался заставить тебя гордиться мной. У меня не вышло?

У тебя вышло то, во что ты сам веришь, — сказал хозяин.

У меня жар. Голова ... болит.

Вино не всегда успокаивает. Иногда оно скорее горькое, чем сладкое.

Я боюсь снов, — пожаловался Блэк. — Разве ты не можешь заставить их уйти? Я хочу безмятежного отдыха.

После недолгого молчания фигура поплыла через комнату к койке. Холодная, похожая на паука рука легла на лоб Блэка.

Я мог бы унять твою лихорадку, — сказал призрак. — Спи, мой Адам. Спи и в этом царстве увидь себя таким, каким ты был, и таким, какой ты есть... и знай, что я всегда доволен тобой и горжусь твоими достижениями... сынок.

Да, — ответил Блэк, когда холод плоти его хозяина пробрался в его череп. Глаза закрылись, он сделал вдох... затем еще один... и еще... и, наконец, в безмолвном ужасе ускользнул в надвигающуюся темноту.