Рогатый Камень своими ушами слышал, бремя какой вины лежало на совести его отца, и своими глазами видел, как он возложил на себя еще одну, новую вину, показав белым людям золото в своем кошельке.

Харка Твердый Камень, Ночное Око, Убивший Волка, воин по имени Рогатый Камень был сыном предателя. Он последовал за предателем, защищал его, он проливал кровь. Десять лет прожил он в изгнании, не признав несправедливый, по его мнению, приговор старейшин. Осознав это, он вдруг в один миг лишился способности мыслить и двигаться. Он не выстрелил в убийцу. В тот момент, когда это было возможно, он ничего не сделал. Не шевельнул даже пальцем.

Немного придя в себя, Рогатый Камень отвернулся. Он слышал, как Адам Адамсон, сын старого Адама, закрыл тяжелую дверь. Машинально, как во сне, он пошел в загон для лошадей. На боку у пегого мустанга Маттотаупы висел его костяной лук. Остальное оружие тот взял с собой, и теперь оно находилось в блокгаузе.

Рогатый Камень вывел своего жеребца и мустанга отца из загона, надел меховую куртку, вскочил на буланого, взял в руку повод пегого и поскакал в ночную прерию, на запад. Собака побежала следом. Сивая кобыла последовала за ними на некотором расстоянии. Особой осторожности, чтобы уберечься от выстрела в спину, от Рогатого Камня сейчас не требовалось. Насколько он знал белых людей, они, боясь прослывшего отъявленным головорезом Харри и его мести, вряд ли рискнут сейчас высунуться из дома.

Дозорные дакота, среди которых был и Сын Антилопы, прятались неподалеку от того места, где он много лет назад, еще мальчиком, зимой построил себе хижину из снега, в то время как Маттотаупа и Рыжий Джим жили в блокгаузе у Беззубого Бена и Мэри. В эту хижину к нему тайно приходил Четан, которого теперь звали Четансапа, чтобы уговорить его вернуться в вигвамы Сыновей Большой Медведицы. Теперь Рогатый Камень вернулся бы к своим братьям, но путь назад казался ему непреодолимой пропастью. Ведь он был сыном предателя.

Верхом он быстро преодолел расстояние, отделявшее его от дозорного пункта, гораздо быстрее, чем когда-то пешком по снегу. Почувствовав, что за ним уже наблюдают, он спешился и стреножил пегого мустанга. Буланого он отпустил на свободу, сняв с него попону и положив ее на спину пегому. Он даже освободил его от уздечки, так что теперь жеребец мог скакать по прерии как вольный мустанг. Рогатый Камень хотел пожертвовать только своей собственной жизнью; буланый не должен был разделить его участь. Проделав все это, он снял с себя куртку, взял все оружие и подошел ближе к перелеску, где затаились дозорные. При этом он всячески старался показать, что не прячется.

Пройдя по залитому лунным светом лугу, он остановился метрах в двадцати пяти от перелеска, положил все оружие, в том числе и нож, на землю и отошел на тридцать шагов назад.

В перелеске все было по-прежнему тихо.

Рогатый Камень поднял руки и крикнул:

– Я – Харка Ночное Око, Твердый Камень, Убивший Волка, Охотник на Медведей, Поражающий Стрелами Бизонов, воин по имени Рогатый Камень! Рыжий Джим, Красный Лис, этой ночью убил моего отца Маттотаупу. Рыжий Джим сейчас в блокгаузе. Я, сын Маттотаупы, готов предстать перед судом старейшин. Пусть совет старейшин решит мою участь. Хау, я все сказал.

Он стоял прямо, освещенный светом луны. На шее у него висело ожерелье из медвежьих когтей, под которым виднелись шрамы, оставшиеся после жертвы Солнцу.

Вместо ответа из перелеска вылетели две стрелы и вонзились Рогатому Камню в плечи справа и слева. Он не произнес ни звука и не шелохнулся. Стрелы были боевые, с зазубринами. Они торчали между плечевым суставом и мышцами, так что обе руки его были выведены из строя. Из ран сочилась кровь.

Рогатый Камень молча ждал, выстрелят ли невидимые стрелки еще раз.

Стрелять они больше не стали. Они выскочили из кустов, и Рогатый Камень сразу узнал их обоих. Один из них был Сын Антилопы, другой – Шонка.

Они бросились к нему, вырвали стрелы из плеч, оставив тяжелые, кровавые раны, повалили его на землю, связали по рукам и ногам, пиная его пятками. Сын Антилопы обмотал его еще и веревкой от лассо. Шонка вырвал пучок травы и вместе с землей забил пленнику в рот.

– Вот теперь посмейся надо мной, хвастун! – крикнул он злорадно. – Посмейся, если можешь! Посмейся! Посмейся!

Он словно помешался от злобы, копившейся в нем с самого детства, когда он постоянно оказывался побежденным и посрамленным, и наконец прорвавшейся наружу.

– Посмейся надо мной, грязный койот, сын предателя! Посмейся надо мной! – твердил он, не в силах обуздать свою ненависть.

Оказавшись во власти Шонки, Рогатый Камень похоронил в себе надежду на жизнь. Сын Антилопы тщетно пытался успокоить своего товарища.

– Не вздумай убить его! Он должен стоять у столба пыток! – крикнул он ему, но тот, ослепленный злобой, не слышал.

И вдруг Шонка, сидевший верхом на пленнике, вскрикнул. Кто-то сзади впился ему в шею острыми зубами. Сын Антилопы увидел это и ударил невидимого врага кулаком, поскольку никакого оружия у него в руке не было. Шонка попытался защищаться, откинулся назад, упал на спину и увидел над собой раскрытую волчью пасть. Он выхватил нож из ножен, но волк вонзил клыки в его запястье. Сын Антилопы тоже схватился за нож, однако черный длинноногий зверь вовремя заметил это и, одним прыжком перемахнув через Сына Антилопы, скрылся в зарослях.

Шонка вскочил на ноги. Нож он выронил. У него была перекушена артерия, и кровь била струей. Рука с поврежденным суставом бессильно повисла. Сын Антилопы разорвал пояс и перевязал артерию, туго стянув рану. Шонка, потерявший за это время много крови, в изнеможении повалился на землю.

– Кто это был? – едва слышно произнес он, тяжело дыша.

– Черный волк, – пробормотал Сын Антилопы, озабоченно глядя на Рогатого Камня.

Он не знал, как быть: теперь у него на руках были обессилевший, тяжело раненный товарищ и умирающий, задыхающийся пленник с набухшими от удушья жилами.

– Он должен стоять у столба пыток! – пробормотал он сам себе. – Для чего мы его поймали? Кто бы мог подумать, что этот сын предателя живым попадется нам в руки!

Он не без труда извлек кляп изо рта Рогатого Камня, и из груди того вырвалось хриплое дыхание.

С потерей крови слепая злоба Шонки выдохлась и уступила место алчности: он, не спрашивая Сына Антилопы, присвоил себе ожерелье Рогатого Камня из медвежьих когтей и потребовал:

– Поймай буланого! Это будет мой мустанг!

Сын Антилопы понимал, что лошадь им сейчас очень пригодилась бы: на нее можно было бы взвалить пленника. Поэтому он направился к лошадям. Буланый жеребец сердито покосился на него и, когда он взялся за лассо, ускакал прочь. Сын Антилопы, убедившись, что его не поймать, без особых усилий оседлал пегого мустанга.

Когда он вернулся к Шонке, тот презрительно хмыкнул:

– Что же ты упустил буланого?

– Придержи свой язык и побереги силы! – сердито ответил Сын Антилопы. – Он не был стреножен. Гораздо хуже то, что нам придется оставить наблюдательный пункт.

– Ты думаешь, нам надо уходить? – тихо спросил Шонка.

– А ты хочешь остаться здесь и сторожить эти лужи крови, которые любая слепая собака найдет даже в следующую луну? Ты разве не слышал – Джим, Красный Лис, в блокгаузе?

– Нет.

– Ненависть ослепила твои глаза и закрыла твои уши. Я жалею, что послушался твоего совета. Теперь мы должны уходить.

– Назад?

– А куда же еще? Давай садись на лошадь!

Шонке пришлось покориться. Сын Антилопы верно оценил положение, с этим нельзя было не согласиться. И Шонка вскарабкался на своего мустанга, хотя голова у него кружилась. Сын Антилопы поднял пленника, положил его на лошадь Маттотаупы и крепко привязал, как тушу убитого зверя. Потом вскочил на своего мустанга и велел Шонке ехать впереди, чтобы тот сам задавал темп движения. Галопа они себе позволить не могли. По расчетам Сына Антилопы, они должны были прибыть в стойбище не раньше чем через пять-шесть дней. Сыновья Большой Медведицы одновременно с двумя разведчиками, Шонкой и Сыном Антилопы, покинули зимнее стойбище в лесах предгорья и, скорее всего, уже добрались до Конского ручья.

Тем временем наступил рассвет. Сын Антилопы посмотрел в сторону блокгауза. Там все было тихо. Оттуда им опасность, похоже, не грозила. Солнце еще не грело, поскольку с севера дул влажный ветер. По небу плыли серые обрывки облаков. Местность, по которой они ехали, была безлюдной; даже дичь попадалась здесь редко, потому что в других местах добывать пищу было легче. Это была та самая местность, по которой одиннадцать лет назад Маттотаупа, Харка и Тобиас вели группу белых людей, застигнутых песчаной бурей во время одной из первых разведывательных экспедиций в связи со строительством железной дороги. Но сейчас Рогатый Камень не узнавал знакомые места, он вообще ни о чем не думал – ни о вчерашнем дне, ни о настоящем, ни о будущем. Его мучили боль в ранах, жажда и удушье. Прилив крови к голове, свисавшей с лошади, усугублял эти муки, и он постоянно пребывал в полуобморочном состоянии, на грани между мучительной явью и спасительным бесчувствием. Впервые в жизни он, уже став мужчиной, находился в чьей-то власти.

Шонка ехал шагом, лишь изредка переходя на легкий галоп. У него был не только поврежден сустав на руке; боль от укуса шеи тоже мучила его все сильнее. Время от времени он вынужден был просить Сына Антилопы ослабить ему повязку, чтобы рука не онемела. При этом он каждый раз опять терял кровь. Вся надежда его была на то, что в ближайшие дни их освободят от дозорной службы. А может, они встретят воинов, направляющихся к фактории, и кто-нибудь из них сможет проводить их к стойбищу. По вечерам выли волки. Сын Антилопы один нес караульную службу и вскоре тоже начал выбиваться из сил.

О пленнике он заботился лишь в той мере, в какой это было необходимо, чтобы доставить его в стойбище живым: по вечерам отвязывал его и снимал с лошади, а когда становилось холодно, укрывал его шкурой. Время от времени он давал ему воды. От пищи Рогатый Камень отказывался. Раны его постепенно перестали кровоточить и покрылись коркой.

Однажды Шонка и Сын Антилопы услышали топот копыт и по звуку определили, что это были два или три всадника. Возможно, их смена. Получив известие о приближении войск, индейцы постоянно держали под наблюдением блокгауз Беззубого Бена, самую ближнюю к местам поселения дакота факторию.

Сын Антилопы быстро въехал на холм, чтобы подать всадникам знак, но те были уже далеко. Им не оставалось ничего другого, как продолжить тяжелый путь, не рассчитывая на помощь.

Чтобы заглушить чувство слабости и тошноту, Шонка вслух предавался мечтам о мести. Чем хуже ему было, тем страшнее и изощреннее представлялись ему мучения, которым он хотел подвергнуть своего врага Рогатого Камня у столба пыток. На третий день Сыну Антилопы надоело это бесконечное и беззастенчивое хвастовство. Когда во время очередного привала Шонка опять разразился фантазиями на свою любимую тему, Сын Антилопы не выдержал.

– Маттотаупа убил не твоего, а моего отца, и если Рогатый Камень вообще окажется у столба пыток, то этим ты будешь обязан только мне! – сердито произнес он.

– Не тебе, а черному волку! – возразил Шонка. – Кстати, эта злобная тварь все еще крадется за нами. Ты не хочешь ее наконец застрелить?

– Нет. Я хочу взять ее с собой, для следующих «живых картин», – с насмешкой ответил усталый и раздосадованный Сын Антилопы.

– Эту игру придумали злые духи сиксиков, а мы, дакота, больше не будем в нее играть.

Шонка попросил Сына Антилопы открыть кожаный мешок с водой и долго жадно пил.

На шестой день вечером они приблизились к цели своего путешествия. В стойбище у Конского ручья еще никто не знал о событиях, связанных с Рогатым Камнем. Дул сырой ветер. Небо было затянуто серыми тучами, и солнце вообще не показывалось – ни утром, ни днем, ни вечером. Над желто-бурой прерией лишь тихо мерцал неясный, бесцветный свет. Скалистые горы на западе были окутаны туманом. В воздухе висела водяная взвесь, которая к вечеру превращалась в кристаллики льда.

Мустанги Шонки и Сына Антилопы, хорошо знавшие местность, увидев реку, сами стали рваться вперед. Они почуяли родной табун.

В стойбище в этот вечер царили тишина и покой. Кроме часовых, никого не было видно. Мустанги в табуне сбились в кучу, грея друг друга. Собаки тоже держались в стае. Женщины уже сходили за водой и готовили ужин. Над вигвамами вились тонкие струйки дыма.

Первые два ночных часа нести караульную службу должен был Черная Кожа, Курчавые Волосы. Он уже стал воином, таким же высоким и стройным, как большинство дакота, и отличался от них лишь темной кожей, вьющимися волосами, другим строением лица и мощными атлетическими плечами. Теперь он носил имя Чапа, что означало «бобер». Ему досталась нелегкая жизнь. Когда его отца, беглого раба по имени Чужая Раковина, за два года до окончания Гражданской войны приняли в свои вигвамы Сыновья Большой Медведицы, на него возложили заботу о нескольких женщинах, старшая из которых считалась одержимой злыми духами. Через несколько лет Чужую Раковину изуродовали и убили белые люди, его жена умерла. Чапе Черной Коже пришлось одному содержать старуху, трех овдовевших сестер и их дочерей. Для одного охотника это была почти непосильная задача. Мяса часто не хватало; к тому же жизнь в вигваме очень осложнялась душевной болезнью старухи. Чапа Черная Кожа безропотно переносил все выпавшие на его долю испытания. Он даже сохранил свою задорную улыбку и способность шутить. Сыновья Большой Медведицы – и мужчины, и женщины – любили его. Все понимали, почему он старается проводить в своем вигваме как можно меньше времени. В этот вечер он тоже отправился в караул на час раньше, чем, конечно же, порадовал воина, которого должен был сменить. Так как никакой опасности пока не грозило, одного часового у табуна было достаточно. На холмах восточней и западней стойбища лежали дозорные. Видя, что после захода солнца будет холодно, Чапа Черная Кожа надел зимнюю куртку на меху и теплые мокасины. Он родился на жарком юге и поэтому всегда мерзнул в отличие от своих новых братьев, с младенчества закалявшихся в суровом климате северных прерий.

Ночь выдалась темная. Свет луны и звезд не пробивался сквозь тучи. Земля зловеще чернела вокруг. Ветер сеял снежную крупу. Черная Кожа всматривался и вслушивался во тьму. Он не хотел полагаться на других дозорных. Вдали выли голодные волки. Их привлекал запах лошадей. Собаки забеспокоились. Чапа Черная Кожа держал оружие наготове. В такую ночь хищники легко могли подобраться к табуну.

С дозорного холма донесся сигнал тревоги. Чапа взял в руки лук и стрелу. От вигвамов к нему уже спешил Острие Копья. Они вдвоем прислушались и услышали вдалеке приближающийся топот копыт, а затем уже громкие крики о помощи – крики дакотского воина! Чапа Черная Кожа не мог покинуть свой пост, а его помощник Острие Копья вскочил на коня и помчался туда, откуда доносились крики. Чапа и дозорные на холмах подали общий сигнал тревоги.

В стойбище все сразу ожило. Воины выскакивали из вигвамов и неслись к лошадям. Через несколько минут они во главе со Старым Вороном уже скакали в ночную прерию, вытянувшись в длинную цепь. Крики о помощи стихли. Вместо них Чапа услышал возбужденные голоса воинов, которые, судя по отдельным возгласам, отбивали нападение стаи волков. Затем раздались ликующие победные вопли, и вскоре часть воинов галопом прискакала назад в стойбище. Остальные почему-то ехали шагом.

Сын Старого Ворона первым достиг табуна и, спрыгнув с лошади, крикнул Чапе:

– Они поймали и привезли Харку! Шонка тяжело ранен. Это Сын Антилопы звал на помощь: на них напали волки.

У Чапы от ужаса перехватило дыхание. Радоваться он не мог. На всякий случай он попросил самого молодого воина Ихасапу сменить его. Вернувшиеся с пленником дозорные Шонка и Сын Антилопы и сопровождавшие их воины, как обычно, направились к табуну, чтобы сразу оставить там своих мустангов. Чапа Черные Волосы сумел первым пробиться сквозь толпу и снял с лошади пленника – своего бывшего друга и товарища по детским играм. Безжизненное тело Рогатого Камня тяжелой ношей легло ему на плечи.

– В вигвам Хавандшиты его! – услышал он чей-то приказ, но, узнав голос Шонки, не послушался и быстро понес пленника в вигвам Старого Ворона, вождя военного времени.

Женщины давно были на ногах. Когда Чапа вошел в вигвам, жена вождя уже разожгла в очаге огонь.

Чапа положил впавшего в беспамятство Рогатого Камня к огню, развязал узлы лассо, разрезал лыковые веревки, которыми были связаны его руки и ноги, снял перепачканные кровью штаны и мокасины, оставив на нем лишь пояс с вампумом, и начал растирать его распухшие ноги, чтобы разогнать в жилах застоявшуюся кровь. Изможденное тело Рогатого Камня было похоже на труп умершего голодной смертью. Черная Кожа даже послушал его сердце, чтобы убедиться, что он еще жив. В этот момент в вигвам вошел вождь, а вместе с ним Шонка и Сын Антилопы. Они принесли оружие пленника и его ожерелье из медвежьих когтей. Вождь подошел к очагу и некоторое время рассматривал Рогатого Камня, не мешая Черной Коже. Шонка что-то пробормотал, но Старый Ворон ничего ему не ответил, словно не слышал его слов.

– Позови Хавандшиту и Чотанку! – велел он наконец Чапе, сев к огню.

Молодой воин поспешно покинул вигвам. Сначала он направился к Чотанке и передал ему приказ вождя. Тот немедля пошел к вигваму Старого Ворона.

Хавандшита был уже одет и сидел у очага. Огонь отбрасывал тусклые желтовато-красные отблески на его седые волосы. Худое лицо было неподвижным, как деревянная маска. Глубокие морщины казались вырезанными ножом. Живыми на этом лице были только глаза, загадочные и недобрые.

Черной Коже пришлось ждать несколько минут, прежде чем шаман позволил ему говорить. Молчанием Хавандшита, по обыкновению, подчеркивал, с одной стороны, важность своих мыслей или разговоров с духами, с другой – суетность и мелочность любого дела, с которым к нему приходили. Чапа Черная Кожа в самых почтительных выражениях передал ему просьбу вождя прийти в его вигвам и посмотреть на пленника.

Хавандшита внимательно выслушал его слова и снова на несколько минут погрузился в молчание.

– Зачем мне направлять свои стопы в вигвам вождя Старого Ворона и зачем моим глазам смотреть на сына предателя до того, как он будет привязан к столбу пыток? Пройдут пятнадцать дней и пятнадцать ночей. Потом молодые воины принесут столб, вкопают его в землю, и сын предателя простоит у него один день и одну ночь, покрытый позором. Мужчины будут плевать в него, а женщины смеяться над ним. Утро следующего дня принесет ему смерть. Его убьют жены и дочери мужчин, павших от его руки. Нам нечего обсуждать. Хау, я все сказал.

Чапе Черной Коже пришлось повторить слова шамана, чтобы тот убедился, что он все правильно понял и запомнил. Хавандшита остался доволен услышанным. Одиннадцать лет назад он освободил отца Чапы из рабства и знал, что его сын всегда будет благодарен ему за это. Он мог положиться на этого молодого воина, который хоть и выглядел иначе, чем Сыновья Большой Медведицы, но хорошо усвоил нравы и обычаи, привычки и взгляды дакота.

Через несколько минут заключительного молчания, во время которых Хавандшита, казалось, полностью отрешился от внешнего мира и снова погрузился в себя, Чапа Черная Кожа был отпущен.

Закрыв за собой полог Священного вигвама, он сбросил с себя оцепенение, движения его снова стали быстрыми и точными. Он поспешил назад, в вигвам Старого Ворона. Шонка и Сын Антилопы были еще там. Рогатый Камень, судя по всему, пока не приходил в сознание. Это обрадовало Чапу, потому что ему нужно было передать вождю волю шамана. Он повторил ответ Хавандшиты, не прибавив и не убавив ни одного слова. Ему было тяжело говорить в присутствии Шонки, на лице которого появилось выражение злобной радости. Сын Антилопы, напротив, был явно озадачен. Он ожидал кровавой, но достойной мести за смерть своего отца Старой Антилопы. Лица вождя и Чотанки были серьезными и непроницаемыми.

– Пусть будет так, как сказал Хавандшита! – твердо произнес наконец Старый Ворон.

Власть шамана была велика. Все привыкли безропотно принимать его решения.

До того как Чапа Черная Кожа вернулся с ответом Хавандшиты, в вигваме, судя по всему, ничего не обсуждали. Только теперь вождь велел Сыну Антилопы и Шонкавакону доложить о том, что произошло во время их дозорной службы на Найобрэре. Выслушав разведчиков, Старый Ворон и Чотанка посмотрели друг на друга, и вождь после продолжительной паузы объявил:

– Вы действовали неразумно. Если враг не нападает и не защищается, его надлежит взять в плен без боя, отняв у него оружие. Вместо двух тяжелораненых вам следовало принести скальп Рыжего Джима. Черный волк вам, верно, обоим пригрезился. Черных волков не бывает.

Старый Ворон и Чотанка отпустили молодых воинов и закурили трубки.

Время караульной службы Чапы тем временем истекло, и он мог пойти в свой вигвам и лечь спать. Но он не сделал этого. Украдкой оглядевшись, он юркнул в вигвам, который когда-то принадлежал Маттотаупе и в котором до сих пор жили Унчида и Уинона. Огонь в очаге был прикрыт, но женщины, как Чапа и ожидал, не спали. Они сидели в темноте у очага. Когда Черная Кожа вошел, Унчида пошевелила золу, так чтобы можно было видеть друг друга в тусклом свете угольев. Чапа сел.

– Вы уже все знаете?

– Моего сына Маттотаупу убили белые люди. Рогатый Камень взят в плен, – ответила Унчида словно не своим голосом и умолкла.

– Да. Через пятнадцать дней Рогатый Камень должен умереть. Так хочет Хавандшита. – Чапа Черная Кожа грустно опустил голову. – А Старый Ворон и Чотанка согласились с решением шамана. Что нам делать? Вам не разрешат ухаживать за ним. Значит, мы не сможем освободить его.

– Зачем освобождать его? – произнесла Унчида тем же странным, бесцветным голосом. – Куда ему идти, если он снова убежит от наших вигвамов?

– Куда ему идти? – Черная Кожа в отчаянии закрыл лицо руками. – Он лучший из Сыновей Большой Медведицы! Наконец-то он сам к нам вернулся, а мы ставим его к позорному столбу, а потом убиваем, потому что так приказал Хавандшита!..

Женщины молчали.

Искры в очаге погасли. «Выхода нет!» – подумал Чапа.

– Выход есть, – сказала вдруг Уинона, словно прочитав его мысли. – Но для вас это слишком трудно.

– А для тебя легко?.. – удивленно спросил Чапа.

– Я не воин, а Четансапа в дозоре.

– Уинона! Что я должен сделать?

– Возьми лучшую лошадь и скачи в Черные холмы. Сообщи обо всем Татанке-Йотанке и Тачунке-Витко.

– Добраться до Черных холмов не трудно. Но как найти вождей? Времени мало, а путь дальний.

– Я знаю, – обреченно, с горечью в голосе, произнесла Уинона. – Я знаю…

Чапа Черная Кожа вдруг понял, что должен ехать. Но не сказал, что уже принял решение. Не прощаясь, он покинул вигвам.

В стойбище вдруг опять все пришло в движение. Дозорные что-то кричали с холмов. Воины снова выскакивали из вигвамов. Вскоре Черная Кожа понял причину тревоги: в прерии перед стойбищем появились буланый мустанг и сивая кобыла. Луна пробилась сквозь облака и пролила на луга бледный призрачный свет. В этом свете отчетливо выделялись два конских силуэта.

– Конь-призрак! – крикнул кто-то.

Чапа узнал голос Острия Копья. Потом мустанги снова исчезли за низкими холмами. Все ждали, не появятся ли они вновь. Сам Старый Ворон стоял на лугу за стойбищем и всматривался в темноту. Вокруг слышался удивленно-испуганный шепот.

Стряхнув с себя оцепенение, Черная Кожа решительно направился к вигваму вождя, зная, что там сейчас, скорее всего, никого нет, кроме женщин и пленника. Он и сам не понимал, зачем идет туда. Возможно, чтобы просто еще раз увидеть своего бывшего друга, подарившего ему добычу во время первой Большой Охоты на бизонов. Может, Харка за это время пришел в себя. Когда Черная Кожа вошел в вигвам, жена вождя занималась пленником; раны его были перевязаны, а руки и ноги снова связаны, но не туго, а так, чтобы кровь могла свободно бежать по жилам.

Глаза Рогатого Камня были открыты, но ничего не выражали, словно он все еще был в полузабытьи или старался отвлечься от того, что с ним произошло.

Черная Кожа велел женщине отойти и опустился на колени перед раненым.

– Рогатый Камень! – обратился он к нему. – Рогатый Камень! Ты объездил все прерии. Скажи, где Татанка-Йотанка и Тачунка-Витко?

Он не был уверен, что до того дошел смысл его слов.

– Рогатый Камень! Ответь мне! Ты один можешь знать, где Татанка-Йотанка и Тачунка-Витко!

Пленник, казалось, хотел что-то сказать, но его душил кашель. Он что-то искал глазами. Черная Кожа поднес к его губам миску, и Рогатый Камень стал откашливаться, сплевывая землю.

– Воды! – приказал Черная Кожа женщине и сам напоил раненого.

Тот мучительно пытался прочистить дыхательное горло.

– Там… где мы были… до того, как… перебрались сюда… – наконец произнес он с трудом.

– Вигвамы верховных вождей стоят на поляне под горой, где пещера?

Рогатый Камень кивнул.

Жена вождя подошла ближе и показала, что хочет что-то сказать. Чапа вопросительно посмотрел на нее.

– Он проснулся сразу, как только ты ушел, – сказала она. – Он уже знает, что умрет через пятнадцать дней у позорного столба.

– Замолчи! Замолчи, ты, квакающая жаба! – в гневе крикнул Чапа и выскочил из вигвама.

Он поспешил в свой вигвам, велел женщинам приготовить ему пеммикан и табак, взял оружие и помчался к лошадям. Вскочив на своего лучшего мустанга и ведя вторую лошадь в поводу – на всякий случай, про запас, – он поскакал в ночную прерию. О своих планах он не сказал ни слова никому, даже Старому Ворону. Пусть они думают, что Чапа охотится на волков или енотов!

Чапа Черная Кожа любил Уинону. Он никогда не сказал бы ей об этом, потому что его вигвам был полон женщин, которых ему лишь с большим трудом удавалось прокормить. Но ему очень хотелось хоть что-нибудь сделать для Уиноны, а заодно спасти своего друга детства если не от смерти, то хотя бы от позора.

Чапа Черная Кожа устремился прямо на северо-восток, к южным склонам Черных холмов. Это был тот самый путь, который одиннадцать лет назад Сыновья Большой Медведицы проделали в обратном направлении под предводительством Маттотаупы. Чапа воскресил в памяти события тех дней. Он тогда сбежал от белых людей со своим отцом Чужой Раковиной и попал в руки пауни, которые вернули их белым людям, строившим железную дорогу. Он бежал снова, уже один, и пришел к вигвамам Сыновей Большой Медведицы на реке Платт. Первым, кого он встретил, был Харка. Маттотаупа принял маленького голодного чернокожего беглеца в свой вигвам и накормил его. Шонка смотрел на одетого в грязные лохмотья негритенка с презрительной насмешкой, Харка же сразу подарил Черной Коже свою праздничную одежду. Хавандшита освободил отца чернокожего мальчика из плена пауни, обменяв его на золотой самородок, найденный Харкой на берегу реки. Получалось, что пауни и белые люди, возможно, именно от шамана впервые узнали, что на земле дакота есть золото.

Чапа Черная Кожа очень спешил, но проявлял тем не менее большую осторожность. Время от времени он останавливался и вслушивался в тишину или, стреножив лошадей, поднимался на ближайший холм и осматривался. Добравшись до Северного Платта и найдя брод, по которому переправлялись Сыновья Большой Медведицы одиннадцать лет назад, он сделал продолжительный привал. Лошади принялись жадно пить. Был серый морозный день. Вышедшая из берегов река с шумом неслась мимо. Чапа Черная Кожа поймал несколько рыбин. Они и тогда, мальчиками, занимались здесь рыбной ловлей. Здесь же Чапа удивил своих маленьких индейских друзей необычным для них способом плавания – «по-лягушачьи», а Харка научил его плавать «вразмашку». Харка был вожаком мальчишек, и, благодаря непререкаемому авторитету друга среди сверстников, Черная Кожа чувствовал себя в безопасности под его покровительством. Четан, который был на пять лет старше их, возглавлял тогда отряд Красных Перьев. Теперь, став воином и получив имя Четансапа, он командовал отрядом молодых воинов, называвшимся отрядом Красных Оленей, членом которого был и Чапа. Он с гордостью носил на голове клок выкрашенной в красный цвет оленьей шерсти.

Доев последнюю рыбу, Чапа Черная Кожа поднялся на прибрежный холм, чтобы осмотреться, прежде чем продолжить путь. Потом по привычке приложил ухо к земле.

Ему показалось, что он слышит топот копыт – не то лошадиных, не то бизоньих или оленьих. Он прислушался внимательней. Звук приближался и как раз с северо-востока. Чем дольше он слушал, тем больше убеждался, что это лошадь под седоком, галопом скакавшая прямо к перекату. Наконец он увидел черноволосого всадника. На голове у него краснел пучок выкрашенной в красный цвет оленьей шерсти.

Черная Кожа поднялся на ноги.

– Хи-йе! – крикнул он.

– Хи-йе! – откликнулся с другого берега всадник.

Черная Кожа узнал Четансапу. Переправившись через реку, тот спрыгнул со взмыленной, тяжело дышавшей лошади.

– Что случилось? – спросил Чапа Черная Кожа, увидев взволнованное лицо Четансапы.

– Сын Антилопы и Шонка вернулись? – торопливо произнес тот вместо ответа.

– Да. Шонка тяжело ранен.

– А! Мы обнаружили следы крови у дозорного пункта. Кто его ранил?

– Черный волк.

– Кто?..

– Черный волк.

– Наверное, он ему приснился! В факторию Беззубого Бена прибыли Длинные Ножи. Бен и Рыжий Джим сбежали. Маттотаупа убит. С него сняли скальп, а труп бросили в реку. Длинные Ножи строят вокруг блокгауза частокол. Нас ждут кровавые битвы. Я должен поскорее сообщить об этом Старому Ворону, чтобы он послал кого-нибудь к Тачунке-Витко и Татанке-Йотанке. Их разведчиков не было вблизи фактории. Похоже, они полагаются на нас.

Молодые воины спустились с холма к лошадям Чапы.

– У тебя есть еще одна, свежая лошадь! – воскликнул Четан. – Зачем она тебе? Ты не уступишь ее мне? А я отдам тебе своего мустанга как вьючную лошадь!

– Это не вьючная лошадь. Это моя запасная лошадь. Я еду к Татанке-Йотанке и Тачунке-Витко. Их вигвамы стоят на южном склоне горы, в которой находится пещера.

– Так близко? Ты уверен в этом? Ну, хорошо. Что ты собираешься ему сообщить?

– Что Рогатый Камень – у нас плену.

– Рогатый Камень?.. – Четан судорожно глотнул. – Как он попался вам в руки?

– Он сам сдался.

– Значит, он знает, что его отца убили?

– Да.

Четан, который только что был готов немедленно скакать дальше, вдруг словно забыл о спешке. Сев на землю рядом с мустангами, он достал трубку, набил ее табаком, тщетно попытался высечь огонь и попросил Чапу помочь ему.

– Когда Рогатый Камень пришел к вам?

Черная Кожа рассказал ему все, что знал о случившемся.

Четан пришел в ярость.

– Все вы – жалкие койоты! – вскричал он. – Стоит Хавандшите раскрыть рот, и вы уже пляшете под его дудку. Вас надо нарядить в юбки и заставить варить пищу! А лучше – самих побросать в котел! У Сыновей Большой Медведицы больше нет совета старейшин?.. Кто тебя послал к Тачунке-Витко и Татанке-Йотанке?

– Уинона, – признался Черная Кожа.

– Вот как. Уинона…

Четан когда-то и сам любил Уинону и играл вечерами для нее на флейте, но, поскольку она оставалась недоступной, Четан в конце концов выкрал себе девушку из племени понка. Она была красивой, робкой и покорной.

– Что говорит Рогатый Камень теперь? – спросил Четан после паузы. – Он знает, что это Рыжий Джим сделал Маттотаупу предателем, заманив его в свои силки? Он стал бы бороться вместе с нами против Длинных Ножей, чтобы отомстить за отца?

– Этого я не могу тебе сказать, Четан.

– Ваш пленник не желает отвечать вам?

– Его никто ни о чем не спрашивал. Старый Ворон только сообщил ему решение Хавандшиты, а женщины рассказывают друг другу, что он умрет как сын предателя у позорного столба.

– Позор и проклятья на ваши головы! Рогатый Камень – лучший из Сыновей Большой Медведицы! Оставь себе свою свежую лошадь и скачи во весь опор в горы, к Тачунке-Витко и Татанке-Йотанке. Это я посылаю тебя к ним, понимаешь? А сам я поеду к нашим вигвамам. Хау, я все сказал.

Четан выбил трубку, которую не докурил даже до половины, вскочил на коня и продолжил свой путь к Конскому ручью, а Черная Кожа переправился через реку и поехал дальше, к Черным холмам.

Когда Четансапа добрался до стойбища, был уже вечер. Разведчики давно заметили его и доложили вождю о его приближении. Часовые у табуна приняли его взмокшую, измученную лошадь. Четан поспешил в вигвам Старого Ворона. Юноши, воины и женщины, увидев его, сразу поняли, что он принес важную и, скорее всего, недобрую весть.

Старый Ворон и оба его младших сына были в вигваме. Старший сын погиб во время карательной экспедиции белых людей. Вождь принял Четана приветливо и предложил ему сесть к очагу. Его жена принялась жарить для гостя мясо, так как по нему было видно, что он не только взволнован, но к тому же устал и проголодался.

Четан посмотрел на пленника, лежавшего вблизи очага, но тот не ответил на его взгляд. Повторив вождю все, что рассказал Черной Коже, он прибавил:

– На перекате я встретил Чапу. Я послал его с донесением в Черные холмы, к Тачунке-Витко и Татанке-Йотанке.

Четансапа, будучи вожаком отряда Красных Оленей, считался младшим вождем, и Старый Ворон привык выслушивать его мнение по всем вопросам, связанным с военными действиями. Он и сейчас одобрил его решение сообщить верховным вождям о новой и опасной ситуации в районе фактории.

Когда Четан утолил голод, они с вождем закурили трубки. Старший сын Старого Ворона, уже ставший воином и состоявший в отряде Красных Оленей, тоже подсел к огню.

– Когда состоится совет старейшин, на котором вы выслушаете Рогатого Камня и примете решение, как с ним поступить?

Старому Ворону этот вопрос был неприятен. Опустив глаза, он смотрел в огонь, словно пытаясь прочесть там ответ.

– Хавандшита уже принял решение, и мы с Чотанкой согласились с ним, – произнес он наконец. – Еще четырнадцать дней, и сын предателя будет поставлен к позорному столбу. Но он умрет не как воин. Мужчины будут плевать в него, а женщины насмехаться над ним, а потом убьют его. Он простоит у столба один день и одну ночь. После этого он умрет.

Четансапа дважды затянулся дымом, прежде чем ответить. Он с трудом заставил себя говорить сдержанно:

– Вождь Старый Ворон считает, что шаман и он могут решать участь этого пленника, не созывая совета старейшин?

Старый Ворон наморщил лоб:

– Участь военнопленных решают вождь военного времени и шаман.

– Хау. Но Рогатый Камень – не военнопленный. Он – дакота, человек из нашего племени, один из Сыновей Большой Медведицы. Он сдался нам добровольно. Его участь должен решать совет старейшин, после того как выслушает его. Я все сказал.

Старый Ворон забеспокоился:

– Четансапа, сын Солнечного Дождя! Ты хочешь отменить решение Хавандшиты?

– Слова Хавандшиты были не решением, а предложением. Он высказал Черной Коже свое мнение, и совет старейшин обсудит это предложение. Решение примут старейшины.

Старый Ворон, оказавшись между двух огней, уклонился от прямого ответа:

– У нас еще четырнадцать дней. Там будет видно.

Он жестом дал понять, что эта тема исчерпана. Четансапа, знавший, что Старый Ворон не любит, когда его торопят с решением, не стал настаивать на продолжении разговора и перешел к другому вопросу:

– У блокгауза остался один разведчик. Надо послать туда еще одного. Ты согласен?

– Да.

Четансапа простился и ушел. Старый Ворон знал, что Четансапа упрям и умеет добиваться своего, за что почти все молодые воины искренне восхищались им и тянулись к нему. Если на совете старейшин Четансапа, который участвовал в совещаниях как предводитель отряда Красных Оленей, дерзнет противоречить Хавандшите, это может привести к жестокой распре между ними.

Если же совет старейшин не состоится, им всем грозят еще бо́льшие неприятности. Старый Ворон представил себе пленника у позорного столба, а перед ним Четансапу, Шонку и Хавандшиту. Ему стало страшно. Он не боялся ни волков, ни медведей, ни врагов, но раздор в племени был для него страшнее всего на свете. Сколько жизней уже стоила им вражда с Маттотаупой! Лучше было бы, если бы Сын Антилопы привез сына предателя не живым, а мертвым. Слушая доклад вернувшихся от блокгауза воинов, он и сам назвал про себя Шонку злобным койотом и безрассудным глупцом. Теперь же он все больше убеждался, что Шонка недостаточно быстро и глубоко забил пленнику землю в глотку. Мертвец не стал бы причиной раздора.

Старый Ворон погрузился в мрачные раздумья.

Что это за черный волк напал на Шонку? Может, это такой же одержимый злыми духами зверь, как буланый мустанг-призрак? Унчида была ведуньей, Уинона владела тайнами врачевания ран, а сыну предателя служили злые духи, обратившись в разных зверей. Хавандшита же был старым опытным шаманом. Старому Ворону в голову закралась тревожная мысль: а что, если он и сам станет жертвой колдовства? Это было бы для него еще хуже, чем оказаться между двумя враждующими сторонами. Все было так сложно. А между тем в факторию пришли Длинные Ножи и строят частокол. Значит, после окончания строительства железной дороги, помешать которому они не могли, белые люди нанесут дакота очередной удар.

Предатель Маттотаупа был мертв. Наконец-то. Одиннадцать лет назад Старый Ворон говорил на совете старейшин в защиту Маттотаупы, потому что наказание, по его мнению, было суровым и вина вождя за преступление, совершенное под воздействием огненной воды, могла бы быть искуплена добрыми делами и воинскими подвигами. Теперь он изменил свое отношение к этой несчастной истории, потому что она снова грозила посеять раздор между воинами.

Он не испытывал ненависти к Рогатому Камню. Но он боялся распрей, которые могли возникнуть из-за него. В Священном вигваме раздался бой ритуального барабана, а на берегу послышался свист Четана, сигнал сбора Красных Оленей. Сын Старого Ворона поднялся и поспешил на берег.

Горе Сыновьям Большой Медведицы, если между ними вспыхнет вражда и Хавандшита обрушит на Красных Оленей гнев своих духов! Гораздо лучше было бы, если бы Сын Антилопы и Шонка… К тому же сын предателя и сам, верно, рад был умереть до того, как его поставят к позорному столбу, чтобы он принял смерть от рук женщин. Уинона, его сестра, однажды спасла ему, Старому Ворону, жизнь своими целебными травами. Может, стоит намекнуть девушке, что ей тяжело будет смотреть, как ее брат подвергается насмешкам и издевательствам, а потом умирает позорнейшей смертью?

Старый Ворон отослал из вигвама младшего сына и дочь, велев им отнести часть его охотничьей добычи женщинам в вигвам Чапы Черной Кожи и Уиноне с Унчидой.

Оставшись с женой и пленником, он сказал:

– Жена, ты перевязала раны сына предателя, напоила его водой и дала ему пеммикана. Но он очень ослаблен. Как по-твоему, он проживет эти четырнадцать дней и ночей?

Жена поняла его волю, услышав последние слова. На губах ее заиграла странная улыбка – смесь высокомерия и жестокости.

– Он очень ослаб, – ответила она. – Но если вождь желает, чтобы этот койот прожил еще четырнадцать дней, я дам ему его трубку. Он привык к курению. Табак придаст ему силы.

Она набила трубку.

В первый раз, с того момента, когда его принесли в вигвам вождя, Рогатый Камень внимательно проследил за действиями женщины, неожиданно легко выпрямившись и сев, несмотря на то что руки его были связаны за спиной. Вождь и его жена решили, что ему не терпится поскорее затянуться дымом. Но когда женщина поднесла ему трубку к губам, он резким движением плеча выбил трубку у нее из руки.

Та была готова к чему угодно, но только не к этому и невольно громко вскрикнула. На ее крик прибежали люди. Первым в вигвам вбежал Четан.

– Что случилось? – спросил он.

– Он ударил меня, когда я хотела дать ему его трубку! – ответила женщина.

Четан посмотрел на лежавшую на земле трубку, потом на застывшее, как маска, лицо Старого Ворона. Не ускользнула от его внимания и едва заметная презрительная усмешка на губах пленника.

– Женщинам нельзя доверять охрану пленников! – с таким же едва заметным презрением в голосе произнес Четан. – Это не женское дело. Красные Олени возьмут на себя охрану пленника и уход за ним до того дня, когда он предстанет перед судом совета старейшин. Хау, я все сказал!

Четансапа наклонился и поднял с земли трубку, опередив женщину, которая сделал вид, что хочет подать ему ее.

– Я лучше унесу ее отсюда! – произнес он язвительно и вышел из вигвама.

Остановившись у входа, он свистнул. К нему тотчас же подскочили молодые воины, которые сбежались на крик. Четансапа объявил им, что с этой минуты они по очереди будут караулить пленного, не подпуская к нему никого другого. Пищу и воду для пленного будет приносить его жена Монгшонгша. Первым в караул Четансапа назначил сына Старого Ворона.

Рогатый Камень снова лег. Взгляд его погас, хотя глаза оставались открытыми.

Четансапа пошел с трубкой в вигвам Унчиды и Уиноны. Те уже знали, что он взял пленника под свою защиту, и поприветствовали его с выражением сдержанной благодарности и слабой надежды.

– Вот его трубка, – сказал Четан и протянул трубку Унчиде. – Может, ты сможешь определить, отравлен ли табак.

– Он курил эту трубку?

– Нет, он оттолкнул ее. Теперь за его охрану отвечают Красные Олени.

С этими словами Четан покинул вигвам.

На следующее утро с рассветом он узнал от Унчиды, что табак и в самом деле был отравлен. Четан сразу же отправился к вождю и сказал:

– Старый Ворон! Даже великих вождей иногда одолевает злой дух, который, однако, можно изгнать с помощью доброго духа. Вчера ночью ты оказался под властью злых чар. Но яд, которым ты был отравлен, покинул тебя и перешел в трубку. Я оставлю эту трубку у себя, чтобы она не натворила других бед. Ты свободен от власти злого духа и на совете старейшин будешь говорить в пользу Рогатого Камня. Ибо Длинные Ножи уже близко, и нам нужны храбрые воины. Ты понял меня?

– Хау.

Старый Ворон не произнес больше ни слова. Он был зол на себя и на весь свет. Его жена сидела в глубине вигвама. В глазах ее застыли страх и отчаяние. Четансапа бросил ей угрожающий взгляд и покинул вигвам.

Время шло, день за днем, ночь за ночью. Дозорные всматривались в даль, не едет ли Чапа Черная Кожа с вестью от верховных вождей. В Священном вигваме по ночам не смолкал барабан. В прерии вблизи стойбища Красные Олени гадали на своих советах, что ждет Сыновей Большой Медведицы.

За два дня до назначенного срока, утром, вождь Старый Ворон объявил Четансапе, что не намерен созывать совет старейшин, сославшись на то, что Хавандшита настаивает на своем решении и грозит навлечь гнев злых духов на всех, кто станет противиться ему. Вечером того же дня в стойбище прискакал Чапа Черная Кожа. Он привез известие, что к ним едет Татанка-Йотанка и его следует ожидать, как только солнце закатится в четвертый раз.

– Он приедет слишком поздно, – заявил Хавандшита. – Мы должны действовать самостоятельно.

В день, когда Рогатый Камень должен был встать к позорному столбу, Четансапа задолго до рассвета пришел в вигвам Старого Ворона. В этот день он сам вызвался охранять пленного и явился в праздничной одежде, со всеми знаками воинского достоинства, с ожерельем из медвежьих когтей на шее и орлиными перьями и пучком красной оленьей шерсти на голове. Он развязал пленного, и тот поднялся на ноги. Благодаря заботливому уходу Рогатый Камень окреп, мог двигать руками, хотя раны на плечах еще не затянулись. В его чертах и осанке появились прежнее достоинство и величие, но лицо оставалось мрачным, а искра надежды на спасение в глазах погасла. У него было достаточно времени обдумать и взвесить свои шансы на благополучный исход.

Четансапа повел Рогатого Камня на берег Конского ручья и предложил ему выкупаться на том самом месте, где они когда-то вместе каждое утро плескались и играли в воде. Пленник бросился в бурный ледяной поток, потом растерся песком. Четансапа дал ему медвежьего жира, чтобы он натер им тело. Это означало, что он желает пленнику исполниться силы, которая, согласно верованиям индейцев, исходит от медведя.

Вокруг не было никого, кто мог бы подслушать их разговор. Впервые за много лет они снова говорили с глазу на глаз. И времени у них было мало.

– Ты станешь отвечать на мои вопросы у столба? – спросил Четансапа.

– На твои вопросы – да.

– Я хочу заставить их созвать совет старейшин. Нам предстоит тяжелая борьба, но тебе к борьбе не привыкать.

Рогатый Камень хотел ответить бывшему другу: «Я с двенадцати лет только этим и занимаюсь и устал бороться. Дайте мне быстро и достойно умереть. Если вы не захотите – я заставлю вас сделать это». Но он не мог сейчас сказать этого Четансапе, поэтому сказал совсем другое:

– Пока я вижу, что тебе это нужно, я буду бороться. Но знай: ты развязал меня и я больше никому не позволю себя связать. Я не желаю связанным по рукам и ногам слушать, как Шонка насмехается над моим отцом и надо мной. Я не хочу, чтобы в меня плевали женщины и трусы. Если кто-то попытается связать меня, я буду бороться, без оружия, руками, ногами и зубами, и живым вы меня больше не свяжете. С этим покончено. Я боролся бы даже связанным.

Время разговоров истекло. Четансапа проводил Рогатого Камня на площадь, где был установлен столб. Пленник сам подошел к столбу и встал к нему спиной. На нем не было ни одежды, ни украшений. Прислонившись спиной к столбу, он устремил взгляд на восток, впервые после долгих серых морозных дней солнце пробилось сквозь тучи и встало над горизонтом во всем своем блеске.

Молодые и старые воины уже собрались на площади и образовали круг. За ними стояли женщины и дети. Пришли и Унчида с Уиноной.

Рогатый Камень не смотрел ни на кого в отдельности. Он смотрел поверх голов в ту сторону, где ему пришлось убить своего младшего брата Харпстенну, и думал о том, что сейчас Харпстенна будет отомщен. Младший брат умер в праздничном наряде, с ножом в руке. Старший умрет у позорного столба, без оружия. Их отца сожрали рыбы.

В Священном вигваме раздался бой барабана.

Старый Ворон выступил вперед и заговорил. Но он произнес лишь несколько слов и предоставил слово Четансапе. Воцарилась тишина.

– Сыновья Большой Медведицы! – начал Четансапа. – Воины тетон-оглала, великого племени дакота! Перед вами – Рогатый Камень, сын Маттотаупы. Мы все знали его, когда он был еще мальчиком. Многие из вас – еще детьми – были в его отряде Молодых Собак. Он в возрасте одиннадцати лет в битве завладел ружьем вождя пауни и убил вожака волчьей стаи. В двенадцать лет он не побоялся раздразнить серого медведя, чтобы его отец Маттотаупа смог убить страшного хищника. Мы слышали, что в четырнадцать лет он во время своей первой Большой Охоты десятью стрелами поразил десять бизонов. Еще до того, как он стал воином, он пулей и ножом убил огромного серого медведя. Он победил многих врагов и снял с них скальпы. Он стал воином. Он выдержал испытание Танцем Солнца. Вы видите его шрамы. Я перечислил то, что достойно похвалы. Назову и то, что достойно осуждения, потому что не хочу никого вводить в заблуждение красивыми словами. Маттотаупа, наш славный военный вождь, стал жертвой хитрости Рыжего Джима, Красного Лиса. Он выпил огненной воды и разболтал Джиму не так много, чтобы тот мог найти золото, но достаточно, чтобы тот начал искать. Маттотаупа не поверил совету вождей и старейшин и объявил себя невиновным. Теперь его труп плавает в водах Миниа-Танка-Вакпалы[7]. Он лишился своего скальпа, и рыбы жрут его мясо. Его сын Харка тоже не поверил ни Татанке-Йотанке, ни Хавандшите, ни Тачунке-Витко, ни нашим старейшинам, что его отец виновен. Он тайно бежал ночью, покинув родное стойбище и своих братьев. Он, как и его отец, тоже убил многих воинов дакота. Он служил у белых людей разведчиком и причинил нам много вреда. Он охранял тропу Огненного Коня, которую мы хотели разрушить. Когда Тачунка-Витко напал на лагерь белых людей, Рогатый Камень ввел наших воинов в заблуждение языком дакота и похищенным у нас сигнальным свистком и заманил их в ловушку. Да, он помог Тачунке-Витко забрать с поля боя раненых и убитых дакота и стал тем самым предателем и для нас, и для бледнолицых. Он уже и сам не понимал, с кем он. Он ненавидел Рыжего Джима и не доверял ему, но он по-прежнему верил в своего отца, а нам по-прежнему не верил. Он был слишком горд, чтобы вернуться к родным вигвамам сыном предателя. Он предпочитал во всем винить нас и убивать наших братьев. Рогатый Камень! – обратился Четансапа к своему бывшему другу. – Ты добровольно пришел к нам. Скажи, обещаешь ли ты впредь не убивать дакота? Готов ли ты вместе с нами воевать с Длинными Ножами?

– Хау, – ответил тот. – Так я жил две зимы и два лета. Это могут подтвердить Тачунка-Витко и его воины в Черных холмах. Я убил более ста золотоискателей. Я могу показать их скальпы, а воины Тачунки-Витко видели этих золотоискателей висящими на деревьях.

– Ты знаешь, что твой отец был виновен?

Рогатый Камень, побледнев, с трудом совладал с собой:

– Ты сказал это, и я знаю это.

– Как ты считаешь, Маттотаупа заслуживает того, чтобы за него отомстили?

– Да. Он был великим воином. Рыжий Джим убил его душу и его тело. Рыжий Джим должен умереть, где бы мы ни встретили его.

– Почему ты не убил его?

Рогатый Камень сцепил зубы и с трудом выдавил из себя:

– Я вернулся к вам.

Четансапа снова посмотрел на собравшихся:

– Вы слышали. Я говорю вам: это правда, что Рогатый Камень за три последних солнца не убил ни одного дакота, а убивал только вачичун, искавших золото. Он никогда не пил минивакен, это знают все. Правда и то, что за каждого убитого им дакота он может убить по два Длинных Ножа, ибо он – величайший из всех воинов, что вышли из рода Сыновей Большой Медведицы. Он великий охотник, который легко сможет прокормить вигвам. Дакота обычно предлагают храбрым плененным врагам остаться в их вигвамах. Рогатый Камень пришел к нам. Он – дакота и родился в наших вигвамах. Я предлагаю вам, Сыновья Большой Медведицы, снова принять Рогатого Камня в наш род как истинного сына Большой Медведицы. На Миниа-Танка-Вакпале стоят Длинные Ножи, их очень много, и нам придется биться с ними за нашу землю и за наших бизонов. Рогатый Камень будет для нас не сыном предателя, а воином, чье оружие защитит наших женщин и детей и нашу землю. Хау, я все сказал.

Четансапу слушали не перебивая. Когда он смолк, еще долго царило молчание.

Потом вперед попытался выскочить Шонка, и по его лицу было видно, что он хотел сказать.

– Сначала говорят заслуженные воины! – осадил его Четансапа.

Теперь все зависело от того, выскажется ли еще кто-нибудь из уважаемых, авторитетных воинов; тогда, по замыслу Четансапы, позорная казнь Рогатого Камня могла превратиться в открытое совещание совета старейшин.

Молчание длилось слишком долго.

Шонка скорчил презрительно-торжествующую мину.

– Вождь военного времени Сыновей Большой Медведицы Старый Ворон хочет говорить! – нарушил наконец зловещую тишину Четансапа.

Старый Ворон вовсе не собирался еще раз брать слово после своего краткого вступления, обернувшегося для него немалой порцией смущения и стыда. Он слышал барабанный бой, доносившийся из Священного вигвама, и сердце его замирало от страха за себя и за сына. Но, поймав взгляд Четансапы, он понял, что должен говорить, если не хочет, чтобы тот открыл всем его позорную тайну. Нужно было искупать свою вину.

Поэтому Старый Ворон вышел вперед и начал свою речь. Его слушали с почтительным вниманием. Все, что он знал о Маттотаупе и о Рогатом Камне с его детских лет, он рассказал, и рассказал подробно. Он поведал о великих подвигах Маттотаупы как охотника и как вождя военного времени. Дети и подростки, ничего не знавшие об этом, слушали с широко раскрытыми от удивления глазами. Старый Ворон признался, что и его собственный старший сын в тот роковой день тоже пил с Маттотаупой минивакен и тоже был одурманен огненной водой, как Старая Антилопа, которого позже поразила стрела Маттотаупы. Каждому было понятно, что эти воины только потому не выдали тайны золота, что не знали ее. Старый Ворон говорил пять часов. Выводы из его речи можно было сделать разные. У него получалось так, что правы были и Хавандшита, и Четансапа.

Когда он умолк, был уже почти полдень.

После вождя говорили еще несколько старых уважаемых воинов. Было решено, что Рогатый Камень должен простоять у столба двадцать четыре часа, от утра до утра. Первые шесть часов прошли. Оставались еще восемнадцать. Никто не думал о перерыве. Ораторы сменяли друг друга. Только Рогатый Камень неподвижно стоял на своем месте.

Поскольку Старый Ворон говорил долго и пробудил у воинов много воспоминаний, остальные тоже не торопились. Ни один из них не говорил меньше двух часов. Время шло, солнце уже клонилось к вершинам Скалистых гор. Рогатый Камень оставался неподвижен. Жилы и мышцы его ног были такими натренированными и выносливыми, какими они могут быть только у свободного индейца. Он стоял, прислонившись к столбу. Переносить жажду он умел. А день выдался жарким.

Слушая речи воинов, он по-прежнему смотрел вдаль поверх голов. Образ Харпстенны померк, растаял, уступив место другому образу. Все говорили о Маттотаупе, говорили долго, подробно, а его сын представлял себе, как его отца убивают, скальпируют, бросают в реку на корм рыбам. А он, Рогатый Камень, упустил единственный момент, когда мог убить Рыжего Джима. Это был краткий миг слабости и растерянности, вызванный внезапным прозрением.

В Священном вигваме рокотал барабан.

Рогатый Камень сам подвергал себя мукам, о которых никто даже не подозревал. Он мог бы сразу отомстить за отца, но не сделал этого. Разве одного этого не достаточно было, чтобы поставить его к позорному столбу?

Поднялся вечерний ветер. Небо на востоке потемнело, пышные краски заката погасли в облаках, повисших над Скалистыми горами. Предмет обсуждения все больше увлекал ораторов. Говорили уже не только о Рогатом Камне, но и о бледнолицых, о тайнах злых духов, о будущем Сыновей Большой Медведицы.

Барабан Хавандшиты смолк. Вероятно, шаман устал. А может, он готовился к вожделенному рассветному часу, когда по его воле должен был умереть пленник.

Когда сумерки перешли в темноту, на площади разожгли костры. Ветер дул с севера. Сын Антилопы и Шонка намеренно расположили несколько костров так, чтобы дым несло прямо на позорный столб. Рогатый Камень чувствовал жар, исходящий от костров, и вдыхал едкий дым, подавляя кашель. У него разболелась голова, ему стоило немалых усилий следить за тем, что говорили в своих речах ораторы. Языки пламени обожгли ему кожу на плече и руке.

Наконец, уже около полуночи, последний из шести воинов, попросивших слово, закончил говорить. Вперед вышел Сын Антилопы и выдвинул свое обвинение: Маттотаупа стрелой убил Старую Антилопу. Долг кровной мести лежит на нем, на сыне убитого, и он требует смерти пленника и его скальп. Лица у всех помрачнели. Кто-то напомнил, что Маттотаупа и его сын убивали и воинов других родов дакота и что нужно сообщить о смерти пленника верховному вождю Тачунке-Витко, которого Рогатый Камень во время нападения на лагерь строителей железной дороги хитростью заманил в ловушку.

После полуночи время, казалось, пошло быстрее. С восходом солнца Сыновья Большой Медведицы должны были принять решение. Костры пылали. Рогатый Камень стоял прямо, но его все сильнее мучили жар и удушье от дыма. Он понимал, кому больше всего хотелось, чтобы ему отказали силы.

Слова попросил Чотанка. Его речь тоже обещала быть долгой и подробной. Он рассказал то, о чем еще никто не говорил, – о Великом Празднике дакота, ассинибойнов и сиксиков. В своем рассказе он пользовался не только словами, но и жестами. Он изображал описываемые им события. Слушатели оживились, подступили ближе. Глаза их заблестели. Некоторые из них невольно стали подыгрывать рассказчику, словно сами побывали на Великом Празднике, о котором говорил Чотанка. Они увидели состязания молодых воинов всех трех племен, из которых Рогатый Камень вышел победителем, особенно поразив всех своей неслыханной меткостью и непревзойденным мастерством верховой езды. Они испытали тот же азарт и восторг, что и участники праздника, потому что Чотанка и сам был настоящим лицедеем, а тут ему еще помогал его сын Острие Копья. Молодые воины ликовали по поводу побед пленника, стоявшего перед ними у позорного столба. Чотанка показал даже «живые картины». Все будто собственными глазами увидели, как Тачунка-Витко хотел похитить Харку, увидели поединок Маттотаупы и Тачунки-Витко, увидели, как мальчик Харка дает пленному Тачунке-Витко винтовку, как Тачунка-Витко совершил отчаянный, дерзкий побег из сиксикского плена, от позорного столба. Этот «театр» увлек даже Рогатого Камня, он хотя бы на несколько мгновений позабыл о своих уже почти нестерпимых муках. Закончив рассказ о «живых картинах», Чотанка изобразил и танец девушек – сыграл роль Шонки, обвинявшего Уинону, воспроизвел ее ответ, а потом язвительные слова Рогатого Камня, обращенные к Шонке, и тот еще раз подвергся унижению, потому что Чотанка передал речь Рогатого Камня слово в слово:

– Сейчас начинается игра между нами, Шонка, злобная собака! Вакон, вместилище лжи! Ты видел двадцать четыре лета, но ни разу не видел убитого тобой врага. Завтра я пришлю тебе свои штаны, чтобы ты смог сосчитать скальпы, вшитые в швы. Мы не должны проливать кровь на празднике. Состязание было бы лучше. Но что я могу тебе предложить? Скачки? Но ты выбрал себе мустанга, похожего на кузнечика. Сделав один прыжок, он отдыхает и думает, когда же ему сделать следующий. А может, нам сыграть в мяч? Нет, это тоже не подойдет: я могу спутать тебя с мячом и ударом клюшки забросить в вигвам. Хотя это, пожалуй, было бы самым полезным из всего, что я могу сделать. Перед такими, как ты, я не обязан отчитываться, но отвечу храбрым и уважаемым воинам на твой вопрос: это я говорил сегодня ночью с Уиноной, моей сестрой.

Когда Чотанка пересказывал эту язвительную речь, некоторые из присутствовавших детей звонко расхохотались, в том числе два мальчика, младшие вожаки отряда Молодых Собак, о чем свидетельствовали их знаки отличия. Родители не отослали детей в вигвамы – кто не хотел спать, мог присутствовать. Дети с волнением и интересом наблюдали за происходящим. Речь Рогатого Камня развеселила их, они уже успели проникнуться восхищением в отношении Рогатого Камня, который победил своих соперников во всех состязаниях и который приручил мустанга-призрака. Шонку же они никогда не любили.

Услышав дружный детский хохот, Шонка пришел в ярость.

– Ты, дохлый вонючий енот! – крикнул он Рогатому Камню. – Мокрая курица! Трусливый убийца! Что ты прислонился к столбу? Тебя уже ноги не держат? Сознайся наконец в своих подлых поступках, кровожадный и трусливый волк! Ты подстерег своего собственного брата, еще ребенка, и вонзил ему нож в спину! Ты вместе с белыми людьми глумился над мертвыми и так изуродовал трупы, что их нельзя было узнать! Вот какая ты подлая тварь! Ты наконец сознаешься в этом?

Рогатый Камень сделал шаг вперед, чтобы не касаться спиной столба. Он даже рад был, что Шонка своей бранью дал ему повод сделать это: выйдя из облака густого дыма, он мог свободнее дышать.

– Шонка! Ты лжешь, бешеная собака, брызжущая слюной!

– Я говорю правду! Мы видели эти трупы! Неужели ты станешь отрицать, что это ты убил Харпстенну? Что ты трус? Ты знал, что Рыжий Джим, наш злейший враг, находился в блокгаузе Беззубого Бена! Почему же ты не убил его? Ты прибежал к нам, как слезливая женщина, без оружия, чтобы клянчить у нас помощи! Твой отец – предатель. А тебя не хватило даже на то, чтобы отомстить за него!

– Замолчи! – хрипло произнес Рогатый Камень. – Перед тобой я не намерен отчитываться.

– Как ты меня назвал? Бешеная собака, брызжущая слюной? Пора тебе отведать моей слюны! Чего-чего, а слюны мне для тебя не жалко!

Шонка подскочил к Рогатому Камню и хотел плюнуть в него. Четансапа попытался помешать ему, но не успел: Рогатый Камень нанес Шонке удар кулаком в челюсть, так что у того громко клацнули зубы и он повалился на землю.

Сын Антилопы, его младший брат и еще два воина бросились вперед, чтобы схватить Рогатого Камня. Но его гладкое, смазанное медвежьим жиром тело проскользнуло между ногами у одного из них, а в следующий миг Рогатый Камень ловким движением ног сбил того наземь, прямо лицом в песок. Сын Антилопы, уже выхвативший нож, на секунду опешил, и этого оказалось достаточно – Рогатый Камень мгновенно выхватил у него нож и бросил Четансапе, который ловко поймал его на лету, затем ударил Сына Антилопы кулаком по горлу. Тот, задохнувшись, упал на землю. Его младшему брату, который еще не был воином, он с молниеносной быстротой намотал его длинные черные косички на шею и связал их вместе. С третьим воином, который пошел на него с ножом, он просто позабавился, с такой ловкостью уклоняясь от его ударов, что вызвал крики восхищения. Тем временем воин, которого он первым сбил с ног, и Сын Антилопы пришли в себя и бросились на Рогатого Камня с боевыми дубинками. Однако он оказался проворнее их. Первого он ударил ногой в живот, а у Сына Антилопы вырвал дубинку, прыгнув на него сзади. Он и на этот раз не воспользовался захваченным оружием, а бросил его Четансапе. К нему устремились еще несколько воинов, чтобы схватить или убить его. Одному из них он вывернул руку, державшую нож, ударил его кулаком в живот, после чего развернулся и, перескочив через большой костер, промчался сквозь ошеломленную толпу, прыгнул через головы двух смеявшихся над Шонкой мальчиков и скрылся в темноте.

Толпа изумленно ахнула. Мальчики, вожаки Молодых Собак, испустили восторженные вопли. Зрительские ряды распались; многие бросились в погоню за беглецом.

Четансапа в погоне не участвовал. Его сигнальный свисток вернул назад и тех Красных Оленей, которые, поддавшись охотничьему азарту, тоже устремились вслед за Рогатым Камнем.

Старый Ворон, Чотанка и остальные заслуженные воины и старейшины с мрачными минами стояли перед столбом. Шонка наконец поднялся на ноги и с озабоченным видом занялся своим все еще перевязанным запястьем – отметиной «черного волка», желая показать, что этим поражением он обязан только незажившей ране.

И вдруг послышались удивленные возгласы. Из темноты спокойно вышел Рогатый Камень и снова встал к столбу.

– Шонкавакон сказал неправду, – сказал он, в первый раз посмотрев стоявшим перед ним воинам прямо в глаза. – И я должен был вам это доказать. Я пришел к вам не из страха, а по доброй воле. Поэтому я и сейчас вернулся, хотя никто из вас не смог меня схватить и удержать. Хау.

Четансапа выступил вперед:

– Я знал, что ты так поступишь. Поэтому не стал преследовать тебя сам и воинам не позволил.

Этот короткий обмен репликами вызвал бурю восторга у Красных Оленей. Старые воины тоже одобрительно закивали. Казалось, участь пленника была решена в его пользу и ему ничто больше не грозило. Однако барабан, вновь зазвучавший в Священном вигваме, не оставил у Рогатого Камня сомнений в том, что борьба еще не окончена.

Шонка поспешил подбросить дров в костер. Четансапа не мог помешать ему, иначе раздались бы насмешливые замечания, что Рогатый Камень не в состоянии выдержать простейшей пытки и его друзья заботятся о нем, как о маленькой девочке.

– Я спрашиваю тебя, Рогатый Камень, – начал Четансапа, – готов ли ты сказать нам то, чего мы еще не услышали от тебя?

– Храбрым и честным воинам я готов отвечать. Но потом и я задам вам один вопрос.

– Хорошо. Итак, скажи нам: почему ты убил своего брата, который был еще ребенком?

– Шонкавакон насмехался над моим братом, который был еще ребенком, и дразнил его сыном предателя, тот в конце концов не выдержал и, надев праздничную одежду, вышел с ножом нам навстречу, чтобы убить хотя бы одного белого человека и храбро умереть на глазах отца и старшего брата. Я убил его, потому что мой отец приказал мне убивать каждого, кто приблизится к нам с оружием в руках. Он сказал, что иначе наденет на меня женскую юбку и заколет меня. Я тогда еще сам был мальчиком. Судите меня. Кровь Харпстенны тоже взывает к мести. Хау.

– Ты видел, как уродовали трупы?

– Нет. Мы с отцом пришли позже.

– Мы верим тебе. О чем ты хотел спросить нас?

Рогатый Камень посмотрел на небо. Наступил рассвет. Пробил час его смерти, установленный Хавандшитой. Под звуки барабана он думал о том, что должен умереть, растратив свои силы в ненужной и бесполезной борьбе, которая длилась десять лет и десять зим. Он думал о мертвом отце, о Рыжем Джиме, сумевшем уйти от возмездия, о Хавандшите, который выйдет из своего вигвама с первым лучом солнца. Шаман за все время ни разу не появился на площади. Это говорило о его непримиримости, о том, что он непоколебим в своем решении.

– Где Чапа Черная Кожа? – спросил Рогатый Камень.

Тот выступил вперед.

– Чапа Черная Кожа, Курчавые Волосы! Говори правду! – потребовал Рогатый Камень сквозь дым и пламя костра, который усердно раздувал Шонка. – Кто открыл белым людям, в том числе Рыжему Джиму, что на земле Сыновей Большой Медведицы есть золото и что вождь Маттотаупа владеет этой тайной? Ведь Рыжий Джим не случайно пришел к Конскому ручью с щедрыми подарками и с огненной водой! Говори!

Чапа Черная Кожа испуганно молчал.

– Говори! – повторил Рогатый Камень.

На востоке забрезжил бледный свет наступающего дня. Звезды померкли.

– Говори! – гневно потребовал и Четансапа.

– Что я могу сказать? – подавленно произнес Чапа. – Я поклялся молчать!

Толпа загудела.

– Тогда скажу я! – воскликнул Рогатый Камень и сделал шаг вперед, чтобы глотнуть свежего воздуха. – Золотой самородок, который я еще ребенком нашел на берегу реки в Черных холмах, мой отец бросил в воду, чтобы навсегда скрыть его от человеческих глаз. Ты, Чапа Черная Кожа, Курчавые Волосы, достал его со дна реки. Хавандшита – да, Хавандшита… Пусть на меня ополчатся все его духи! Я скажу это: Хавандшита отнял его у тебя, Чапа Черная Кожа! Он показал его пауни и белым людям и так освободил твоего отца Чужую Раковину, а ты поклялся молчать и молчишь по сей день. Но золото в руках Хавандшиты увидел Рыжий Джим и пришел на нашу погибель к нашим вигвамам. Хау, я все сказал.

Рогатый Камень умолк и вновь отступил к столбу. Силы вдруг покинули его. Всё вместе – жар и дым, а главное, сознание того, что это было его последнее слово, – сломило его.

Шонка вдруг исчез. Только Уинона заметила, как он, услышав обвинения в адрес Хавандшиты, бросился к Священному вигваму.

На пороге Священного вигвама вдруг показался шаман. В левой руке он держал свой большой священный жезл, увитый змеиными и звериными шкурами. Увешанный рогами и черепами животных, он и сам стал похож на дикого хищного зверя. Все в ужасе отшатнулись, когда он начал свой танец вокруг столба: в правой руке шаман сжимал каменный жертвенный нож.

Четансапа вздрогнул. Рогатый Камень тоже понял, что смерть его близка и неизбежна. Никто, даже Четан, не посмел бы остановить шамана с жертвенным ножом в руке.

Все словно окаменели.

Прямо напротив столба, за спинами воинов, стояли Унчида и Уинона. Они, как и Четансапа, были среди тех немногих из присутствовавших, кто ни разу, ни на минуту не покинул площадь. Днем, от восхода до захода солнца, они еще позволяли себе поочередно отдыхать, садясь на землю. Но после заката, когда разожгли костры, они все время стояли рядом на одном месте, гордо выпрямившись, молча и неподвижно, мать и дочь Маттотаупы. Никто не заговаривал с ними, никто не докучал им любопытными взорами. Седые волосы Унчиды и длинные черные волосы Уиноны были аккуратно заплетены в косички. Обе были одеты в праздничные платья. Глаза Унчиды глубоко ввалились. На худом лице отражалось больше чем просто скорбь по убитому сыну и обреченному на смерть внуку. Никто не мог понять, как за этим загадочным челом еще могли сохраниться живые мысли и чувства. Но каждый ощущал, что ему не постигнуть всей боли и несгибаемой воли этой женщины. Унчида была ведуньей. Уинона многому научилась у бабки и стала похожей на нее. Ее красота отличалась от красоты других девушек. Страдания и ранняя мудрость с детства наложили на нее суровую печать.

Шаман продолжал свой танец, приближаясь к столбу, у которого его ждал Рогатый Камень. Он метнул в его сторону свой священный жезл-копье, и оно, описав в воздухе дугу, воткнулось в землю рядом с Рогатым Камнем. Потом Хавандшита поднял руку с ножом и медленно пошел к столбу.

У Четансапы мелькнула мысль: «Этого нельзя допустить, но и помешать этому невозможно!» Его нервы были натянуты, как тетива. Шонка стоял рядом с шаманом. В его глазах, мутных от жажды крови, горела неукротимая злоба побежденного, который так и не сумел понять смысл и причины своего поражения.

Рогатый Камень знал, что еще мгновение – и шаман разрежет ему грудь и вырвет его сердце. Он не закрыл глаза. Он хотел видеть свою смерть. Перед ним застыла темная фигура с поднятой рукой, сжимавшей жертвенный нож. Ничего человеческого в ней не было – это был призрак смерти, состоящий из одних зловещих знаков и символов.

Вдруг где-то неподалеку раздался протяжный, низкий и мощный звук. Сначала никто не понял, откуда он донесся. Хавандшита замер на месте с поднятой рукой, словно получил удар томагавком по голове. В следующий миг все услышали еще один – высокий, пронзительный звук. А потом кто-то крикнул громко и отчетливо:

– Татанка-Йотанка! Великий шаман дакота Татанка-Йотанка! Великий шаман дакота!

Этот крик повторялся, словно барабанный бой. Четансапу будто пронзила молния. Он был настолько одержим желанием, чтобы эти слова стали явью, что ни секунды не сомневался в реальности этого чуда и ответил на крик Унчиды, поразивший Хавандшиту, как удар томагавка:

– Татанка-Йотанка! Великий шаман дакота! Татанка-Йотанка!

Воины из отряда Красных Оленей тотчас, как по команде, хором подхватили клич своего вожака:

– Татанка-Йотанка! Великий шаман дакота! Татанка-Йотанка! Великий шаман дакота!

Четансапа продолжал петь своим сильным голосом:

– Татанка уже близко! Танцуй, Хавандшита, танцуй! Татанка уже близко! Танцуй, Хавандшита, танцуй!

Старый шаман, ошеломленный этим пением и теснившей его со всех сторон беснующейся людской массой, схватил свой жезл и продолжил танец, двигаясь все быстрее, и вскоре впал в исступление, в которое обычно приходил во время подобных обрядов.

– Татанка уже близко! Танцуй, Хавандшита, танцуй!

Всеобщее возбуждение передалось уже и старым воинам. Чотанка принес сигнальный барабан и принялся бить в него в такт словам:

– Татанка уже близко! Танцуй, Хавандшита, танцуй!

Воины и подростки начали ритмично топать ногами, как в продолжительных, многочасовых и даже многодневных культовых танцах.

– Татанка-Йотанка! Татанка-Йотанка! Татанка-Йотанка! Он уже на перекате, танцуй, Хавандшита, танцуй!

Рогатый Камень прислонился к столбу. Ожоги на руках и плечах он уже почти не чувствовал. Но дым, жар, множество голосов, слившихся в оглушительный рев, бой барабана, топанье десятков ног, пляшущий шаман оказали на его нервы и на его мозг губительное действие. Ему пригрезился торжественный погребальный обряд, в конце которого шаман разреза́л ему грудь жертвенным ножом и вырывал его сердце. Он видел, что должен умереть, но уже знал, что позорная смерть ему больше не грозит. Он не сам оградил себя от позора – это Сыновья и Дочери Большой Медведицы почти единодушно избавили его от стыда.

Шонка еще раз раздул костер, хотя уже давно сияло солнце.

– Татанка-Йотанка! Татанка-Йотанка уже близко! Танцуй, Хавандшита, танцуй!

Мужчины разделились на группы и образовали несколько хороводов. Один из них – в непосредственной близости от столба – возглавлял Четансапа, который неустанно пел:

– Татанка-Йотанка уже близко! Танцуй, Хавандшита, танцуй!

Молодые воины, танцуя, взяли в кольцо и костры. Теперь Шонка не мог подобраться к огню, и он постепенно догорел. Убийство было предотвращено.

Второй, более широкий круг возглавлял Чотанка. Дальше, за пределами двух кругов, танцевали подростки с поднятыми вверх ножами и пели:

– Татанка-Йотанка едет по перекату! Танцуй, Хавандшита, танцуй!

Чотанка продолжал бить в барабан.

Женщины тоже танцевали, образовав два круга на границе площади, – во главе с Унчидой и Уиноной. У женщин были свои культовые танцы, главный из которых назывался Танец Скальпов и служил для примирения духов убитых врагов. Сейчас они ритмично шагали по кругу и пели:

– Татанка-Йотанка уже близко! Танцуй, Хавандшита, танцуй!

Чотанка барабанил все более истово.

Около полудня Хавандшита упал наземь и остался неподвижно лежать, сжимая в руках жезл и нож. Никто не торопился его поднимать; все думали, что он во сне говорит с духами и надо ждать, когда духи сами его разбудят. Остальные танцующие начали сменять друг друга, как это было принято в таких случаях. Только Четансапа, Унчида и Уинона не желали прерывать танец ни на минуту.

Рогатый Камень стоял, прислонившись к столбу. Ноги его дрожали, плечи обмякли, взгляд стал стеклянным, но он не падал на землю.

Наконец снова наступил вечер.

Из прерии галопом прискакали три всадника. Взлетев на ближайший холм, они окинули взором стойбище. Снизу грянул хор:

– Татанка-Йотанка…

Один из всадников поднял руку и крикнул:

– Татанка-Йотанка пришел! Он пришел!

Четансапа увидел его первым и повторил его слова:

– Он пришел! Он пришел!

Танцующие замерли на месте. Потом разразились ликующими воплями – как во время успешно завершившегося Танца Бизонов, когда после многих часов на горизонте вдруг и в самом деле показывается стадо бизонов.

Хавандшита поднялся на ноги и обвел толпу мутным взглядом. Потом снова поднял нож и попытался пробиться к столбу, но ряды танцующих сомкнулись, и навстречу шаману снова грянул хор:

– Татанка-Йотанка! Татанка-Йотанка! Татанка-Йотанка!

Хавандшита покачнулся. Когда до него наконец дошел смысл происходящего, через реку уже переправлялась группа незнакомых воинов и вождей. За ними двигались вьючные лошади. Они тащили волокуши, груженные всем необходимым для установки большого вигвама. Среди всадников, сопровождавших вьючных лошадей, выделялся мужчина с орлиным пером на голове, величественный облик которого в сочетании с богатой одеждой говорил сам за себя.

Пение смолкло, ряды танцующих смешались. Великое событие наступило, духи услышали их заклинания. Татанка-Йотанка спешился и медленно подошел к Хавандшите.

– Там, где ты стоишь, я поставлю свой вигвам! – произнес он. – Стой на месте!

Хавандшита подчинился его приказу. Юноши, управлявшие вьючными лошадьми, отцепили волокуши, и через несколько минут Священный вигвам Татанки-Йотанки был установлен. Жерди скрестились над головой Хавандшиты, а натянутые полотнища скрыли его от глаз присутствующих.

Татанка-Йотанка подошел к позорному столбу. Два воина вылили Рогатому Камню на голову кожаное ведро холодной воды и напоили его. Он поднял голову и посмотрел верховному шаману в глаза. К ним подошли Четансапа и Старый Ворон.

– Я слышал, что вы пели, танцевали и ждали меня, – сказал Татанка-Йотанка. – Я приехал. Вы хорошо подумали, как поступить с Рогатым Камнем, сыном Маттотаупы?

– Мы хорошо подумали, – ответил Четансапа. – Сыновья Большой Медведицы хотят снова принять Рогатого Камня, сына Маттотаупы, в свои вигвамы. За три зимы и три лета он не убил ни одного дакота, зато за два лета от его руки умерли более ста золотоискателей. Рогатый Камень готов вместе с нами воевать с Длинными Ножами.

– Он признал свою вину и вину его отца Маттотаупы?

– Признал.

– Что говорит Хавандшита?

– Он вынес суровый приговор. Он решил, что сын предателя больше недостоин носить никакое другое имя и должен умереть позорной смертью. Мужчины должны оплевать его, а женщины, насмеявшись над ним, убить его. А когда мы стали обсуждать дела и поступки Рогатого Камня и признали в нем лучшего из Сыновей Большой Медведицы, Хавандшита хотел убить его жертвенным ножом.

– Хавандшита неверно истолковал волю духов. Я сегодня же ночью в своем вигваме научу его лучше понимать духов. Хау. Отведите Рогатого Камня в его вигвам. Когда солнце взойдет и зайдет второй раз, соберется совет старейшин. Я хочу послушать Сыновей Большой Медведицы и кое-что сказать им.

– Хау!

Татанка-Йотанка в сопровождении трех старых воинов с орлиными перьями на голове направился к себе.

Четансапа и Чапа Черная Кожа отвели Рогатого Камня в его родной вигвам.

Унчида и Уинона приготовили ему ложе. Рогатый Камень повалился на него, и друзья поспешили оставить его одного, потому что он совершенно обессилел, тридцать шесть часов простояв у столба, обжигаемый пламенем костров, задыхаясь от дыма.

Унчида напоила его водой и наложила на ожоги повязки с целебными травами. Он смотрел на нее и, встретившись с ней глазами – впервые со дня смерти Харпстенны, – понял, что действительно вернулся домой.

Вскоре он уснул. Голова его горела. Ему снились дурные сны. Прошлое еще раз обрушилось на него страшным камнепадом; мрачные, тяжелые видения валились на него одно за другим. Он видел пьяных мужчин – Старую Антилопу и старшего сына Старого Ворона; их рвало, и все в вигваме было перепачкано блевотой. Видел отца, некогда великого охотника, убившего серого медведя, в уборе из орлиных перьев, а потом безобразно пьяным в блокгаузе. Видел себя стоящим у столба, а Татанка-Йотанка все не приходил. Все покинули его, Рогатого Камня, оплевав его и насмеявшись над ним, и Шонка подбирался к нему, чтобы набить ему в рот земли и вырвать его сердце.

Рогатый Камень вздрогнул и проснулся. Его рука машинально потянулась к оружию, которое ему принес Четансапа. Он схватил нож. Прошло несколько минут, прежде чем он вспомнил, где он и что с ним произошло. Рядом с ним стояла Унчида. Они с Уиноной еще не ложились и слышали все, что говорил Рогатый Камень во сне, но он этого не знал.

Боясь новых видений и не желая больше засыпать, он широко раскрытыми глазами смотрел в полутьму. В глубине вигвама на одной из жердей висела шкура огромного гризли, убитого Маттотаупой. Харка – тогда еще мальчик – принимал участие в этой охоте. Рядом висел костяной лук, из которого они с Маттотаупой стреляли «в солнце».

Из Священного вигвама Татанки-Йотанки доносилось монотонное пение, похожее на заклинание.

Наступило утро. Унчида, как обычно, отвязала полотнища вигвама от колышков и завернула их наверх. Внутрь хлынул утренний свет. У реки раздавались веселые крики мальчиков. Рогатый Камень еще не чувствовал в себе сил пойти на берег, чтобы искупаться, и продолжал молча лежать на своем ложе.

Около полудня он все же поднялся и, подкрепившись тем, что приготовила ему Унчида, пошел к реке. Все смотрели ему вслед, но он казался безучастным ко всему. Откуда-то вдруг появилась большая длинноногая черная собака-волкодав и побежала за Рогатым Камнем.

– Черный волк! Волк-призрак! – раздались удивленные голоса.

На берегу Рогатый Камень встретил Четансапу и Чапу. Те удивились, что он уже на ногах. Когда Рогатый Камень собрался уходить, внимание его привлекли два мальчика – один стройный, почти худой, второй коренастый. Они ловко плавали и ныряли и еще старательней принялись демонстрировать свои умения, заметив, что за ними наблюдают взрослые. Рогатый Камень узнал их. Это были те самые младшие вожаки Молодых Собак, что смеялись над Шонкой и ликовали по поводу победы безоружного пленника над вооруженными воинами. Один из них был очень похож на Четансапу.

– Твой сын? – спросил Рогатый Камень.

– Мой сын. Он видел уже восемь зим.

Рогатый Камень улыбнулся. В первый раз за много лет. Мальчики просияли.

Вернувшись в вигвам, Рогатый Камень снова лег и до вечера проспал без сновидений. Ночью он бодрствовал. Время от времени он задавал Унчиде и Уиноне вопросы, и те спокойно и просто отвечали на них. От них он узнал, что буланый мустанг без чепрака и сивая кобыла все еще пасутся вблизи стойбища, но боятся людей, что ожерелье из медвежьих когтей и пояс из вампума ему вернули, а перья орла взял Четансапа, все, даже два старых, растрепанных.

Уинона расшивала праздничную куртку из лосиной шкуры. Ночью она закончила работу. Такую куртку мог носить только вождь. Рогатый Камень не стал спрашивать сестру, кому предназначалась куртка.

Утром, еще до рассвета, чтобы ни с кем не встречаться, он снова пошел к реке. В этот день должен был состояться совет старейшин, и он с тревогой ждал их решения. Когда он стоял у столба, в душе его царил покой, похожий на мрачную ночь. Но теперь в этот мрак пробился робкий луч надежды. Он вернулся в родной вигвам. Рядом снова были Унчида и Уинона. Он говорил со старыми друзьями. Медленно зарождалось в нем чувство, что какие-то тонкие, незримые нити постепенно связывают его с жизнью его бывшей семьи – рода Сыновей Большой Медведицы, и было бы больно снова рвать эти связи.

Перед советом старейшин навестить Рогатого Камня пришли Четансапа с Чапой. Друзья сели к очагу и закурили. С трубкой во рту Рогатый Камень чувствовал себя лучше, даже если она была набита корой красной ивы.

– Вожди и старейшины буду говорить о тебе, – сказал Четансапа. – Тебя тоже призовут на совет. Наверное, через несколько часов. У тебя есть куртка, в которой ты мог бы предстать перед ними?

– Разве это так важно – являться на совет в куртке? – ответил Рогатый Камень, выпустив струйку дыма изо рта. – Я, наверное, уже отвык от ваших правил.

Подошла Уинона и показала Четансапе готовую праздничную куртку, которую расшивала. Тот остался очень доволен ее работой. В отличие от Рогатого Камня.

– Это куртка вождя, – сказал тот. – Я не надену ее.

Ему казалось нелепым и смешным тратить слова на такие пустяки.

– Надень ее! – воскликнул Чапа. – И будь готов к тому, что мы изберем тебя вождем военного времени! Нам предстоит война с Длинными Ножами. Ты хорошо знаешь их и умеешь с ними бороться.

– Старый Ворон слагает с себя эту должность, – прибавил Четансапа и многозначительно посмотрел на друга, словно желая сказать: ты знаешь почему.

Рогатый Камень был очень взволнован и немного растерян.

– Ты всегда любил шутить, – ответил он Чапе Черной Коже, – но то, что ты сейчас сказал, похоже на насмешку. Я никогда не буду вождем, и ты знаешь это не хуже меня. Изберут Четансапу. И я не знаю никого, кому бы я подчинился охотней, чем ему, если мне вообще суждено когда-нибудь стать воином рода Сыновей Большой Медведицы!

Четансапа ушел на совет старейшин. Чапа Черная Кожа остался. Но разговор после этой маленькой размолвки не клеился. Мысли Рогатого Камня ворочались тяжело и медленно, ему еще трудно было думать, и он долго досадовал на Чапу из-за его слов о новом вожде. Чапа, в свою очередь, мучился угрызениями совести, оттого что, желая обрадовать старого друга, вместо этого его обидел. Тем временем в одном из соседних вигвамов начался совет, на котором решалась судьба Рогатого Камня. Чапа видел, что тот стал прислушиваться. Но слышны были лишь голоса говоривших, слова же сливались в невнятный поток звуков. Чапа, сидевший напротив друга у очага и украдкой наблюдавший за ним, понял, что тяжкое испытание в виде бесконечно долгого суда, двух дней и одной ночи, проведенных у столба, и разворошенного прошлого не закончились для Рогатого Камня избавлением от смерти и возвращением в родной вигвам. Его истерзанная плоть и душа, должно быть, содрогались от одной лишь мысли о перенесенных страданиях. Чапе казалось, что он теперь лучше понимает состояние друга. Он видел, что Рогатый Камень еще очень слаб и ему лучше было бы лечь и поспать. Но совет старейшин уже начался, и в эти долгие часы, когда решалась его судьба, было лишь одно достойное средство облегчить муки ожидания – беседа с другом, разговор обо всем, что волновало их обоих, что касалось жизни всего рода Сыновей Большой Медведицы и что было для них важнее, чем тяготы одной, отдельной жизни.

– Рогатый Камень, ты прожил в Черных холмах два лета и две зимы, – сказал Чапа Черная Кожа после долгого молчания. – Ты знаешь больше, чем мы. Это правда, что туда скоро отправится множество вачичун?

Своим вопросом он вырвал Рогатого Камня из каких-то глубоких раздумий. Тот вынул изо рта трубку и ответил:

– Это правда. Вачичун нашли там золото. Не в том месте, которое знал Маттотаупа и знаю я, а в другом. И это не то золото, которое можно находить в виде самородков и за которым охотятся такие разбойники и убийцы, как Рыжий Джим и его шайка, или отдельные золотоискатели. Белые люди нашли золото, спрятанное под землей и в камнях, и добывают его с помощью своих инструментов. Одному человеку это не под силу. Там должно работать много людей, которым придется постоянно жить вместе. Им понадобится много пищи и воды. Они вынуждены будут построить себе новую железную дорогу, чтобы осуществить свои планы. Если им удастся прочно там обосноваться, они перестреляют в лесах всю нашу дичь. Они отнимут у нас наши стойбища. Они вообще больше не захотят терпеть нас в горах. Поэтому они сейчас усиливают свои форты и строят новые станции для железной дороги.

– Значит, это правда… – Чапа Черная Кожа помрачнел. – Рогатый Камень, – продолжил он, помолчав, – что ты думаешь об этом? Ты провел много лет и зим среди вачичун. Ты знаешь их численность, их оружие, их инструменты. Я тоже жил среди вачичун, пока мне не исполнилось одиннадцать лет. Они сломали на моей спине не одну палку. Потом я убежал к дакота. Я жил с дакота и воевал за них. Но скажу тебе откровенно: я никогда не верил, что мы сможем помешать вачичун строить железную дорогу или отнять у нас нашу землю, если они захотят это сделать и если им поможет Великий Отец в Вашингтоне.

– Что означают твои слова?

На лице Рогатого Камня появились красные горячечные пятна.

– Я скажу тебе то, что уже не раз говорил нашим воинам, вождям и шаманам, не находя понимания. Мы не должны полагаться только на свое оружие. Мы должны кое-чему научиться.

– Чему же ты хочешь учиться?

У Рогатого Камня погасла трубка. Он выбил остатки табака в очаг. Его мысли, получив новую пищу, завертелись быстрее.

– Мы должны научиться жить на менее обширных землях, – принялся объяснять Чапа. – Мы охотимся на бизонов; вачичун их разводят. Мы ловим мустангов; вачичун их разводят. Почему бы и нам не делать то же? Мы не можем выращивать в этой бесплодной прерии, где мы сейчас живем, кукурузу, как это когда-то делали ваши предки по берегам озер и рек и на плодородной земле. Но разводить бизонов и лошадей мы можем. Почему мы не начинаем это делать, пока у нас есть время?

– Почему ты спрашиваешь об этом меня?

– Потому что, кроме меня, ты – единственный воин среди Сыновей Большой Медведицы, который хорошо знает вачичун. Все остальные предаются мечтам.

– Чапа Черная Кожа, ты думаешь, что сын предателя, человек, на чьих руках еще не высохла кровь, подходящий союзник для тебя?

– Подходящий или неподходящий – какая разница? Я все равно один. Даже Четансапа меня не понимает.

– Кто у вас вождь мирного времени?

– Хавандшита.

– Тогда оставь надежду, Чапа Черная Кожа. Хавандшита видит врага в каждом, кто посягает на его авторитет. Он никогда не одобрит твои планы.

– Ты боишься, Рогатый Камень?

В глазах Рогатого Камня сверкнула искра.

– Чего ты хочешь от меня? – резко произнес он.

– Чтобы ты отстаивал то, во что ты на самом деле веришь. Ведь ты сам говорил Четансапе еще мальчиком в снежной хижине, что мы не можем прогнать вачичун, потому что, сколько бы их ни прогоняли, они будут приходить снова и снова.

– Так пойди и скажи своим вождям и старейшинам, что Рогатый Камень не хочет брать в руки боевой топор и не верит в победу дакота! Скажи, что он был воином, но теперь, когда вачичун убили и скальпировали его отца Маттотаупу, он предпочитает разводить бизонов и мустангов! Пусть шаманы и старейшины как следует подумают, прежде чем принимать такого человека в свои вигвамы. Скажи им, что мой язык лгал, говоря: «Я готов вместе с вами воевать против Длинных Ножей!»

Чапа долго молчал, не зная, что ответить Рогатому Камню.

– Брат, я не отказываюсь от борьбы, – произнес он наконец, глядя другу в глаза. – Я понимаю. Я слишком рано возложил на тебя бремя своих собственных забот. Но пойми меня и ты. Много лет и зим я не находил никого, кто захотел бы хотя бы выслушать меня.

Рогатый Камень ходил взад-вперед по вигваму.

– Что обо всем этом думают Татанка-Йотанка и Тачунка-Витко? – спросил он через некоторое время.

– Они хотят воевать, и дальше их мысли не простираются. У них в руках договоры с вачичун о всех наших землях, от Платта на юге до Миссури на севере, и они хотят ножами и винтовками добиться соблюдения этих договоров. Вспомни, что наши верховные вожди еще никогда не бывали ни в одном городе.

Рогатый Камень остановился.

– Чапа Черная Кожа! Мальчиком я действовал против решений наших вождей и старейшин. Я расточал свою силу и ловкость. Я проливал кровь дакота. Я стал одиноким, как мустанг-призрак, нападающий на все табуны. Я шел неверным путем, ведущим к гибели. Если Сыновья Большой Медведицы снова примут меня в свои вигвамы – ты слышишь голоса вождей и старейшин, и я еще не знаю, что решат наши воины, – я буду подчиняться нашим вождям и старейшинам, я буду делать то, к чему меня призовут наши воины. Я хочу искупить свою вину. Я хочу отомстить за убийство отца, я хочу воевать с вачичун, которые собираются нарушить клятвы и договоры и лишить нас последнего прибежища. Хау, я все сказал. Но если ты хочешь убедить наших людей в том, что им нужно начинать новую жизнь и учиться тому, чего они еще не умеют, то от твоих слов будет мало проку, а мои и вовсе будут бесполезны. Начинай разводить бизонов и мустангов. Если это тебе удастся здесь, при нашем образе жизни, воины оценят это и согласятся с тобой. Ты научился разводить животных у белых людей?

– Нет, я собирал у них хлопок.

– Ты думаешь, что, если мы начнем разводить мустангов и бизонов, белые люди откажутся от своего намерения отнять у нас леса и прерии?

– Для этого нужно гораздо меньше земли, чем для охоты.

– Верно, для этого нужно гораздо меньше земли. – Рогатый Камень снова сел к очагу. – Но мужчины и женщины племени семинолов возделывали землю в той местности, которую вачичун сегодня называют Джорджия, а их прогнали с этой земли. Они бежали в болота Флориды и снова пахали и сеяли, но после семи лет жестокой борьбы Длинные Ножи подло обманули и пленили их вождя Оцеолу, а его народ опять прогнали и заперли в резервации вдали от родины. Несколько сотен семинолов пока еще скрываются в болотах. Это все, что осталось от племени. Белые люди не потерпят ни один свободный народ, чем бы он ни занимался – скотоводством или земледелием. Они предают и убивают каждого, кто не желает им покориться.

Чапа слушал, опустив голову.

– И все же нам нужно знать и уметь больше, чем мы знаем и умеем, – произнес он упрямо.

– Как я тебе уже сказал, Чапа Черная Кожа, – начинай учиться! И не думай, что я не могу тебя понять. У меня самого есть мысли, о которых никто не желает даже слышать. Я знаю, что это такое, когда твои мысли никому не нужны.

Рогатый Камень невольно коснулся пояса из вампума.

– А ты не хочешь открыть свои мысли мне?

Рогатый Камень немного помолчал.

– Хочу, Чапа Черная Кожа, – сказал он наконец. – Может быть, хоть ты не сочтешь меня за эти мысли трусом и предателем. Я хочу, чтобы воины прерии перестали убивать друг друга!

– Но мы не можем терпеть на своих землях пауни. Они перестреляют всю нашу дичь.

Рогатый Камень опустил глаза и, жестом руки показав, что считает разговор оконченным, еще раз набил трубку.

Чапа Черная Кожа ждал, не скажет ли друг еще что-нибудь, но Рогатый Камень снова погрузился в молчание.

В нескольких шагах от них продолжался совет старейшин, решавший судьбу сына Маттотаупы. Когда друзья умолкли, голоса стали более внятными. Рогатый Камень вспомнил, как он двенадцатилетним мальчиком сидел в Священном вигваме и слушал речи вождей и старейшин, решавших, виновен или невиновен его отец. Потом в который раз с горечью представил себе убитого и скальпированного отца, брошенного в реку на корм рыбам. Воспоминания жгли его. Ему нужно было чем-нибудь заняться, чтобы эти воспоминания и мысли не свели его с ума.

Чапа вскоре простился и ушел. Рогатый Камень остался сидеть с женщинами, не размыкавшими уст. Поскольку его в любую минуту могли позвать на совет, он должен был сидеть в своем вигваме. Доносившиеся голоса вождей и старейшин казались ему ножами, скребущими ему душу. Ему хотелось только одного – ясности, решения, окончательного и неизменного.

Лишь после обеда, ближе к вечеру, за ним пришел сам Четансапа и позвал его на совет.

Рогатый Камень встал. Нам нем были кожаные штаны со скальпами, вшитыми в швы, на шее тускло поблескивало ожерелье из медвежьих когтей. Куртку он надевать не стал. Он хорошо помнил, как высмеял Шонку за то, что тот явился на Великий Праздник в чересчур нарядной куртке, и не хотел сам стать посмешищем. Все, что могло унизить его и задеть его гордость, было для него таким же болезненным, как бичевание для человека с содранной кожей.

Являться на совет полуголым было не принято, но все знали, как и в каком состоянии Рогатый Камень прибыл к вигвамам Сыновей Большой Медведицы, и, поскольку он сам не принадлежал к числу членов совета, для него достойней было ничего не скрывать и не приукрашивать себя.

Четансапа хотел украдкой дать знак Уиноне, но он недооценил своего друга детства, его наблюдательность и опыт разведчика, и, заметив, что от Рогатого Камня не укрылась его уловка, он отбросил все «военные хитрости», взял расшитую Уиноной куртку, и они пошли на совет. Рогатый Камень удивился этому детскому упрямству. По его мнению, оно было не к лицу опытному воину, которого, скорее всего, уже избрали вождем военного времени и который тем не менее вел себя как женщина, решившая во что бы то ни стало надеть куртку на капризного ребенка. Рогатый Камень еще чувствовал себя неловко в обществе своих лучших старых друзей.

Они вошли в вигвам. Члены совета сидели вокруг очага в праздничной одежде, с орлиными перьями или рогами бизона на голове или длинным шлейфом из орлиных перьев за спиной. На самом почетном месте восседали Татанка-Йотанка, Хавандшита, несколько воинов, сопровождавших Татанку-Йотанку, Чотанка и Старый Ворон.

Четансапа сел рядом с Чотанкой. Рогатый Камень остался стоять.

Татанка-Йотанка встал.

– Рогатый Камень, сын Маттотаупы! – произнес он. – Сыновья Большой Медведицы и вожди дакота решили принять тебя в свои вигвамы и в число своих воинов. Ты принесешь нам скальп Рыжего Джима, как только эта подлая лиса вновь осмелится ступить на нашу землю. Много Длинных Ножей пришли на Миниа-Танка-Вакпалу и строят частокол. Мы будем держать совет, как победить их. Ты опытный воин и знаешь толк в оружии. Поэтому Тачунка-Витко попросил меня передать тебе это Священное Железо. Он сказал, что оно тебе хорошо знакомо.

Татанка-Йотанка поднял вверх двуствольную винтовку. Рогатый Камень молча принял оружие.

– Старый Ворон просил освободить его от должности вождя военного времени. Он устал. Мы исполним его желание. Четансапа предложил Сыновьям Большой Медведицы избрать вождем тебя, сына Маттотаупы. О том, как ты умеешь воевать, они знают не понаслышке. Они и на себе испытали твое боевое искусство, а потом еще раз увидели твое воинское мастерство на площади перед столбом. Мы верим тебе.

Щеки Рогатого Камня вспыхнули. На его бледном лице это было особенно заметно. Он опустил глаза, чтобы скрыть свои чувства.

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – спросил Татанка-Йотанка.

– Да.

– Говори!

Рогатый Камень долго молчал, собираясь с мыслями и подбирая слова. Он представил себе лицо Чапы Черной Кожи и почти явственно услышал его голос: «Ты боишься высказать свои мысли?» Что же с ним происходило на самом деле? Может, он и вправду боялся снова потерять все, что только что обрел, высказав мысли, которые никто не желал слышать? А может, он думал вовсе не о своих мыслях и не о том, чего ждал от него Чапа, а был заодно с этими людьми, давшими ему возможность вместе с ними воевать, мстить и убивать врагов, где бы они ни встретились? Готов ли он был посвятить свою жизнь этому и ничему другому?

Пауза затянулась.

– Как мне могут подчиняться Сын Антилопы и Шонка? – произнес наконец Рогатый Камень.

Это было совсем не то, что он хотел сказать.

– Они подчиняются решению совета и своим верховным вождям. Хау. Мы хотим, чтобы ты повел в бой наших воинов, потому что ты можешь это и потому что они хотят видеть тебя во главе наших отрядов. Лучшего пути искупить свою вину и умиротворить дух мертвых для тебя нет.

Рогатый Камень молчал.

Четансапа встал. В руках он держал убор из орлиных перьев, лежавший перед ним наготове.

– Вот, – сказал он, – мы сделали это из твоих перьев. За два прошедших года ты убил более ста золотоискателей. Шрамы на твоем теле рассказали нам, сколько раз ты был ранен и что ты принес жертву Солнцу. Посмотри на эти перья! На них отмечены твои дела и раны. – Четансапа показал зарубки на перьях и красные кисточки на концах. – Возьми эти перья! И надень куртку вождя. Отныне твое имя будет Токей Ито, идущий первым. Ты поведешь за собой наших воинов!

Токей Ито надел расшитую куртку и взял убор из орлиных перьев. Он осмотрел и пересчитал перья. Среди них были два старых пера, самых больших, но немного растрепанных, и только Токей Ито знал, что это те самые перья, доставшиеся ему, когда он был другом орла. Он обеими руками взял «корону» из орлиных перьев и надел ее на голову.

Взгляды присутствовавших красноречиво говорили о том, что все восхищены новым вождем. Его изможденное лицо являло собой странный контраст с праздничным нарядом и пышным воинским убором. Но в его движениях – даже в самых незаметных – уже вновь чувствовалась сила и уверенность. Рогатый Камень сел рядом с Четансапой, положив на колени подарок Тачунки-Витко.

После этого было произнесено еще несколько речей. Токей Ито слушал их вполуха. Он снова был среди людей, которые верили ему. Он снова был сыном, братом и другом, воином и вожаком. Он снова получил задание, великое и почетное. Оно отвечало тем умениям, которые он приобрел с детства и совершенствовал много лет, и относилось к той области, в которой ему не было равных. И все же в этой миссии, возложенной на него как на военного вождя, он видел непреодолимое препятствие – абсолютное численное превосходство вачичун. К тому же воины дакота были плохо вооружены, им не хватало патронов. Рогатый Камень был единственным среди участников совета, кто действительно знал вачичун и потому не мог не понимать невозможности победы в освободительной борьбе своего племени, которую он тем не менее был твердо намерен возглавить. Он сказал не все, что знал и думал, и потому в вигваме вновь воцарилось молчание, а в его жизнь закралась еще одна ложь. И он еще не знал, как ему преодолеть эту ложь, ведь бороться с убийцами своего отца и бледнолицыми захватчиками он был намерен любой ценой, несмотря ни на какие сомнения. Когда он думал о своем убитом и скальпированном отце, которого сожрали рыбы, он задыхался от ненависти.

Совет старейшин закончился.

Приглашение на праздничный ужин у Старого Ворона, которое получили все вожди и старейшины, вынужден был принять и Рогатый Камень. Но, исполнив долг вежливости, он поспешил покинуть пир. Он оставил «корону» из орлиных перьев и нарядную куртку в своем вигваме и отправился со своими друзьями Четансапой и Чапой Черной Кожей к холму неподалеку от табуна. Через этот холм однажды проходил маршрут тех памятных скачек, в которых Харка участвовал двенадцатилетним мальчиком.

Поднявшись на вершину холма, Рогатый Камень осмотрелся и тихо запел песню-заклинание, с помощью которой приручал буланого мустанга. Уже через час вдали показались буланый и сивая кобыла. Буланый нюхал воздух, раздувая ноздри и навострив уши. Потом радостно, как резвый жеребенок, поскакал к холму. Рогатый Камень медленно пошел ему навстречу. Буланый остановился, потом подошел ближе. Наконец он ткнулся мордой в шею своего хозяина.

Рогатый Камень вскочил на него и поехал к табуну. Его друзья удивленно-растерянно покачали головой – такого они еще не видели. Но Рогатому Камню не хотелось рассказывать им историю мустанга-призрака, а значит, и часть истории его кровной дружбы с Горным Громом. Все, что касалось его жизни в изгнании, он заключил в тайниках своей души.

Новый вождь Сыновей Большой Медведицы уже третью ночь спал в родном вигваме. Ему было жарко, и он попросил женщин и на ночь оставить полотнища вигвама поднятыми. Подголовник он отодвинул в сторону; его уже два года заменял ему черный волкодав. Эта собака стоила двух часовых. Молодой вождь завернулся в старое потертое одеяло, на котором были запечатлены подвиги его отца, положил рядом с оружием пояс из вигвама вождя семинолов Оцеолы и крепко уснул.

На рассвете он проснулся бодрым, с новыми силами. Время воспоминаний и бездеятельности прошло.

Молодой вождь провел в своем вигваме первый совет, посвященный охотничьим и военным планам. Близилась весна; предстояла охота на бизонов. На совете были назначены разведчики, которым надлежало найти бизоньи стада. Рогатому Камню и самому требовались запасы пищи для его вигвама. Маленький форт, возникший вокруг блокгауза на Найобрэре, он решил пока не трогать, потому что нападение на него было чревато большими потерями. Но строителям железной дороги он не даст покоя ни днем ни ночью. Красные Олени станут отстреливать солдат поодиночке или нападать на них, как только те рискнут вылезти из-за частокола. Им придется сидеть в своем форте, как в тюрьме, а Сыновья Большой Медведицы будут перехватывать обозы с оружием и боеприпасами.

Молодой вождь был намерен уже через несколько дней отправиться на Найобрэру и начать войну.