Северо-западней верховьев Миссури по прерии двигалась в сторону горного леса небольшая группа сиксиков. Тела их – и мужчин, и женщин – были закаленными, а выражение лиц спокойным, сосредоточенным и непроницаемым. В этом они все были похожи друг на друга, однако во взгляде, в мимике и осанке каждого из них читалась способность к самостоятельным решениям и поступкам. Каждый из них мог постоять за свою честь, а если понадобится, и за честь всего рода. Чужаку было не понять, что таится за этим непробиваемым щитом из выносливости, самообладания и осмотрительности.

Одиннадцатой в длинной череде всадников ехала Ситопанаки. Ей скоро должно было исполниться четырнадцать лет, и она считалась уже взрослой девушкой. Перед ней ехала Сойка Пересмешница, и Ситопанаки целый день видела перед собой черные волосы подруги, вышивку на плечах ее платья и заплечный мешок с младенцем, который уже понял, что кричать бесполезно и что ему не остается ничего другого, как тихо сидеть в этом выстланном мхом мешке.

В дороге все хранили молчание. Ситопанаки почти не прикасалась к поводьям: ее лошадь сама шла в общем строю. Девушка смотрела на младенца в мешке, на тщательно расчесанные на пробор волосы Пересмешницы, на копья в руках мужчин, смотрела на бескрайнюю прерию, на небо.

К вечеру они достигли цели своего путешествия. Здесь, на расстоянии дневного перехода от мест, где еще несколько лет назад они обычно проводили лето, в ближайшие недели будут стоять их вигвамы.

Ситопанаки, ее мать и бабушка, как и все женщины, тотчас же принялись устанавливать вигвам. Место для стойбища разведчики выбрали со знанием дела: рядом был лес, в котором бил хрустальный ключ, образуя полноводный ручей. В дровах, свежей воде, в ягодах и целебных травах недостатка не было. На восток и на запад от стойбища, до самых Скалистых гор, простирались луга. Воины могли охотиться в прерии на бизонов, а в лесах на медведей, оленей и лосей. Трава здесь была более сочной, чем в степи, и лошади беззаботно паслись, отдыхая и набираясь сил.

Жерди вигвама вождя были установлены и связаны друг с другом. Тяжелые полотнища из бизоньих шкур, покрывающие каркас жилища, женщины привязали к вбитым в землю кольям, так что ветер теперь был им не страшен. Ситопанаки и Сойка Пересмешница отправились в лес собирать сухие ветки для очага. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев. В лесу было прохладно и сумрачно. Девушки прошли вглубь леса, до источника, и встретили там Могучего Оленя. Он привел своего гнедого жеребца к самой сочной и питательной траве. Сойка Пересмешница заметила, что брат с сестрой хотят поговорить, и прошла немного вперед: дрова в лесу можно собирать где угодно.

Над поляной у источника еще синело вечернее небо, в котором медленно таяли розоватые облачка. Тихо мерцала вода в источнике. Где-то в прерии выли два койота. В лесу изредка потрескивали сухие ветки, на которые наступали собиравшие хворост женщины. Могучий Олень прислушался к этим звукам. Они напомнили ему другой вечер, проведенный им здесь семь лет назад.

– Пришло лето, – тихо произнес Могучий Олень. – Дни стали длиннее, чем ночи, трава скоро начнет сохнуть, и молодые бизоны подрастают… Прежде чем лето закончится, я стану воином. Шаман поговорит с духами и назначит день. А моя сестра Ситопанаки? Скоро ли она уйдет в чужой вигвам, к одному из молодых воинов?

– А мой брат? Возьмет ли он в свой вигвам одну из наших девушек, как только станет воином?

– Не сразу. Я думаю, не раньше, чем я увижу свое двадцать второе или двадцать третье лето.

– И нашей матери пока не помешает помощница в родном вигваме.

Могучий Олень улыбнулся. Ситопанаки не видела его улыбки, но услышала ее в его голосе, когда он сказал:

– Да, помощница ей не помешает. Ты ведь не любишь никого из наших воинов, верно? И Гуляющего по Ночам, сына Мудрого Змея, который день и ночь думает о тебе…

– Я еще молода и могу не торопиться. Может, я и полюблю кого-нибудь.

Верхушки деревьев закачались на ветру. Койоты умолкли, опасаясь собак. На поляне у источника, в глубине леса, было еще тихо и тепло.

– Может быть, мой брат Харка вернется к нашим вигвамам до конца лета. Он хотел пройти испытание на звание воина у нас. Если он еще жив, он непременно приедет.

– Да. Я каждое утро смотрю в прерию и каждый вечер – в сторону леса, как и ты, мой брат Могучий Олень. Но пока Харка Твердый Камень, Охотник на Бизонов, еще не приехал.

– Будем ждать.

Гнедой жеребец поднял голову. Он хотел назад в табун. Могучий Олень повел его к стойбищу.

Из-за деревьев на поляну вышла Сойка Пересмешница и снова присоединилась к Ситопанаки. Она поделилась с ней собранными дровами, и обе поспешили в стойбище, где их уже ждали.

Вигвамы стояли у восточной опушки леса. Ситопанаки и Сойка Пересмешница расстались. Каждая отправилась в свой шатер.

Дочь вождя развела огонь в очаге, который ее мать уже устроила в центре вигвама. Сухие дрова хорошо горели, громко потрескивая. Ситопанаки насадила мясо на вертел, чтобы приготовить ужин для отца. Ее мать и бабушка сидели в глубине вигвама. Там же играл и ее трехлетний брат.

Когда вождь Горящая Вода насытился, настал черед женщин и малыша. Потом пришел Могучий Олень и тоже поужинал. Он был уже не мальчик, но еще не воин. И эта неопределенность его положения проявлялась во всем.

На опушке леса послышались звуки флейты. В вигваме вождя все знали, что это сын Мудрого Змея играет для Ситопанаки песню своей любви, и мать украдкой наблюдала за девушкой. Но та лишь презрительно скривила губы и сказала:

– Мужчины должны охотиться на оленей и серых медведей, а не бродить по вечерам с флейтой.

Она легла на свое ложе и предалась мечтам, о которых могла рассказать только старшему брату.

Следующие дни в стойбище сиксиков прошли мирно и весело.

Однажды на рассвете Ситопанаки вместе с Сойкой Пересмешницей, как и каждое утро, отправилась к источнику за водой. Капли росы на траве сияли в лучах раннего солнца всеми цветами радуги. Лес еще дышал ночной свежестью и прохладой. Ситопанаки и Сойка Пересмешница наполнили водой кожаные ведра. В вигвамах все еще спали. Рядом с Ситопанаки семенил ее маленький брат, пытаясь на ходу ловить мотыльков, резвившихся на солнце.

Впереди под деревом стоял молодой крепкий мужчина и смотрел на девушек. Ситопанаки и Сойка Пересмешница сразу узнали Гуляющего по Ночам, сына Мудрого Змея. Ему было года двадцать два, он еще четыре года назад стал воином. С уст Сойки Пересмешницы уже готово было сорваться шутливое замечание, потому что этот молодой воин, и в самом деле по уши влюбленный в Ситопанаки, и дня не мог прожить, чтобы не повидать ее. Однако дочь вождя не обращала на него внимания, хотя и не пыталась избегать его.

Они прошли мимо юноши, словно тот был деревом. Ситопанаки слышала, что незадачливый ухажер пошел следом за ними. Когда подруги вышли на опушку, прерия уже была залита солнцем, в котором таяла утренняя дымка. Вдруг в стойбище переполошились собаки. Самые сильные и смелые из них даже побежали в прерию. Причину их беспокойства девушки узнали очень скоро.

По зеленой равнине к вигвамам сиксиков направлялся одинокий всадник. Сердце Ситопанаки встрепенулось и бешено заколотилось. Опустив голову и даже не простившись как следует с подругой, она почти бегом устремилась в отцовский вигвам. Сойка Пересмешница же остановилась и вперила взгляд вдаль. Гуляющий по Ночам тоже стал всматриваться в приближающегося всадника.

Тот уже был отчетливо виден. Он скакал на пегом коне, покрытом бизоньей шкурой. Узнав всадника, Гуляющий по Ночам молча повернулся и пошел прочь.

От вигвамов навстречу всаднику уже мчался на своем гнедом Могучий Олень. Тот тоже пустил коня в галоп. Наконец они поравнялись друг с другом, подняли коней на дыбы и обменялись приветствиями – жестами и радостными возгласами. Потом вместе поскакали к стойбищу и остановились перед вигвамом вождя, полог которого был открыт. Горящая Вода уже стоял перед входом. Юноши спешились, и вождь почтительно приветствовал гостя.

Сойка Пересмешница с ведром в руке следила издали за происходящим у вигвама вождя. Гуляющий по Ночам, удалившись на несколько шагов от нее, тоже остановился и наблюдал сцену приветствия. Прибывший всадник снял с себя винтовку. Судя по всему, его пригласили в вигвам. Он повел своего пегого коня в табун и прошел мимо Сойки Пересмешницы, а потом и мимо Гуляющего по Ночам. От пытливого взгляда молодой женщины не ускользнула ни одна деталь его внешности. Он был выше и мускулистей Гуляющего по Ночам. На шее у него висело ожерелье из медвежьих когтей и зубов, а в швы кожаных штанов были вшиты скальпы побежденных им врагов. Он выглядел старше двадцатидвухлетнего Гуляющего по Ночам, хотя ему не исполнилось и двадцати.

Сойка Пересмешница наконец поспешила в свой вигвам, где ее ждало много дел. Заглянув напоследок в открытый вигвам вождя, она увидела, что Ситопанаки, передав матери воду, принялась раскладывать по местам шкуры, и необычная неловкость, скованность движений подруги удивила Сойку Пересмешницу.

Вынув младенца из заплечного мешка, Сойка Пересмешница напоила его, потом сварила мясо и накормила мужа. Себе она приготовила и с аппетитом съела тетерева. В голове у нее при этом непрерывно роились мысли.

Тем временем в вигваме вождя все, казалось, светилось от радости, которую испытывал Могучий Олень, глядя на своего вернувшегося побратима. Горящая Вода улыбался. Его жена достала из своих запасов самый лакомый кусок бизоньего мяса, чтобы зажарить его на вертеле для гостя. Ситопанаки, расставляя миски, двигалась уже свободно и непринужденно.

Гость остался доволен угощением.

Когда все насытились и юноше были оказаны все знаки гостеприимства, хозяин вигвама – вождь Горящая Вода по старшинству первым взял слово.

– Харка Твердый Камень, Убивший Волка, Охотник на Бизонов, сын Маттотаупы! – молвил он. – Ты вернулся к нашим вигвамам. За те несколько лет и зим, что тебя не было с нами, ты победил много врагов и убил большого серого медведя. Нам говорят об этом твои трофеи. Ты боролся как настоящий воин. Ты уже стал воином?

Харка отвечал так же серьезно и неторопливо, как вождь:

– Я еще не стал воином. Мой нож, мои стрелы, мои пули победили много врагов, и скальпы их всегда со мной. Большой серый медведь был убит моей пулей и моим ножом. Но чтобы стать воином, недостаточно одержать победы в бою и на охоте. По обычаям племени, к которому я принадлежу, мужчина, желающий удостоиться этого звания, должен сначала удалиться от людей, побыть наедине с собой. Духи должны говорить с ним во сне и назвать ему его имя и его духа-покровителя. Будущий воин должен доказать, что может стойко переносить голод и жажду и умеет владеть собой. Возможно, Великая Тайна или Великое Солнце потребует от него особой жертвы.

– Харка Твердый Камень, Убивший Волка! Ты готов удалиться от людей, узнать свое имя и принести особую жертву, если Великой Тайне будет угодно принять ее?

– Да, я готов.

– Тогда я сегодня же, как только зайдет солнце, поговорю с нашим шаманом и спрошу его, желает ли он подвергнуть тебя, Харка Твердый Камень, и моего сына Могучего Оленя всем испытаниям, необходимым, чтобы стать воином. Жив ли еще твой отец?

– Он жив.

– Захочет ли он тоже вернуться к нам?

Кровь прилила к лицу Харки.

– Горящая Вода, – ответил он, – воин по имени Мудрый Змей и твой сын Могучий Олень, наверное, сказали тебе, почему Маттотаупа и я покинули ваши гостеприимные вигвамы. Ты спрашиваешь, захочет ли мой отец вернуться к вам. Разве белые люди не потребовали от вас или от верховных вождей сиксиков выдать нас им, потому что мой отец застрелил в Миннеаполисе этого злобного койота по имени Эллис?

– Белые люди никогда не спрашивали о твоем отце или о тебе. Минуло шесть зим и шесть лет, с тех пор как твой отец уехал. Если белые люди все это время – в пору снегов и морозов, в пору зноя и засухи, в пору зеленой травы и в пору увядания листьев – не спрашивали ни о твоем отце, ни о тебе, то, я думаю, они не станут искать вас и теперь. Я не могу один решать этот вопрос. Но как только ты станешь воином, я поскачу к нашим верховным вождям и спрошу их, думают ли они так же, как мы, и одобрят ли решение нашего совета старейшин, если те захотят принять твоего отца и тебя в наше племя.

– Шарлемань… – с трудом произнес Харка, потрясенный услышанным. – Шарлемань сказал мне, что белые люди хотят заключить меня в свою тюрьму как сына убийцы для перевоспитания.

– У белого человека по имени Шарлемань лживый язык. Мы проследили за ним, когда Мудрый Змей рассказал нам, что ты ускакал один. Было бы лучше, если бы твой отец и ты не действовали так быстро и без нашего совета! Сиксики привыкли все тщательно обдумывать! С помощью одного умного проводника белых людей, которого называют Шеф де Лу, нам удалось уличить Шарлеманя во лжи.

Харка на мгновение задумался.

– Имени Шеф де Лу я никогда не слышал, – сказал он затем уверенно.

– Возможно, в южных прериях этого человека называют иначе. Среди белых людей он носит имя Тобиас.

– Тобиас? Да, мой отец вместе с ним вывел из прерии отряд белых людей, попавших в песчаную бурю, и проводил их к реке и блокгаузу Беззубого Бена.

– Кажется, Шеф де Лу не вспоминал об этом. Он говорил, что не знает вас.

– Мой отец не назвал ему своего настоящего имени.

– Тогда все понятно. Так ты согласен, чтобы мы поступили так, как я предложил?

– Да. Если шаман позволит мне подвергнуться испытаниям на звание воина здесь и если я выдержу их; если ты, вождь Горящая Вода, получишь согласие верховных вождей сиксиков, чтобы мой отец и я были приняты в ваше племя, я вернусь к своему отцу и сообщу ему об этом. Мой отец сейчас служит разведчиком у белых людей в прерии у верховья Платта.

Горящая Вода едва заметно поджал губы. Возможно, и сам этого не замечая. Но он не произнес ни слова удивления или неодобрения. И не спросил он, удалось ли Маттотаупе отомстить Тачунке-Витко. Скорее всего, вождь сиксиков знал, что Тачунка-Витко еще жив. Но поскольку Харка не затронул эту тему, он проявил вежливость и деликатность и не стал спрашивать его об этом.

Когда беседа между вождем и его гостем на этом закончилась, слово взял Могучий Олень.

– Харка, Убивший Волка! – воскликнул он. – Ты приехал как раз вовремя. Несколько дней назад я нашел след лося. Это мощный самец, и я хочу его найти. Он живет в лесах, у тех горных склонов, где мы с тобой еще мальчиками охотились на рысей! Ты пойдешь со мной на охоту?

Харка вопросительно посмотрел на вождя.

– Тебе ничто не мешает отправиться с моим сыном на охоту, – сказал тот. – Шаман будет говорить с духами и едва ли сообщит о своем решении раньше чем через три дня.

– К этому времени мы найдем лося! – уверенно заявил Могучий Олень. – Ты пойдешь со мной, Харка, Убивший Волка?

– Да, я пойду с тобой.

– Тебе нужно копье?

– Для охоты на лося? Да.

Харка выбрал себе из запасов оружия вождя крепкое копье. Он решил взять на охоту только это копье и лук, а винтовку оставить в вигваме.

Ситопанаки с матерью уже приготовили провиант для охотников. Передавая им его, она едва заметно улыбнулась. Особенной красотой девушка не отличалась, но была стройна и хорошо сложена, тонко чувствовала, а в ее уверенных и точных движениях сквозила суровая нежность; казалось, в них есть ритм и мелодия – за это она и получила свое имя, означавшее «девушка, ноги которой поют, когда она идет».

Юноши вышли из вигвама.

– Смотри! – сказал Могучий Олень, указав на черную лохматую собаку, тащившую в зубах щенка.

Размерами и строением тела она напоминала крупного койота. Положив щенка перед входом в вигвам вождя, собака убежала и через минуту вернулась со вторым щенком. Лежа рядом со своим потомством, она доверчиво посмотрела на Могучего Оленя. Сын вождя улыбнулся.

– Это наша лучшая собака, – пояснил он Харке. – Она управится с любым волком. Надеюсь, эти двое щенков вырастут такими же сильными и отважными, как их мать. Не скучай! – обратился он к собаке. – Мы скоро вернемся с лосем! И у тебя будет много еды, и ты сможешь как следует кормить своих малышей.

Харка взял одного из щенков на руки. Собака строго смотрела на него.

– Такая собака очень пригодилась бы в прерии, когда долго едешь один.

– Так пусть же она вырастит этого щенка для тебя, Харка, Убивший Волка. А другой будет моим.

Они пошли к лошадям. Могучий Олень предложил своему побратиму выбрать для охоты хорошего мустанга, одного из тех, что принадлежали вождю. Тот охотно согласился, и через несколько минут охотники пустились в путь.

Многие вышли из своих вигвамов и проводили их взглядом. На лося, сильного, быстрого и опасного для человека зверя, обычно охотились зимой, когда он увязал в снегу, а охотники пользовались снегоступами, или во время гона, когда лося можно перехитрить, подражая его «стону» – брачному зову. Ни той ни другой возможности у Харки и Могучего Оленя сейчас не было, и потому их затея многим казалась сомнительной.

Молодые охотники пустили коней в галоп.

Около полудня они нашли след, о котором говорил Могучий Олень. Поторопив коней, охотники вскоре прискакали к бурному ручью, размывшему землю и подобравшемуся к самим скалам. Волны бежали по уступам и словно прыгали со ступеньки на ступеньку. Юноши прибыли на то место, где еще мальчиками отдыхали и купались, где неожиданно увидели лося и где ночью боролись с рысями. Сейчас им отдых не требовался, и они устроили небольшой привал просто ради удовольствия. Спешившись, подвели мустангов к ручью и освежились, подставив головы и спины под искрящиеся струи, падающие с отполированных камней. Они поневоле беззвучно рассмеялись, вспомнив свои детские приключения, связанные с этим водопадом. Могучий Олень прошел немного вдоль ручья и поймал руками двух форелей, неподвижно застывших в крохотной заводи под навесом прибрежных скал. Зажарив их на маленьком костре, они поели – не от голода, а из желания немного продлить удовольствие.

Они еще ничего не успели рассказать друг другу о том, как жили и что испытали за время разлуки. Только теперь Харка начал постепенно делиться своими впечатлениями, да и то говорил пока не о самых важных для себя мыслях и чувствах.

– Я недавно увидел мустанга… Такого скакуна я еще никогда не видел.

Могучий Олень удивленно поднял голову:

– Ты говоришь о мустанге-призраке?

– Вы знаете о нем?

– Да.

Могучий Олень пристально посмотрел на своего друга и понял, что тот одержим мыслью об этом мустанге.

– Если вы знаете о нем, значит он преодолевает огромные расстояния, потому что я видел его на юге, в нескольких днях пути отсюда, – заметил Харка.

– Возможно. Он показывается редко и всегда сразу же исчезает.

– А когда вы увидели его в первый раз?

– Прошлым летом.

– И он всегда один?

– Всегда один.

– Это странно.

– Да, это странно.

Когда форели были съедены, охотники отправились дальше и, поднявшись по склонам поросшей лесом горы, вскоре добрались до места зимнего стойбища рода сиксиков, возглавляемого Горящей Водой. Здесь они привала делать не стали, а поскакали дальше по следу лося. К вечеру они вышли к болоту, расположенному на плоскогорье. Судя по следам, они уже были близко от цели: лось находился где-то рядом. Привязав лошадей, они скрытно двинулись дальше в лучах закатного солнца. Лось пересек болото с краю; копыта тяжелого зверя глубоко отпечатались в мягкой влажной почве. Следы вели вокруг болота назад в лес. Лось не торопился, часто останавливался, чтобы погрызть ветки.

Охотники затаились и прислушались. Где-то неподалеку трещали кусты и шуршали листья. Там вполне мог быть лось.

Харка и Могучий Олень, крадучись, от дерева к дереву, бесшумно двинулись дальше.

Увидев лося, они замерли на месте. Это был огромный мощный самец, опасный, как бизон. Уложить такого лося всегда считалось особенно трудной задачей, с которой может справиться лишь группа охотников, окружив зверя. Кожа у него такая толстая и крепкая, что стрелы от нее отскакивают, а разъяренный лось без страха бросается на человека.

Юные охотники в сгущающихся сумерках обменялись условными знаками. Они так ловко подкрались к зверю, что он их даже не почуял. Задрав голову, он спокойно ел листья, срывая их прямо с дерева. Они решили убить его копьями. Но их нужно было не метнуть, а вонзить в него, вложив в удар всю силу, чтобы пробить шкуру. Лось должен был стать их общей добычей, поэтому они хотели напасть на него одновременно. Могучий Олень остался на месте, Харка же пошел в обход, проявляя при этом такую ловкость, что зверь и сейчас ничего не заметил. Когда Харка зашел с другой стороны, они, обменявшись последними знаками, одновременно вонзили в лося копья. Пораженный в сердце и в шею, зверь рухнул на землю.

Лес огласился победными воплями охотников.

Они не сразу оценили масштабы своего подвига.

– Нам повезло, что он слишком поздно нас увидел, – скромно заметил Могучий Олень, глядя на огромную тушу.

Они смущенно улыбнулись друг другу, стесняясь хвалить действия товарища.

– Одного твоего удара было бы вполне достаточно, – произнес наконец Харка.

– И твоего тоже, – возразил Могучий Олень.

– Но два копья все же надежней.

– Хорошо. Заночуем здесь, а завтра потащим эту тушу в стойбище?

Харка не возражал. Он привел лошадей, и они устроили ночлег на опушке леса. Ни голода, ни жажды они не испытывали. Харка закурил трубку. За прошедшие годы он пристрастился к курению сильнее, чем его друг.

Тем временем стемнело. Над болотом повисла бледная пелена лунного и звездного света. В лесу слышались крики сов и писк летучих мышей. Охотники выбрали место для ночлега так, чтобы на них не могли внезапно напасть ни волк, ни рысь. Спать им не хотелось. Ранние ночные часы были самым приятным временем для разговоров.

– Твой новый мустанг, этот гнедой – прекрасный скакун, – начал беседу Харка.

– Голова моего брата занята мустангами. Где твой Чалый?

– Я застрелил его.

Могучий Олень почувствовал, что сейчас не стоит докучать Харке расспросами.

– И теперь ты все время думаешь о мустанге-призраке?

– Да.

– Хорошо. Пожалуй, я могу рассказать тебе историю этого мустанга. Она известна только людям нашего рода.

– Говори!

– Все началось прошлой весной, когда нам понадобились новые, хорошие мустанги. Наши разведчики, к которым я тоже принадлежу, выследили табун мустангов, пришедший к нам на север после таяния снегов. Это были необыкновенные, сильные и красивые лошади. Мы разделились. Один отряд во главе с Мудрым Змеем пошел в лес, чтобы построить в подходящем месте загон с высоким забором из толстых бревен. Другой, в том числе и я, начал преследовать табун. Но не как охотники, а как бы играя. Когда мустанги отдыхали, паслись и играли друг с другом, мы тоже устраивали скачки и резвились на лошадях. Мустанги с любопытством смотрели на нас и постепенно привыкали к тому, что мы всегда рядом.

Осторожно, чтобы не волновать вожаков, мы сопровождали табун много дней. Наконец вместе с ним мы оказались вблизи загона. И тут мы начали незаметно теснить табун. Мустанги не считали нас своими врагами, но и не подпускали к себе слишком близко. Этим мы и воспользовались, чтобы оттеснить их в загон. Ты знаешь, как мы устраиваем такие загоны? Мы делаем широкий вход – как огромную раскрытую глотку. Этот вход сужается. Как только мустанги забегают внутрь, в широкую круглую выгородку, вход в узком месте закрывается крепкими жердями. Нам удалось направить табун в сторону загона. И мы уже присматривались к мустангам, мысленно выбирая себе скакуна. Потом вечером у костра мы делились друг с другом своими наблюдениями. Говорили мы и о вожаке и не верили, что этого жеребца кому-нибудь удастся укротить. Это был великолепный буланый конь с темной гривой и темным хвостом. Ни один жеребец не мог сравниться с ним по силе, отваге и уму. И вот наконец пришел час, когда мы приступили к охоте. Взяв табун в полукольцо, мы с криками поскакали на него, и он бросился прочь, прямо к загону. Впереди – вожак. Я вместе с другими должен был закрыть узкий проход за табуном. Привязав коня снаружи к забору, я залез в узком месте на забор, чтобы в нужный момент спрыгнуть вниз и загородить выход жердями. Это надо делать очень быстро. Мустанги влетели в «глотку»… – Могучий Олень сделал паузу. – Харка, жаль, что ты не видел того, что произошло потом. Буланый вдруг понял, что это ловушка. Он встал на дыбы там, где вход сужался, и хотел остановить табун, кусал и лягал других жеребцов. Но те, перепуганные нашими криками, не хотели ему повиноваться. Началась такая битва мустангов, какой я еще никогда в жизни не видел. Табун напирал сзади, и перед этим натиском не смог устоять даже буланый, хотя он насмерть загрыз трех жеребцов. Его тоже загнали внутрь. Я спрыгнул вниз и вместе с другими перегородил жердями выход. Мы очень обрадовались своей победе… Потом наступила ночь. Мы разожгли костры вокруг загона, сидели у огня, болтали, смеялись.

– Вы выставили часовых?

– За кого ты нас принимаешь? Конечно, мы выставили часовых. Но даже те, кому не надо было в дозор, долго не ложились спать. Мы, юноши, то и дело влезали на забор и смотрели на мустангов, искали глазами тех, которых хотели потом отловить арканом.

– И что же стало с буланым?

– У него остались лишь небольшие ссадины и царапины. Я его узнал. Он стоял посреди загона, опустив голову, и почти не двигался, в то время как другие мустанги испуганно метались из стороны в сторону. Он только косил глазом и принюхивался. У него был такой странный, такой дикий взгляд, я не встречал такого ни у одной лошади. Я видел это в свете луны. Всю ночь я не спал и все наблюдал за ним. Но он так и не сдвинулся с места. На следующий день мы не стали трогать мустангов, и они постепенно успокоились. На второй день мы решили заарканить тех, что нам были нужны, а остальных отпустить. Днем я стоял в дозоре, а в полночь крепко уснул – как обычно спят после бессонной ночи. Мы проснулись на рассвете и стали готовиться к ловле отобранных мустангов. Я осмотрел табун.

– Ты хотел поймать буланого?

– Да. Но он исчез.

– Исчез?!

– Исчез. Я не буду расписывать тебе, что я почувствовал. Ты и сам можешь это себе представить. Я расспросил часовых. Они не заметили ничего необычного. Не стану повторять тебе и слов, которые я говорил часовым; это тебе тоже понятно. Но никакие слова не помогли – буланый мустанг как сквозь землю провалился.

– Что же было дальше? Вы узнали, как ему удалось выбраться из загона?

– Когда мы отловили и стреножили отобранных мустангов, а остальных прогнали, мы внимательно осмотрели загон. Ни один мустанг не способен перепрыгнуть такой забор. Буланый не столько перепрыгнул, сколько перелез через него, как рысь. Он вернул себе свободу. Мне не оставалось ничего другого, как пройти немного по его следу. Этого жеребца теперь не поймает ни один наездник. Его теперь никто не сможет перехитрить.

– Ты думаешь, это и есть мустанг-призрак?

– Да, это он. Потом я видел его еще один раз. Какой жеребец! Но ум его помутился. Он больше не идет ни в один табун. Он думает только о той страшной минуте, когда он разгадал нашу хитрость, когда он понял, что привел свой табун в ловушку и табун перестал повиноваться ему, а он сам уже не мог повернуться и ускакать. Он вспоминает свой страшный бой со своим собственным табуном и нападает на мустангов, где бы они ему ни встретились. Табуны мустангов уже давно боятся его как огня.

– Сколько ему может быть лет?

– Три года, не больше. Для вожака он был очень молод. Наверное, он еще жеребенком был необычайно сильным и норовистым.

Харка еще раз набил трубку табаком и закурил.

– Харка, Убивший Волка!

– Что?

– Ты намерен всю ночь предаваться мечтам об этом жеребце?

– Возможно.

Охотники распределили часы ночного дежурства, и Харка первым лег спать. Могучий Олень не ошибся: его брату и в самом деле приснился буланый жеребец.

Заступив в полночь в дозор, Харка тщательно обследовал ближайшие окрестности. Никакой опасности им не грозило, но осторожность уже вошла у него в привычку. Он прополз к болоту, выбрал хороший наблюдательный пункт и осмотрел леса, долины и горы, безмолвствовавшие в мерцании звезд. Затем он бесшумно пошел по лесу, прислушиваясь к звукам и шорохам. Когда наступило утро и Могучий Олень проснулся, Харка решил еще более основательно изучить болото и добраться до его края у склона горы, где из него вытекал широкий мелкий ручей. Ночью со своего наблюдательного пункта он заметил там интересный след и хотел посмотреть на него при дневном свете.

Не дождавшись его, Могучий Олень пошел по его следу.

– Что ты там увидел, Харка, Убивший Волка? – спросил он, найдя его.

– Вот! Это был он! Два дня назад.

В болотистой почве на берегу ручья глубоко отпечатались копыта одного-единственного мустанга, приходившего на водопой. Он вставал на дыбы и лягался, хотя следов каких бы то ни было врагов нигде не было. Харка снял с ветки несколько повисших на ней волос из конской гривы.

– Покажи! – попросил Могучий Олень и, внимательно изучив волосы, вернул их Харке. – Ты прав. Это был он.

Харка спрятал волосы в карман и пошел дальше по следу, который вел на склон горы.

– Что будем делать? – спросил Могучий Олень.

– Сейчас у меня нет времени на поиски. Вернемся назад и займемся лосем. Твой отец завтра сообщит мне, какое решение принял шаман.

– Ты верно рассудил.

Охотники длинными прыжками, в одном темпе устремились вниз по склону. Им было приятно вспоминать свое первое невольное состязание несколько лет назад, когда они одновременно достигли цели. Лося они решили освежевать в стойбище с помощью женщин. Они погрузили тушу, равную по весу двум крепким мужчинам, на мустанга Харки, и тот повел коня за повод. Могучий Олень же пока ехал верхом впереди. Потом, около полудня, они поменялись ролями, перегрузив оленя на другого мустанга. Обратный путь оказался намного дольше из-за тяжелого груза. Им пришлось еще раз заночевать в лесу. К полудню следующего дня счастливые охотники добрались до стойбища.

Собаки бросились им навстречу и облаяли мертвого зверя. Мальчики вторили им радостными криками. Мужчины радовались молча. Все восхищались охотниками и их богатой добычей.

Сбросив тушу лося наземь перед вигвамом вождя, Харка и Могучий Олень сразу же принялись свежевать его широкими охотничьими ножами. Это была тяжелая мужская работа. Ситопанаки вместе с матерью резала мясо на куски, а черная собака жадно пожирала кишки. Оба щенка уже немного подросли и не казались такими беспомощными, как три дня назад.

Пришли Горящая Вода и Темный Дым и, осмотрев раны от копий на туше лося, заявили:

– Каждый из вас убил его. Он в равной мере принадлежит вам обоим.

Юные охотники решили, что Могучий Олень должен взять себе рога, а Харка Твердый Камень – шкуру. Когда Харка передал ее женщинам в вигваме вождя для выделки, мать Ситопанаки улыбнулась и сообщила ему, что семь шкур семи бизонов, шесть из которых несколько лет назад убил Маттотаупа, а одного Харка – еще мальчиком, – хорошо выделаны и ждут своего хозяина. Четыре выдублены как кожа, а две с мехом. Так Харка в одночасье стал «состоятельным» человеком. Его ложе было устлано отцовскими и его собственными трофеями. Он мог заказать себе хорошую зимнюю одежду и меховые мокасины, и у него к тому же теперь была лосиная шкура, из которой ему сошьют летнее праздничное платье.

Вечером в вигваме вождя собрались самые уважаемые люди рода, в том числе Мудрый Змей и Темный Дым. Пришел и шаман. Ужин сопровождался торжественными церемониями и закончился священной трубкой, пущенной по кругу. Только потом каждый воин закурил свою собственную трубку. Начался совет. Могучий Олень и Харка Твердый Камень, Убивший Волка, в нем не участвовали, хотя и могли слушать речи вождя, воинов и старейшин, сидя, как в детстве, поодаль. Но теперь не с женщинами, а отдельно.

Шаман поведал присутствующим, что он трижды говорил с духами. Ответ их в каждый из трех прошедших дней был один и тот же: Харка Твердый Камень, Убивший Волка, Охотник на Бизонов должен стать воином. По обычаям его родного племени ему надлежит удалиться от людей на три дня и три ночи, не есть и не пить и узнать во сне свой защитный знак и свое будущее имя. То же духи сказали и о Могучем Олене, сыне вождя Горящей Воды. Испытание должно состояться через четырнадцать дней, и, если духи будут благосклонны к юношам и объявят им во сне свою волю, те получат свои имена.

Все присутствовавшие восприняли известие шамана с удовлетворением.

– К какому роду будет принадлежать воин Харка Твердый Камень? – спросил Мудрый Змей.

– Духи выскажут свою волю и об этом, – с достоинством ответил шаман. – Возможно, уже во сне Харки Твердого Камня.

Авторитет шамана исключал любые возражения.

– Прошло уже несколько лет и зим, с тех пор как последний мужчина из наших вигвамов, по обычаю наших предков, после Танца Солнца стал воином, – продолжил сам шаман. – Великое Солнце и Великая Тайна вновь требуют от нас жертвы. Если Могучий Олень и Харка Ночное Око получат свои имена воинов, я спрошу духов, могут ли юноши принести жертву Солнцу.

Мужчины, сидевшие вокруг костра, молчали под впечатлением услышанного.

– Уже этим летом? – спросил наконец вождь Горящая Вода.

– Как только передо мной будут сидеть не просто два юноши, но два молодых воина, я узнаю это и сообщу вам, – ответил шаман.

Мужчины подождали, не прибавит ли тот еще что-нибудь к сказанному. Но он молчал, и разговор постепенно перешел на другую, менее важную, но самую распространенную тему для бесед у костра – охоту.

Харка и Могучий Олень уже не слушали: в мыслях они были далеко от вигвама вождя.

Через четырнадцать дней они станут воинами!

Уже на следующее утро весть эта облетела все вигвамы. Никто не сомневался, что оба юноши, которые шесть лет назад, прощаясь друг с другом, стали побратимами, выдержат испытание и получат свои имена воинов. Однако за этим важным, но вполне понятным решением, обрадовавшим всех, стояла Великая Тайна. Распоряжения шамана не отвечали обычаям рода. Уединение, воздержание от пищи и питья и раскрытие тайны собственной жизни было у черноногих, в отличие от других племен, не подготовкой к испытанию будущего воина, а ритуалом посвящения будущего шамана, которого с детства учили мыслить, а через мышление – властвовать над собратьями. Испытанием для воинов служил Танец Солнца. Харка же и Могучий Олень должны были подвергнуться и тому и другому испытанию и принять участие в Танце Солнца, уже будучи воинами. Из-за этого Танец Солнца приобретал особое, необычное, таинственное значение. Мужчины в вигвамах тихо обсуждали эту загадку. Только Харку и Могучего Оленя она мало заботила. Они молча готовились к испытаниям и имели твердое намерение выдержать их с честью.

Время шло, и с каждым днем все быстрее. Наконец до начала испытаний осталась одна ночь. Оба юноши поужинали и напились свежей ключевой воды. Поднявшись утром, на рассвете, они сразу же поспешили в Священный вигвам, где их уже ожидал шаман. Он вручил им по мешочку с табаком, велел покинуть стойбище на три дня и три ночи и ничего не есть и не пить в ожидании сновидений, а утром четвертого дня вернуться к вигвамам. На прощание шаман указал каждому из них место, где тот должен был находиться.

Харка и Могучий Олень вышли из Священного вигвама. Солнце поднялось из-за горизонта и залило все вокруг ярким светом. В вигвамах уже все проснулись и проводили взглядами побратимов, пешком покидавших стойбище в разных направлениях. Провожать их никто не смел, но все мысленно посылали им вслед свои добрые пожелания. Даже молодой воин Гуляющий по Ночам, сын Мудрого Змея, не смел желать Харке Твердому Камню ничего дурного, ибо шаман сообщил о своем решении, объявил волю духов, а это был закон для каждого члена их рода.

Как только Харка оставил вигвамы позади и пошел по лугам и лесам к тому холму, который ему указал шаман, на него снизошел глубокий покой; с души у него словно отвалились застарелые корки, ему стало легче двигаться, дышать. Стояло прекрасное утро. Прозрачный воздух сгущался высоко над землей и переходил в яркую синеву бесконечного неба. Ветер реял над зеленой равниной, ласкал густые травы, играл листьями и ветвями на опушках маленьких рощ; только высокие ели не чувствовали его дыхания и неподвижно стояли в солнечных лучах. Порхали мотыльки, перекликались птицы. Луговые собачки осторожно озирались и прислушивались. Тетерева нежились на солнце. Харка видел множество следов, но сегодня они его не интересовали. Его ничто не связывало. Ему не надо было идти по следу, прислушиваться, не надо было ни с кем говорить. Не надо было даже думать о том, как бы не стать жертвой хищника или врага: эту заботу взяли на себя другие, которым надлежало издалека, незаметно ограждать будущего воина от любых опасностей.

Харка Твердый Камень, Ночное Око остался наедине с самим собой и со своими мыслями.

Достигнув зеленого холма, указанного ему шаманом, он поднялся на него и сел на траву. Внизу перед ним до самого горизонта простирались манящие просторы – ложбины и возвышенности, перелески, ручьи. Вдали, пробиваясь сквозь теснины, шумела река. Сияло небо, искрящееся золотом утреннего солнца. Харка сидел лицом на восток, обхватив руками колени, его тень лежала у него за спиной. Он задумался и мысленным взором медленно окинул всю свою жизнь.

Самым ранним воспоминанием его была холодная зима и замерзшая река с прорубью. Он родился в августе, а это был лед его третьей зимы. Перед рассветом в его вигвам пришел Четан – тогда еще восьмилетний мальчик, – вырвал яростно сопротивлявшегося и брыкавшегося Харку из теплых шкур, вытащил на берег и окунул в прорубь. Харка запомнил, как у него на мгновение замерло сердце и как, немного придя в себя, он впервые в жизни поклялся отомстить. Вечером он попросил отца разбудить его перед восходом солнца, принес с его помощью глыбу льда с реки, прокрался в вигвам Четана и положил тому кусок льда на голую грудь, прямо на сердце. Четан с криком вскочил, схватил Харку и нещадно отлупил его. Но маленький мститель перенес наказание молча, не проронив ни слезинки, со своим характерным выражением гордого упрямства на лице.

Так необычно началась их дружба. Четан потом стал учителем Харки во всем, что нужно будущему охотнику и воину. Отцу оставалось лишь привить мальчику самые важные навыки. От ведуньи Унчиды и от шамана Хавандшиты подрастающий Харка узнал легенды и историю дакота. Он выучился языку знаков и рисуночному письму, а в восьмое лето его жизни, когда он уже хорошо скакал верхом, отец в первый раз взял его с собой на охоту и, пользуясь случаем, учил его внимательно наблюдать природу, все подмечать и размышлять обо всем увиденном. Единственный путь, открывавшийся для мальчика из племени Сыновей Большой Медведицы, – это путь охотника и воина. Охота была их главным занятием. Белые люди вытеснили их с плодородных и богатых дичью земель в суровые нагорные прерии с их пылевыми и снежными бурями. Здесь могли выжить только выносливые, закаленные люди. Другого способа добыть пищу, кроме опасной охоты на бизонов, не было, поэтому Сыновья Большой Медведицы постоянно враждовали с другими племенами, которым тоже приходилось жить в прериях. Охота на бизонов была таким же регулярным занятием для дакота, как для крестьян земледелие. Харка рос с сознанием того, что станет охотником и воином, а позже – вождем, как отец. Он был здоров, крепок и умен. Отец пробудил в нем честолюбие, и, когда Харка заметил, как легко дается ему первенство над сверстниками во всех состязаниях и играх, для него стала невыносимой мысль о возможном поражении. Однако Маттотаупа осторожно, но строго учил его, что мальчик должен уметь не только побежать, но и мужественно принимать поражение. Как-то раз Харка ударил своего коня, когда увидел, что проигрывает гонки, и после этого ему пришлось расстаться со скакуном. Он на всю жизнь запомнил свой стыд перед ним и горечь расставания.

Однажды, когда Харке было девять лет, он в мальчишеском задоре дерзнул тайком, в лесу, затеять с товарищами игру в шамана и священные ритуалы и при этом сам так искусно и убедительно изображал Хавандшиту, что мальчики в пылу игры пали перед ним ниц. Но тут неожиданно появился сам Хавандшита, и все получили суровое наказание от своих отцов. Харка же был наказан самим шаманом. Сейчас в своих воспоминаниях он пропустил те двенадцать дней и ночей, проведенных в Священном вигваме, рассказывать и даже вспоминать о которых Хавандшита строго-настрого запретил ему.

Зато он обстоятельно, во всех подробностях, воскресил в памяти тот год, когда Сыновья Большой Медведицы покинули Черные холмы и ушли на юг к реке Платт, потому что так и не дождались бизонов. Зловещие приключения в пещере, смерть матери, убитой Священным Железом, его первая в жизни битва с врагами, в которой он, еще мальчик, добыл ценный трофей – ружье вождя пауни. С трофеем ему пришлось расстаться: он принес его в жертву Священному вигваму. Это была не добровольная жертва, а скорее плод его упрямства – он хотел доказать отцу и самому себе, что умеет подавлять свои желания. Это было нехорошо. И он в глубине души возненавидел шамана, который потребовал от него этой жертвы и воле которого он вынужден был покориться. С той поры им овладело страстное желание добыть еще одно Священное Железо. Вскоре в стойбище появился Рыжий Джим и подарил ему и Маттотаупе по двуствольной винтовке новейшего образца.

На этой истории Харка Твердый Камень, Ночное Око задержался дольше. Он еще раз во всех деталях вспомнил, как восхищался тогда Рыжим Джимом, метким стрелком, подарившим ему грозное оружие! Этот подарок ослепил его. И он совершил вторую ошибку в жизни: сначала он принес жертву, которую не хотел приносить, а потом доверился человеку, которому не должен был верить.

Потом Рыжий Джим ночью напоил гостей вождя минивакеном – огненной водой. Сын Старого Ворона и Старая Антилопа захмелели так, что уподобились животным и валялись в бесчувствии на земле. Харка тогда впервые в жизни видел пьяных людей. Но его отец в ту ночь не пил огненную воду. Да, тогда он еще не пил бренди. Маттотаупа отослал из вигвама женщин и детей, но Харка тайком вернулся и наблюдал за происходящим в шатре. Сейчас он с удивлением вспоминал об этом – о том, как мальчиком отважился нарушить отцовский запрет! Но это обернулось пользой, потому что он сам, своими глазами видел, что отец был трезв и в полном сознании. Все время, пока Харка тайно наблюдал за отцом, речь Маттотаупы была четкой и внятной. Однако на следующее утро Хавандшита и великий шаман Татанка-Йотанка, находившийся тогда в стойбище, обвинили вождя в том, что он, поддавшись чарам белого человека, совершил предательство. Его изгнали из племени. Харка бежал из стойбища и последовал за отцом в изгнание. Это случилось семь лет назад, и с тех пор оба они скитались по свету, как бродяги. Они жили отшельниками в горах, сопровождали художника Морриса, работали в цирке и, наконец, нашли прибежище у черноногих. Но злые происки Рыжего Джима вынудили их оставить и этот приют и наняться к белым людям разведчиками.

Маттотаупа был невиновен.

Харка то и дело мысленно возвращался к этой истине: Маттотаупа невиновен. В этом никто не должен сомневаться. Рыжий Джим до сих пор не нашел золота, хотя ищет его уже семь лет. Вот неоспоримое доказательство того, что Маттотаупа ничего ему не сказал! Причиной же всех зол, обрушившихся на них потом, был неправедный приговор совета старейшин, клевета шамана, возведенная на вождя. Так думал Харка Твердый Камень. Так было и на самом деле и не могло быть иначе.

Время шло. Наступил полдень, а Харка все еще был погружен в свои воспоминания. Дали затянула дымка, прерии словно таяли в ней и сливались с горизонтом. Харка еще около часа отрешенно, уже почти бездумно смотрел в серо-голубой простор.

Вдруг вдали показался какой-то неясный силуэт, который постепенно принял очертания мустанга, жеребца… Словно мираж, сгусток дымки, неподвижно стоял он на гребне холма.

Харка подумал, не снится ли ему это. Он видел того самого буланого, что уже встречался ему, и уставился на него как зачарованный. Тот тоже неотрывно смотрел на него. Так прошло некоторое время. У Харки не было с собой ни коня, ни лассо. Но даже если бы он имел и то и другое – ему сейчас нельзя было охотиться. Буланый жеребец, казалось, знал это. Наконец он пустился рысью, легко, гордо поскакал по лугам и взбежал на холм, где сидел Харка. Тот не мог отвести взгляда от его головы, от его странно диких глаз, раздутых ноздрей. Длинный хвост жеребца развевался на ветру. Харка слышал легкий глухой стук копыт по траве. Он уже весь дрожал от возбуждения.

Буланый вновь остановился. Он бил копытом и ржал. «Какая сила!» – восторженно думал Харка. Под кожей коня играли мощные мышцы. Вот он встал на дыбы, но не бесился, как в прошлый раз. В следующий миг он уже мчался прочь бешеным галопом, словно дух прерии, которая и породила его. Наконец топот копыт стих.

Мустанг-призрак исчез.

Харка медленно вернулся к своим мыслям. Он хотел разобраться с самим собой за первые два дня. На третий день – он это знал – жажда станет настолько мучительной, что сил у него хватит лишь на смутные грезы.

Маттотаупа невиновен. Но этот мерзавец Джим все еще пытался склонить вождя-изгнанника к предательству и вырвать у него тайну горы и Большой Медведицы. Нужно во что бы то ни стало разлучить отца с Джимом. Он принял это решение еще несколько лет назад. Но сделать это становилось все труднее. А может, это теперь уже вообще невозможно? Харке стало страшно. Правильно ли он поступил, покинув отца?

Да. Он должен стать воином. Потом он снова разыщет отца. Правда, теперь, после всего, что произошло, он уже не мог представить себе, о чем будет с ним говорить.

Мысли его непрестанно кружили в голове, впивались в мозг, ранили его, рождали в нем сомнения. Чьим воином он станет? Сиксиков? А если они когда-нибудь узнают, что его отец пьяным валялся на земле на потеху белым людям?

Харка никому не рассказывал об этом, никому не мог признаться в этом позоре – ни Могучему Оленю, ни Горящей Воде, ни шаману. А если они когда-нибудь сами обо всем узнают?

Может, ему вернуться к дакота? Ему, сыну вождя, которого они до сих пор называют предателем? Сейчас, оставшись наедине с самим собой, Харка признался себе, что тоскует по родине, по своему племени, в котором он родился. Никакое гостеприимство сиксиков не могло искоренить эту тоску. Он понял, что эта тоска живет и в сердце его отца. Зачем Маттотаупа тайно пошел в вигвам Унчиды? Конечно же, не для того, чтобы встретить там Тачунку-Витко! Они оба не решались признаться друг другу в этом робком, глубоко, на самом дне души, запрятанном чувстве – сознании, что они принадлежат к Сыновьям Большой Медведицы. И именно это чувство они болезненней и горше всего оскорбили друг в друге. Маттотаупа – когда вынудил Харку заколоть собственного брата, а Харка – в момент прощания.

Что же их ждет впереди? Неужели Харка станет воином, чтобы снова служить разведчиком у белых людей? Нет. Вачичун – бледнолицые – имели все основания охотиться на Харри, чтобы линчевать его, потому что сердце его переполняла ненависть к ним. Харка вспомнил о послании, которое ему передала изувеченная семинолка вместе с поясом из вигвама вождя Оцеолы. Эта женщина умерла. Она сама захотела смерти, как только узнала, что Харка уходит из лагеря. Но она исполнила последний долг своей изуродованной, уничтоженной жизни, и этот призыв к мести теперь жил в нем – вместе с голосом вождя племени семинолов, которого изгнали с родной земли, но храбрейшие воины которого до сих пор борются с белыми врагами, укрывшись в болотах.

Солнце уже клонилось к горизонту, а Харка все еще был занят своими мыслями. Одержимый желанием найти единственно правильное решение, он не чувствовал ни голода, ни жажды. Наступил вечер. Солнце светило уже с запада, и Харка не видел его лучей; он только чувствовал их, а перед ним лежала его собственная тень. Цветные сумерки перешли в черную тьму. Загорелись звезды, луна поплыла по ночному небосклону.

Харка все сидел, вперив взгляд во тьму. Мысли его летели и летели по кругу. Он вновь и вновь ловил их, просеивал, словно через сито.

Так прошла ночь. Не сомкнуть глаз всю ночь, сутки не есть и не пить было для Харки привычным делом и не стоило особых усилий.

Второй день оказался намного тяжелей. Во рту у него пересохло. В полдень горячий воздух начал слепить его, язык присох к нёбу. У него было такое чувство, словно кровь в его жилах загустела, сердце забилось чаще. Жар в груди выжигал все изнутри. Вокруг не было ни клочка тени, ни капли росы. К вечеру у Харки заболела голова, все его тело жаждало прохлады. Ночь он провел в пограничном состоянии, между сном и бодрствованием. Он пока так и не пришел ни к какому решению. Его словно окружала высокая стена, он словно был заперт в загоне. Когда и как он угодил в эту ловушку? Как ему освободиться? Он, умный, храбрый, непобедимый, был незаметно, без всяких пут, пойман, пленен, связан, измучен обманами, клеветой, раздором с отцом. Как просто и спокойно жил Могучий Олень! Какая запутанная жизнь у него, Харки! Одолеваемый усталостью, он пожевал табаку. Это взбодрило его, пришпорило сердце, вновь погнало кровь по жилам. Перед глазами у него поплыли видения – расплывчатые образы источников, ручьев, рек. Вода! Вода! Ясность! Ясность!

Утром у Харки перед глазами плясали темные пятна. Голову пронизывала боль, а жажда стала уже почти невыносимой. До него доносился шум реки. Вода! Но эта вода была недоступна: он не смел пойти и напиться. Губы его потрескались, глаза налились кровью. Он упрямо гнал свои мысли к одной точке: что делать? Где жить? Куда бежать? Где скрыться от образов пьяного отца, насмешливой ухмылки Джима? Как избавиться от клейма сына предателя? Как забыть о том, что он собственноручно убил своего брата? Он не находил ответа.

Как его дух-покровитель может прийти к нему или назвать ему его имя, если он никак не совладает со своими мыслями? Неужели ему придется вернуться к вигвамам без имени, с позором?..

Нет. Так он не вернется. Без имени он не вернется!

Его тело горело изнутри. Раздраженные нервы вибрировали, перед глазами все расплывалось, боли становились все мучительней. Он был иссушен жаждой, изнурен, обессилен. Жажда мучила его так сильно, что он совершенно не чувствовал голода. Временами ему казалось, будто он пьет, но вожделенная влага тут же исчезала. Его мысли превратились в смутные видения. Образы стремительно сменяли друг друга, прошлое представало в них искаженным, настоящее расплывчатым, а будущее темным и зловещим.

День выдался жарким. Солнце пылало в небе, воздух казался жгучим, как в палатке-потельне. Жар, вызванный обезвоживанием, начал мутить рассудок. В голове у Харки осталась одна-единственная внятная мысль: он не хотел сдаваться. Он не желал возвращаться с позором! Но он не хотел и умереть, сдохнуть в прерии, как койот.

Он хотел… хотел… Он все еще чего-то хотел. Это было единственное, что у него осталось, – его воля. Пляска образов и видений у него перед глазами становилась все более дикой и цветной. Вода! Вода! Ясность! Ясность!

Вдруг он вспомнил о маленькой, зубчатой, диковинной раковине, которую ему подарил его друг Черная Кожа, Курчавые Волосы в родном стойбище у Конского ручья, когда им обоим было по одиннадцать лет. Харка, сам не зная зачем, взял ее с собой, тайком последовав за своим отцом в изгнание. Она была такой странной, такой твердой и острой, и, когда он прикладывал ее к уху, она тихо-тихо пела о Великой Воде. Эта раковина была с ним и сейчас. Он, как во сне, на ощупь отыскал ее и сжал пальцами.

Горячечные видения и грезы завертелись вокруг этой раковины, которая плясала у него перед глазами, как призрак, стремительно увеличиваясь в размерах. Ее пение напоминало шум подземного потока в пещере Большой Медведицы. Крохотные острые зубцы-колючки превратились в огромные рога, а сама раковина выросла до размеров каменной глыбы.

У этой глыбы были рога, как у бизона, атакующего врага. Этот образ въелся в его сознание, и он уже видел самого себя огромным и твердым как камень, а на голове у него были рога бизона – знак воинского достоинства, который имели право носить лишь прославленные вожди.

Солнце закатилось; кончился последний день его испытаний, уступив место последней ночи. Глаза его горели, даже несмотря на ночную прохладу, пересохшее нёбо пылало огнем, сердце билось сильно и с перебоями, а шум реки, из которой ему нельзя было пить, сводил его с ума. Он не мог ни спать, ни бодрствовать. Его одолевало отчаяние, оттого что он так и не нашел решение, и он в полубреду то и дело говорил себе: «Рогатый камень… Рогатый камень…»

Прошла и эта ночь.

Когда забрезжил рассвет, Харка с трудом поднялся и, качаясь от слабости, полуживой от жажды, собрав воедино всю свою волю, пошел по лугам к вигвамам.

Наконец он увидел рощу и вигвамы и, сам не зная как, из последних сил распознал вигвам шамана и устремился к нему. Когда он, входя, наклонился, у него закружилась голова, и он упал наземь.

– Кто ты? – услышал он чей-то голос.

– Рогатый Камень… – ответил он, каким-то чудом выдавив из себя эти два слова.

– Ты дакота?

Харка не ответил.

– Ты черноногий?

Харка молчал.

Смысл вопросов еще доходил до него, но сил на ответы у него уже не было. Он был человеком, это он знал. Но об этом его никто не спрашивал. Маленькую раковину он сжимал в руке. Когда шаман прикоснулся к нему, он разжал ладонь и протянул ему ее.

Он не совсем потерял сознание; он все еще что-то чувствовал и что-то слышал. Он услышал, как шаман что-то громко кричит. Значит, он вышел из вигвама. Вскоре после этого пришли люди и попытались поднять Харку, но он воспротивился этому. Подчиняясь приобретенному с раннего детства инстинкту – никому не позволять прикасаться к себе, – он отталкивал протянутые к нему руки. Словно оказавшись среди врагов, он попытался самостоятельно подняться на ноги – сначала встал на колени, потом выпрямился и, покачиваясь, вышел наружу. На мгновение застыв перед входом, он направился к вигваму вождя, стоявшему рядом со Священным вигвамом, вполз на четвереньках внутрь и нашел свое ложе.

Лежа на шкурах, он почувствовал долгожданную влагу на губах и от невыносимой жажды пришел в себя, открыл глаза и стал пить воду, которую ему протянула жена вождя. Потом вновь откинулся на шкуры. Руки его горели, пульс барабанил в виски.

В вигваме вождя он нашел внимательный уход и заботу. Когда у него появились силы сесть и осмотреться, он увидел своего брата Могучего Оленя, который тоже лежал без сил, иссушенный, выжженный изнури жаждой, которую он до сих пор не утолил, так как женщины, чтобы не навредить его здоровью, давали ему воду понемногу, с перерывами.

Только к вечеру оба молодых воина начали оживать.

– Как твое имя? – спросил Харка своего брата.

– Горный Гром. А твое?

– Рогатый Камень.

Все в стойбище радовались тому, что оба юноши успешно выдержали испытание на звание воина. Горный Гром и Рогатый Камень в ближайшие дни могли не утруждать себя выражением желаний: все их желания угадывались и удовлетворялись в мгновение ока. Их угощали всеми лакомствами, какие только были доступны в прерии. Жар у них уже спал, и тела их быстро оправились от перенесенных лишений.

То, о чем думали и что чувствовали два юных воина в те три дня одиночества, осталось для всех тайной. Известны стали лишь их имена, а шаман утвердил их духов-покровителей. Пока юноши отдыхали в вигваме, шаман готовил для них мешочки с символами: для Могучего Оленя клюв и глаза птицы – как символ Гром-Птицы, для Харки маленькую раковину – как символ Рогатого Камня. Так в новом имени Харки причудливо отразилось воспоминание о родных вигвамах и о его племени. Эти маленькие мешочки с символами их имени и духа-покровителя юные воины отныне должны были беречь и защищать еще более самоотверженно, чем собственный скальп.

Братья узнали, что три дня они провели на одинаковом отдалении от стойбища и на рассвете четвертого почти одновременно отправились назад. Харка Твердый Камень шел чуть быстрее Могучего Оленя и первым вернулся к вигвамам, но состояние его было хуже, чем у его брата.

В следующие дни над выжженной солнцем прерией и над лесами бушевал ураган. Стволы деревьев гнулись под его натиском, кроны шумели и шелестели, над землей вздымались столбы пыли. Когда ураган стих, жара отступила. Индейцы, в отличие от белых людей, не умели измерять тепло; но воздух перед ураганом немногим отличался от кипящей воды – он тоже почти «кипел». Поэтому те три дня, в которые Горный Гром и Рогатый Камень подверглись испытаниям, надолго останутся в памяти черноногих. Эти испытания оказались на редкость тяжелыми.

Как только юные воины отдохнули и набрались сил, они приняли участие в священных танцах и играх и вместе со всеми праздновали начало своей новой жизни. Вождь Горящая Вода подарил им по прекрасному коню, предоставив им самим выбрать скакунов. Рогатый Камень сразу же выбрал сивую кобылу, которая отличалась красотой и быстротой, но не пользовалась популярностью у охотников и воинов из-за своей слишком приметной масти. И те и другие предпочитали пегих мустангов. Эту кобылицу поймали в прошлом году во время Большой Охоты на мустангов и еще не успели как следует укротить. Весной она ожеребилась. Жеребенок – серый, с темной полоской на спине, темным хвостом и темной гривой – был сильным и буйным. Когда он начинал резвиться и брыкаться, маленькие дети в страхе разбегались.

Оценивая выбор своего брата, Горный Гром, который еще не привык к своему новому имени, заметил:

– Лучшей лошади для того, что ты задумал, просто не найти.

Однако им предстояла большая осенняя охота на бизонов, и Рогатый Камень пока не мог заняться осуществлением своих личных планов. Он считал своим долгом по мере сил помогать гостеприимным хозяевам, относившимся к нему как к сыну, в хозяйственных нуждах. Осенняя охота была очень важна для накопления зимних запасов пищи и других необходимых вещей. Зима с холодами и снегами длилась в этих северных землях до апреля или даже до мая, и, если запасов не хватит до весны, их ждет голод.

Братья Горный Гром и Рогатый Камень вместе ходили в разведку на поиски бизонов; Горный Гром ничуть не стыдился учиться у своего друга искусству следопыта. А когда теплыми вечерами они беседовали у костра, сиксик любил вспоминать об их первой охоте на бизонов, в которой они вместе приняли участие еще мальчиками, о том, как Маттотаупа хитростью и храбростью направил ассинибойнов на ложный след. Рогатый Камень слышал от черноногих столько лестного о своем отце, что прежний образ Маттотаупы постепенно вновь ожил в его памяти и начал вытеснять неприятные воспоминания о бывшем вожде. Здесь, у сиксиков, он, Рогатый Камень, не был сыном предателя; он был сыном воина, стрелявшего в солнце. Все черноногие хорошо помнили, как Маттотаупа, будучи у них в гостях, поразил их воображение своим беспримерным выстрелом из лука и с трехсот шагов попал точно в середину мишени с нарисованным на ней солнцем.

Охота на бизонов прошла благополучно, и добыча Харки оказалась особенно богатой. Он не только обеспечил себе беззаботную жизнь зимой, но мог делать подарки. У женщин теперь было много работы.

С Ситопанаки у него сложились ровные, дружеские отношения, похожие, скорее, на отношения между братом и сестрой. Они говорили друг с другом не чаще и не дольше, чем с другими. В присутствии Рогатого Камня Ситопанаки уже не краснела, не робела и не чувствовала себя скованной. А тому и в голову не приходило вечерами играть для нее на флейте. Однако за этими, казалось бы простыми, отношениями скрывалась сложная подоплека: речи и поступки Рогатого Камня нисколько не отличались от его чувств; что касается Ситопанаки, непринужденность и самообладание стоили ей невероятных усилий.

Гуляющий по Ночам, сын Мудрого Змея, не докучал ей больше своими ухаживаниями. Но Сойка Пересмешница часто перехватывала его взгляд, издали устремленный на Ситопанаки, и улыбалась, поражаясь этой неисцелимой и безнадежной привязанности.