Была весна. С того дня, когда Джо уехал на восток, прошло полтора года. Уже год, как было завершено строительство первой железнодорожной магистрали и между Чикаго и Сан-Франциско курсировали поезда.

На западе страны, в пустынном, поросшем травой плоскогорье мчался по рельсам поезд. Из трубы паровоза валил дым, колеса ритмично стучали, отсчитывая стыки рельсов. Кочегар с черным от копоти лицом сидел рядом с машинистом, который, зорко глядя вдаль, управлял локомотивом.

У обращенного к северу окна пассажирского вагона расположился молчаливый пассажир. У него было узкое лицо, обрамленное мягкими седыми, довольно длинными волосами. Смугловатая кожа отливала каким-то странным блеском, казалась истонченной и почти прозрачной, что свидетельствовало о перенесенных физических страданиях. Голубые глаза, осененные красивым лбом, уже несколько часов неотрывно смотрели на широкие просторы за окном. Время от времени его правая рука с тонкими пальцами шевелилась, словно рисуя в воздухе какие-то силуэты. Эта рука привлекала внимание не только изяществом, но была, кроме того, необыкновенно выразительна, как лицо мыслящего человека. Одежда путешественника была сшита из дорогой тонкой кожи, но производила такое впечатление, будто этот молчаливый джентльмен на первой же остановке выйдет из вагона и продолжит путешествие на лошади. Контраст между этим костюмом и хрупкой, даже несколько болезненной внешностью уже давно возбуждал интерес его попутчиков.

Поблизости от молчаливого пассажира разместилась семья из трех человек и еще два господина, один из которых был лет на десять-пятнадцать моложе другого. Несмотря на то что все они провели вместе уже много часов, общей беседы не получалось, и причина тому заключалась, по мнению членов упомянутого семейства, в нелюдимости двух господ – седовласого джентльмена у окна и одного из двух других пассажиров, того, что постарше. Последний был коренаст, широкоплеч и отличался здоровым цветом лица, прорезанного от носа к подбородку двумя глубокими морщинами.

Время было за полдень. Ветер за окном реял над землей, гнул траву, и прерия казалась морем, подернутым рябью. По небу плыли на запад облака.

– Па! – крикнул вдруг мальчик, сын и средоточие семейства. – Антилопы!

Вскочив, он встал к окну.

– Ма! – снова крикнул он. – Индеец! Индеец!

– «Индеец, индеец»! – передразнил его отец. – Сядь, пожалуйста, на место.

Дуглас послушно сел. Тем более что индейский всадник уже исчез из его поля зрения.

Молчаливый пассажир у окна пошевелился. Лицо его заметно оживилось, словно он мысленно заговорил сам с собой. Коренастый господин тоже как будто мгновенно оттаял под действием невидимого теплого влажного ветра. Складки у его рта пришли в движение и обозначились еще резче.

Взгляды седовласого и коренастого встретились, и оба сразу же почувствовали расположение друг к другу.

– Вам тоже довелось побывать в этом не самом безопасном уголке земли? – спросил коренастый.

– Да, было дело, – уклончиво ответил седой.

– Решили проведать знакомые места?

– Да.

– Я тоже. Эта земля – как магнит.

– Вы правы.

На этом интерес собеседников друг к другу как будто иссяк.

Зато отец мальчика счел своим долгом высказать более пространные комментарии к затронутой теме:

– Вы говорите, не самый безопасный уголок земли? Это лишь переходный период! Через пару месяцев этих краснокожих наконец приведут в чувство и погонят в резервацию. Туда им и дорога! Пора как следует объяснить этим вшивым пьяным бандитам, что такое цивилизация.

Дуглас посмотрел на коренастого. «Ну, что ты на это скажешь?» – говорил его взгляд. Но за того ответил седой.

– Свободные индейцы – не бандиты… – произнес он тихо, но уверенно. – И уж тем более не вшивые. Я нашел среди них много хороших и искренних друзей. И для успешного развития их способностей им нужна вовсе не цивилизация, а время, покой и свобода. Их судьба – это трагедия.

– Позвольте… Трагедия?.. Мы не в театре, мы делаем Америку! Вот эта железная дорога, например, была построена даже раньше назначенного срока. У нас нет лишнего времени, чтобы разбрасываться им и дарить его кому бы то ни было. Кто не способен быстро приспосабливаться к новым условиям, должен уступить место другим. Таков закон жизни.

– Такой подход к решению проблемы, мистер…

– Финли.

– …мистер Финли, может в конце концов привести к последствиям, весьма неприятным даже для тех, кто не имеет никакого отношения к этой борьбе.

– Пожалуйста, не пугайте мою жену!

– Это совсем не входило в мои намерения. – Седой пассажир откинулся на спинку сиденья. – Индейцы тоже не горят желанием досаждать вашей супруге.

Раздался свисток паровоза.

За окном простиралась пустынная бескрайняя прерия. Медленно надвигающиеся весенние сумерки приглушили краски дня. Небо и земля сливались на горизонте.

Седовласый джентльмен, судя по всему, не желал продолжать разговор.

Мать предложила Дугласу плитку шоколада, но тот отказался. Мистер Финли же взял кусок шоколада и вновь оживленно заговорил.

– Что касается меня, то я – республиканец, – с готовностью сообщил он, хотя никто его об этом не спрашивал. – Я всегда был республиканцем, железным, непоколебимым республиканцем и всегда выступал за свободу и даже за равные права для краснокожих или негров. Но здесь речь идет не о белых, черных или краснокожих, а об убийцах или о гражданах. Иными словами, о том, быть железной дороге или не быть. Ответ ясен и не требует комментариев.

– Эта земля была отдана индейцам в вечное пользование.

– Какое это имеет отношение к железной дороге?

– Обычно вопрос о строительстве железной дороги решает владелец земли.

– Мы едем по территории одного из соединенных штатов!

Седоволосый джентльмен не ответил и вновь устремил взгляд в окно.

– Па, ты помнишь цирк в Миннеаполисе? – воспользовавшись паузой вмешался Дуглас. – Там один индейский вождь тоже дерзнул на манеже произносить подобные речи!

– Да-да. И представление кончилось убийством инспектора манежа и расследованием ограбления кассы.

Седоволосый вздрогнул:

– Простите, вы не помните названия цирка и год, когда это произошло?

– Это случилось весной тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, – ответил Дуглас. – А цирк назывался «Майерс».

– Мое имя Моррис. Осенью тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, в Омахе, я стал свидетелем этого ограбления кассы. Вам известно, чем закончилось следствие?

– Арестовали некоего ковбоя по имени Джим, – сообщил мистер Финли. – Но он в ту же ночь сбежал и бесследно исчез.

– А кто и почему убил инспектора манежа?

– Индеец по имени Топ, выступавший в цирке, застрелил инспектора и тоже сбежал. Тогда из цирка сбежала вся конная группа, состоявшая из индейцев племени дакота.

– Вот как…

– Прошу извинить мое любопытство… – Миссис Финли подалась немного вперед, чтобы обратиться к седоволосому джентльмену. – Но… вы сказали, ваше имя – Моррис? Вы, случайно, не тот самый Моррис, знаменитый художник, который изображает преимущественно индейцев?

– Что касается индейцев, вы не ошиблись, мадам.

– Ну, тогда… тогда ваша симпатия к ним вполне понятна! Лицом к лицу в каждом человеке можно открыть… что-то… что-то человеческое. Я очень хорошо помню это великолепное и в то же время ужасное представление в Миннеаполисе. Вождь дакота, который потом совершил убийство, был необычным явлением, внушающим симпатию… – Мистер Финли, который отнюдь не был явлением, внушающим симпатию, недовольно покосился на жену, но та не обратила на его взгляд внимания. – В этой труппе выступал также индейский мальчик, показавший себя искуснейшим наездником…

– Да! – воскликнул Дуглас. – Он изображал сына лорда!

– Что-то с ними стало? – задумчиво произнес седоволосый художник, лицо которого приняло еще более серьезное и печальное выражение, и сделал движение рукой, словно желая стереть произнесенные им слова, слишком явно обнаружившие его чувства.

Дуглас удивленно уставился на него:

– Я даже помню, как звали этих двух индейцев, – Топ и Харри.

– Что?! – вдруг изумленно воскликнул все это время молчавший коренастый господин. – Топ и Харри?..

– Да, – довольно ответил Дуглас, почувствовав себя главным объектом внимания.

– Вы тоже знаете этих индейцев? – спросил художник.

– Да… Позвольте представиться: Браун. Джо Браун.

– Не могу не спросить: тот самый, знаменитый Джо Браун? Инженер, с самого начала работавший на строительстве этого отрезка железной дороги?

– Что инженер, это точно.

Дуглас смотрел на него во все глаза.

– Тот, что был в том самом экспедиционном отряде? Который тогда отравили?

Джо Браун загадочно улыбнулся:

– Верно. Кстати, как раз недалеко отсюда – поезд идет по тому самому перегону.

– И вы знаете Топа и Харри? – спросил художник. – Когда же вы видели их в последний раз, если это не секрет?

– Топа полтора года назад, а Харри – только что. Это был тот самый всадник, которого несколько минут назад видел Дуглас.

Поезд мчался дальше.

Когда вдали показалась промежуточная станция, был уже вечер. Дуглас стоял у окна. Поскольку железнодорожные пути описывали здесь дугу, мальчик еще издалека увидел огромные палатки, деревянные строения, штабеля тюков и бочек. В лагере, оставшемся здесь после окончания строительства и превращенного в перевалочную базу, царила деловитая суета.

Паровоз остановился на станции. Захлопали открывающиеся двери и окна. Но из поезда вышли всего три человека: Моррис, Браун и его молодой спутник, которого он называл Генри.

Поезд через несколько минут снова тронулся и, быстро уменьшаясь в размерах, превратился сначала в маленькую змейку, затем в гусеницу, ползущую по прерии, и наконец растворился в вечерних сумерках.

У Морриса, Брауна и Генри почти не было багажа. Ветер, дувший им в лицо, раздувал в лагере палатки и гнал вдоль рельсов пыль. Доносившиеся из лагеря голоса и топот копыт не нарушали, а лишь подчеркивали великую тишину этих пустынных мест.

На западе темнели очертания Скалистых гор. В небе загорались первые звезды.

– Меня должны были встречать, – сказал Моррис и, посмотрев по сторонам, первым заметил того, о ком говорил.

Это был индеец в аккуратной чистой одежде. На шее у него поблескивало драгоценное ожерелье. Глаза Морриса радостно загорелись.

– Длинное Копье! Вот мы и встретились! – воскликнул он.

– Мой бледнолицый брат Далеко Летающая Птица, Священный Жезл просил меня ждать его сегодня вечером с двумя лошадьми и двумя мулами. Я выполнил его просьбу.

– Ты ждал меня, мой верный друг! Ты уже нашел для нас пристанище?

– Да.

– Могу ли я взять с собой своих знакомых, мистера Брауна…

– Просто Джо, – прервал его Браун.

– …Джо и… кажется, Генри? Могу я взять их с собой?

– Думаю, это возможно.

Все четверо пошли в лагерь. Индеец привел их к бараку, который казался на вид более комфортабельным, чем другие, но внутри которого, как выяснилось, гулял ветер, проникавший в помещения сквозь многочисленные щели. Моррис поежился.

– Я, вообще-то, не пью, – сказал он. – Но после долгого путешествия, после воинственных речей мистера Финли и этого жуткого сквозняка, которым прерия приветствует новых обитателей барака, одного из сомнительных достижений упомянутой цивилизации, бутылка виски пришлась бы сейчас весьма кстати – как согревающее и профилактическое лекарственное средство.

Джо улыбнулся:

– Мы – за. Генри, ты согласен?

– Как всегда.

Джо и Моррис первыми отправились в салун. Длинное Копье и Генри занялись багажом. Хозяин выделил им еще одну отдельную комнату, заломив за нее грабительскую цену. Длинное Копье взял себе ключи от обеих комнат и, сказав, что останется в бараке и присмотрит за вещами, уговорил Генри присоединиться к товарищам.

Тот нашел их в салуне и сообщил им о решении Длинного Копья остаться в бараке.

– Я знал, что он не пойдет с нами, – сказал художник. – Длинное Копье не берет в рот ни капли спиртного и обходит стороной трактиры и салуны. Это его принцип. Слишком многих его собратьев погубила огненная вода.

– Он из племени сиу? – поинтересовался Джо.

– Нет, он шайенн. Я лично добился его освобождения из резервации, и с тех пор он – мой неизменный спутник.

Поскольку в этой глуши не было других развлечений, по вечерам все собирались в новом бараке-салуне. Официанты и сам хозяин сновали между столами, обслуживая клиентов. Многие уже были навеселе. Играла музыка, и танцовщица на минуту показалась на сцене, давая понять гостям, что позже намерена развлечь их своим искусством.

Художник озирался по сторонам, по привычке выбирая интересные характеры и типажи. Но то ли из-за усталости, то ли из-за убожества обстановки в сочетании с плохой музыкой, облаками табачного дыма и запахом пива все в его глазах слилось в какую-то пеструю безликую картину, на которой он не находил ни одного лица, ни одного образа, заслуживающего внимания.

Джо Браун, напротив, был радостно оживлен.

– Вы слишком долго здесь не были, – сказал он Моррису. – Поэтому на вас так удручающе действуют все эти перемены. Стряхните с себя паутину воспоминаний!

– Я много лет страдал болезнью желудка. Но вы правы, перемены слишком разительны. Когда-то в этих местах меня угощал в своем вигваме бизоньим мясом Топ, который тогда еще был вождем и носил имя Маттотаупа, и вокруг звучали флейты… А сейчас я сижу в деревянном бараке, насквозь провонявшем водкой, сам пью бренди и какой-то бездарный скрипач терзает мой слух жалким пиликаньем.

– Можно посмотреть на все это иначе, с точки зрения моего личного опыта, – ответил Джо с улыбкой, от которой его складки у рта проступили еще отчетливей. – Когда-то мои товарищи падали здесь замертво, сраженные бесшумными стрелами воинов Тачунки-Витко, сейчас я сам убиваю себя пивом и бренди, которого, пожалуй, закажу еще. Кстати, вигвамы и бизоны в этих краях существуют до сих пор. Это суровая, бесплодная земля, где нет ничего, кроме пыли, и желающих отнимать ее у индейцев пока что не слишком много. Железная дорога – всего лишь узенькая полоска цивилизации, прорезавшая эту девственную пустыню.

– Да, это я уже слышал. И хочу попытаться запечатлеть своей кистью хотя бы часть древних нравов и обычаев исконных хозяев этой земли, прежде чем они окончательно исчезнут.

– Ну что ж, это мирное и похвальное занятие… Эй! – крикнул Браун официанту, но, поскольку тот был занят, вместо него к ним подошла девушка:

– Что, тоже решил нас проведать, Джо? Бренди?

– Да, бренди. Как поживаешь, Дейзи?

– Меня все еще зовут Вики. Когда ты уже наконец запомнишь?

– Я тебе уже говорил: Вики тебе не идет. Ну так как коммерция, Дейзи?

– Как видишь, я до сих пор не разбогатела на этой коммерции. Богатеет только хозяин.

– Так до сих пор и не нашла хорошего мужчину?

– Мужчин-то хватает, а вот где взять хорошего?.. «Хороший» и «мужчина» – понятия несовместимые. Был, правда, один-единственный…

Она судорожно глотнула.

– Принеси-ка бренди! И выпей с нами! – предложил Джо.

Заказ был мгновенно выполнен. Генри уже успел раздобыть стул для Дейзи, и она села.

– Ну, рассказывай, как жизнь? – снова спросил Джо. – Что у вас здесь новенького?

Моррис, которому была неприятна эта девушка с жирной кожей и грубо накрашенным лицом, понял, что Браун и Генри хотели через нее узнать обо всем, что произошло здесь за полтора года их отсутствия. Официантка наверняка так же хорошо знала все сплетни и скандалы в лагере, как разведчик все следы на доверенном ему участке. Возможно, она к тому же была хорошим человеком, несмотря на свою жирную кожу, и для Джо, несколько лет отработавшего здесь на строительстве железной дороги, такие персонажи были привычнее, чем для него, Морриса.

Девушка опрокинула два стаканчика бренди, прежде чем ответить на второй вопрос Джо. Она, судя по всему, уже научилась пить не пьянея.

– Тэйлор Первый, которого ты знал, уехал пару месяцев назад. У нас теперь новый начальник – Тэйлор Второй, Кудрявый!

Она хихикнула.

– Что, веселый малый? – поинтересовался Генри.

– Еще какой веселый! Нам тут с ним грустить не приходится. Посмотрите потом, что стало с Длинной Лилли, подружкой Кровавого Билла!

– Ну а еще что новенького?

Она принялась уже за третий стаканчик.

– С каких это пор ты начала пить как сапожник, Дейзи?

– С тех пор как пошли поезда и мы увидели людей, которые умеют жить… А мы торчим в этой вонючей дыре и вкалываем как проклятые. Золото – вот что надо, чтобы зажить как люди! На Сакраменто уже почти все выгребли, а здесь, в Скалистых горах, говорят, еще есть чем поживиться.

– А еще какие новости?

– Новости? Новостей хватает благодаря этому Харри! Особенно плохих новостей.

– Это еще почему? Раньше же все было хорошо.

– Черт бы его побрал, этого Харри! Тэйлора Второго скоро удар хватит…

– А в чем дело?

– Если так дальше пойдет, Тэйлору крышка! Харри вместе с цыганом, говорят, помог сбежать этому белокурому анархисту, когда его хотели арестовать. Так все говорят, хотя доказать этого никто не может. Этот краснокожий мальчишка – просто сатана!

– Ему уже девятнадцать лет… – задумчиво, словно обращаясь к самому себе, произнес Моррис.

– Да, с ним не соскучишься… Как ваше имя? Моррис?

Художник кивнул и, прикрыв ладонью еще одну монету, придвинул к ней. Он вполне мог бы обойтись без подобной деликатности: Дейзи – Вики рассматривала это как законную дань, когда ей платили за ее общество. Ведь хозяин и другие официанты были не в восторге оттого, что она так долго сидит за одним столом.

– С Харри шутки плохи. Он стал настоящим головорезом. У него на штанах – скальпы! И не только черные…

Джо и Моррис переглянулись.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Дело было так. Трое из наших поссорились с ним. Обычное дело, такое часто бывает. «Краснокожая собака, грязная свинья» – или что они ему там сказали… Так вот все трое пропали. А у него на штанах – скальпы. И не только черные. Их пришивает ему эта немая образина, что живет в его вигваме. Эта девка-семинолка. Еще и радуется. Пусть меня называют Дейзи, если клок каштановых волос у него на штанах – не волосы моего Макки. Это он его убил. – Она судорожно глотнула, словно собираясь заплакать. – И теперь его все боятся. Его и его банду. А он делает что хочет. Начальника станции точно хватит удар, если так дальше пойдет…

– Какое дело начальнику до ваших личных ссор?

– Наивный ты парень! Старые добрые времена, когда здесь все только начиналось, давно прошли! Тэйлор Второй недавно сам назвал Харри лодырем и хитрой бестией, потому что тот никогда не слушает, что ему говорит начальство, а делает то, что ему самому заблагорассудится. Если, конечно, не вмешивается его отец. А это случается все реже. И вот теперь наш кудрявый Тэйлор боится, что и ему придется расстаться со своим скальпом…

Лица Джо и Морриса стали очень серьезными.

– А они сейчас в лагере, Топ и Харри?

– Откуда я знаю? Они везде – и нигде.

Народ за соседними столами зашумел, требуя официантов. К тому же Дейзи уже поняла, что больше чаевых ей пока не светит, и ушла.

Джо сделал глоток бренди.

– Значит, Харри нашел другой способ заставить себя уважать… – произнес он.

Художник посмотрел на дощатую стену, словно там висела картина, видимая лишь ему.

– Я знал его еще ребенком… В стойбище его племени. Его тогда звали Харка. Это был необыкновенный ребенок – отважный и умный, умеющий думать.

– Вы, похоже, вообще составили себе хорошее впечатление о Сыновьях Большой Медведицы?

– Самое лучшее.

Разговор оборвался, потому что грянула музыка, и первые пары пустились в пляс.

– Если я не ошибаюсь, это… Черт возьми, да это и в самом деле Кровавый Билл! – воскликнул Джо, глядя на танцующих. – А его Лилли стала еще более тощей и разбитной. Генри, ты видишь вон ту бабенку?

– Да она просто находка для карикатуриста! – захохотал тот. – А ты посмотри на Билла! Глухарь на току! Правда, глухарь подстреленный!

– Эй ты, красавчик! Заткнись! Закрой свою пасть! – угрожающе крикнул ему с соседнего стола какой-то парень, уже основательно промочивший глотку. – Билл – мой друг!

– Хорошо, хорошо, – примирительно произнес Генри.

Но парень не унимался. Он поднялся и подошел к их столу:

– Билл – мой друг! Понятно?

– Понятно, понятно. Твой друг. Садись и успокойся.

– Нет, ты понял? Мой друг! Кровавый Билл!

Он поднес к носу Генри кулак.

Джо уже держал руку на револьвере. Моррис хотел расплатиться и встать, но ни хозяин, ни официанты не показывались. Музыкант исступленно терзал струны своей многострадальной скрипки. Кровавый Билл лихо отплясывал со своей Длинной Лилли.

– И он хорошо танцует! Понял?

– Я прекрасно тебя понял, дружище. Зачем так орать? Я не глухой.

– Что ты сказал? Я ору?.. Может, я еще и гавкаю?.. Значит, я, по-твоему, собака?

– Ну что ты! Ты не собака.

– Я не собака! Запомни это! А не то…

Он замахнулся. Джо выхватил револьвер, но, прежде чем он успел выстрелить, подскочил официант, ловким движением развернул пьяного дебошира и, быстро отбуксировав его толчками и пинками к его столу, усадил на стул. Моррис жестом подозвал официанта и расплатился.

– Ну что, пошли? – предложил инженер.

– Пошли.

Они встали из-за стола и направились к выходу. У них с дороги еще осталось достаточно провианта, чтобы спокойно подкрепиться в бараке.

Ветер гонял по лагерю облака пыли, раздувал стены палаток. Кроме нескольких часовых возле тюков, бочек и лошадей, никого не было видно. Но в бараках еще повсюду горел свет. Они уже подошли к своему бараку, и Моррис стал прощаться, как вдруг Генри воскликнул:

– Вы слышите?

Все трое умолкли и прислушались. Это был быстро приближающийся топот копыт. Кто-то отчаянным галопом мчался к лагерю. И явно не ради забавы и веселья.

Вскоре показался всадник. Это был индеец. Он подлетел к маленькому крепкому деревянному строению – скорее всего, к дому начальника станции, – на скаку спрыгнул на землю, даже не сдерживая лошади, чтобы не терять ни секунды, и бегом бросился в дом.

– Что-то случилось! – сказал инженер. – Давайте подождем. Индейцы обычно докладывают быстро, без лишних слов. А потом зайдем к начальнику. Я думаю, мое имя ему знакомо. Он нам скажет, что произошло.

Однако индеец пробыл в бараке дольше, чем предполагал Джо. Его лошадь стояла неподалеку и тяжело дышала, раздувая бока. Они подошли ближе. Лошадь была взнуздана по-индейски – уздой, закрепленной на нижней челюсти, и волосяной петлей на холке. Ни седла, ни попоны на ней не было.

– Или я сошел с ума, или я узнаю этого мустанга, хоть сейчас и темно, и я не видел его много лет, – заявил Моррис.

– Я тоже его знаю, – откликнулся Генри.

– И мне он хорошо знаком… – сказал Джо. – Это Чалый, конь Харри.

Они вернулись к бараку начальника и остановились перед входом. Изнутри доносился голос, изрыгавший потоки непристойной, злобной брани.

– Я, пожалуй, войду внутрь, – сказал Джо. – Может, мне легче будет понять, что здесь происходит, чем этому желторотому барачному генералу Тэйлору Второму, которого, как стало известно из достоверного источника, скоро хватит апоплексический удар.

Джо открыл дверь. Вместе с ним в маленькое помещение, скудно освещенное керосиновой лампой, ворвался ветер. Начальник стоял у стола, с багровым лицом и набухшими на висках венами. На лбу, обрамленном волнистыми волосами, блестели капельки пота. Пальцы правой руки были сжаты в кулак, которым он в ярости колотил по столу. Напротив него, прислонившись к дощатой стене, стоял стройный молодой индеец почти двухметрового роста с обнаженным торсом. В неверном свете лампы его смуглая кожа казалась еще темней. Черные волосы, стянутые на лбу повязкой из змеиной кожи, были заплетены в две косички, ниспадавшие на плечи. На нем не было ни перьев, ни бус, никаких знаков воинского отличия или трофеев, кроме скальпов, пришитых к его кожаным штанам. За поясом торчали револьвер и кинжал.

Индеец смотрел на разгневанного начальника со спокойным любопытством естествоиспытателя, открывшего новую разновидность известной рептилии.

– Джо Браун, инженер, – представился Джо и одновременно взглянул на индейца, давая ему понять, что узнал его.

Начальник станции умолк на полуслове, забыв даже закрыть рот.

– Как вы сюда попали?

– Через дверь, с вашего позволения или без оного.

– Никакого позволения я вам не давал и не собираюсь давать! Что это еще за новая мода? Каждый корчит из себя начальника! Мы здесь не в конгрессе, а в прерии, на железной дороге «Юнион Пасифик»! Это же надо – остановить поезд!.. Да вы что там, все спятили, что ли? Садись на коня, болван краснокожий, и скачи обратно. И чтобы поезд немедленно отправился дальше!

– Я не поскачу обратно.

– Ну и черт с тобой! Я пошлю другого! А ты убирайся к дьяволу!

Начальник вытер пот со лба и уже хотел покинуть помещение, но индеец преградил ему дорогу:

– Будет лучше, если белый человек…

– Белый человек без тебя знает, что ему лучше! Ты что себе вообразил, щенок? Кто здесь начальник, ты или я?

– Сегодня ночью, по-видимому, я, – невозмутимо, насмешливым тоном ответил индеец, от чего начальник пришел в еще большую ярость.

– Прочь с дороги, каналья краснокожая! Я тебе покажу, как задерживать начальника и самовольно останавливать поезд!

Джо встал между ними:

– Спокойно, господа! – Он обернулся к индейцу. – Харри, ты же меня знаешь. Скажи, ты и вправду остановил поезд? Зачем?

– Мой отец встал на рельсы с факелами и остановил поезд, потому что впереди – дакота и бизоны. Если поезд въедет в стадо, он будет блокирован как минимум до утра. Лучше ему сразу остановиться.

– Бред! – простонал начальник станции. – Бизоны останавливают поезд! Это неслыханно! Кому рассказать – не поверят!

Джо прервал его причитания нетерпеливым жестом:

– Остановить поезд в этих условиях было верным решением. Вы, наверное, еще ни разу не видели бизонье стадо! Харри, где дакота?

– Идут на лагерь.

– С какой стороны.

– Со всех сторон.

– Твой отец остался у поезда, чтобы там все было в порядке?

– Хау.

Инженер повернулся к начальнику станции:

– Я временно беру на себя руководство лагерем и всю ответственность. Я Джо Браун! Надеюсь, это имя вам знакомо. Немедленно объявите всеобщую тревогу!

Харри махнул рукой.

– В чем дело? – раздраженно спросил Джо.

– Еще есть время для военной хитрости.

Джо заколебался:

– Говори быстрей!

– Пусть музыка играет и девушки танцуют. Возьмите только лучших стрелков. Если мы подольше будем вести себя так, как будто ничего не подозреваем, дакота нападут на барак, в котором мужчины напиваются пьяными, и мы сможем их схватить. Это лучше, чем если бы они нас окружили и обстреляли со всех сторон из темноты. Когда дакота ворвутся в лагерь, мы окружим их, как они сейчас хотят окружить нас. Так мы быстрее с ними управимся и, если понадобится, сможем послать людей к поезду.

– Здесь есть люди, на которых мы можем положиться во время этой заварушки?

– Хау. Не много, но есть.

– Ты их соберешь?

– Хау.

– Тогда я пойду в салун, где нам придется принять главный бой. Согласен? Там и встретимся, если нам хватит времени.

– Хау.

– А я? – вскричал начальник станции. – А я, Браун? У вас есть опыт работы в этих краях! Что мне делать?

– Задуть свою керосиновую лампу, сидеть в темноте наготове с несколькими крепкими парнями, которых вам пришлет Харри, и ждать.

– Надо быть готовыми к огненным стрелам, – сказал Харри.

– Значит, надо наполнить бочки водой. В крайнем случае пойдет и пиво…

Начальник станции бессильно опустился на стул и проверил, заряжен ли его револьвер.

Джо и Харри покинули барак. Перед дверью их ждали художник и Генри. Джо коротко ввел их в курс дела. Харри, с нескрываемым нетерпением ждавший окончания разговора, хотел сразу же уйти, но, услышав ответ художника на слова Джо, остановился.

– У меня есть тотемный знак одного великого дакотского вождя, под защитой которого я таким образом нахожусь, – сказал художник. – Может, пока не пролилась кровь, попробовать вступить в переговоры?

Харри заинтересовала эта неожиданная мысль, но Джо резко оборвал его:

– Харри, тебя не спрашивают! К тому же вступать в переговоры уже поздно. Где-то поблизости находится огромное стадо бизонов. Дакота наверняка несутся на нас, боясь, что мы опять перестреляем их бизонов. Может, с ними и удастся договориться, если мы победим. Может, они наконец поймут, что нам не нужны их бизоны, и оставят эту железную дорогу в покое!

– Я с Длинным Копьем пойду к колодцу, – заявил художник. – Мы будем наготове, чтобы черпать воду. Я не буду стрелять в дакота. Мне не позволяют это мои дружественные отношения с ними.

– Делайте что хотите, – раздраженно ответил Джо. – Я, во всяком случае, позабочусь о том, чтобы все наши люди получили оружие. В том числе и те, что сейчас в салуне. И чтобы все узнали, кому они должны подчиняться.

Он дал знак Харри выполнять то, о чем они условились, и индеец исчез в темноте.

Весть о предстоящем сражении промчалась по лагерю, как лесной пожар. Не обошлось без лихорадочной суеты и беготни. Джо не смог уговорить скрипача в таких необычных условиях играть как ни в чем не бывало. Пришлось призвать на помощь Харри. Тот прислал в салун скрипача-цыгана, который в свое время подрался с Кровавым Биллом из-за кошелька Маттотаупы. Бывшие враги мрачно посмотрели друг на друга, но, когда скрипка заиграла, Билл все же нашел в себе силы продолжить танец с Длинной Лилли и тем самым вовлечь в судорожное веселье еще четыре пары. Хозяин, бледный как смерть, обливаясь потом от страха, едва успевал наливать бренди и получать плату. Он долго перетаскивал из угла в угол кассу в поисках наиболее безопасного места и в конце концов вернул ее на стойку. Бренди прибавил храбрости уже и без того пьяным гостям, и они горланили еще громче, проклиная «краснокожих собак» и предлагая для них новые, все более кровавые кары.

Тем временем у колодцев кипела работа: множество бочек были наполнены водой.

Джо и Харри снова встретились у салуна. Харри собрал всех своих людей. Среди двадцати храбрецов был один официант, опытный боец, и старый траппер, с которым Харка несколько лет назад после большой бизоньей охоты вел переговоры о распределении добычи.

– Мало, – сказал Джо. – А сколько дакота идет на нас?

– От ста до ста пятидесяти человек, – тихо ответил Харка. – Я хочу применить одну хитрую уловку. У меня есть воинский свисток, какими пользуются вожди дакота, чтобы давать сигнал атаки или отступления. Я сейчас незаметно уйду из лагеря. Ночью дакота не смогут отличить меня от своих воинов. Я собью их с толку, подав раньше времени сигнал атаки, а потом, в разгар боя, – отступления.

– Рискованно… – с сомнением произнес Джо. – Правда, ты рискуешь только своей жизнью – нам это вряд ли повредит. Ладно, действуй!

Харка мгновенно исчез в темноте.

У одного из колодцев, неподалеку от салуна, сидели Моррис, Генри, Длинное Копье и еще три человека. Они затаились в тени, так что на них не падал ни лунный свет, ни отблески огней из окон. Они напряженно вглядывались и вслушивались в темноту, но им мешали пиликанье скрипки и хриплые крики Кровавого Билла и его длинной подружки.

– Они уже близко! – сообщил Моррису Длинное Копье, обладавший самым острым зрением и самым чутким слухом из всех наблюдавших. – Я чувствую это.

Нервы у всех были напряжены до предела. Вдруг послышалось зловещее жужжание, и в следующий миг в крышу салуна вонзились первые горящие стрелы.

В ту же секунду с северной стороны лагеря послышался пронзительный свисток, и вслед за тем боевой клич дакота:

– Хи-йип-йип-йип-хи-йааа!

Вслед за ним со всех сторон грянул многоголосый хор:

– Хи-йип-йип-йип-хи-йааа!

Музыка оборвалась, крики Билла и Лилли смолкли. Генри и трое незнакомых ему мужчин вскинули ружья и винтовки. Судя по всему, главный удар дакота решили нанести с севера. Группа всадников-призраков промчалась сквозь тьму. Индейцы уже ворвались в лагерь и устремились к салуну. Впереди маленького отряда скакал, по-видимому, их предводитель. Генри и трое стрелков у колодца выстрелили. Предводитель индейцев упал на землю и перевернулся. За ним рухнули с коней еще двое.

– Первый был Харка, – сообщил Моррису Длинное Копье.

– Они застрелили его!.. – в отчаянии воскликнул художник.

Но шайенн успел заметить, как Харка снова вскочил на коня и, опередив других всадников, первым достиг салуна. Дакота пробежали мимо колодца, не обратив никакого внимания на сидевших рядом с ним стрелков, и ворвались следом за юным разведчиком внутрь барака. Там опять раздался пронзительный сигнальный свисток. Потом послышался ужасный грохот, – казалось, стены барака вот-вот обрушатся. Крыша загорелась.

– Тушить! – крикнул Генри.

Он хотел подкатить к бараку бочку с водой, но у колодца появился индеец с томагавком в руке и соколиными перьями на затылке. Генри получил удар томагавком и упал на землю.

Моррис, увидев занесенный над его головой топорик, крикнул:

– Священный Жезл! Я – Священный Жезл! Не убивай своего белого брата, Тачунка-Витко!

Индеец метнул томагавк в затылок убегавшему стрелку и побежал дальше. Два воина, бывшие с ним, захватили с собой валявшиеся у колодца ружья.

В салуне, где уже кипел рукопашный бой, находился и Джо. Он видел, как враги хлынули внутрь, словно прорвавшая плотину река, видел и Харку, который прибежал во главе этого отряда и в котором теперь, в ярком свете, нападавшие не могли не узнать врага: он был единственным индейцем без боевой раскраски. Харка резко повернулся и сразил ножом ближайшего к нему воина.

– Койот и предатель! – закричали остальные и попытались схватить Харку.

Но на них набросились белые, и, поскольку большинство индейцев не имели огнестрельного оружия, а луки и стрелы в ближнем бою применить не могли, их быстро оттеснили в угол. Ножи и дубинки им тоже не помогли. Лампы через несколько секунд были разбиты, и барак погрузился во тьму, что индейцам было на руку. С потолка внутрь начали падать горящие доски, и сумятица достигла своего предела.

Снаружи раздался свисток – сигнал отступления. Джо не знал, настоящий это был сигнал или Харка продолжал свою опасную игру. Удалось ли ему вообще выбраться из барака? Может, через крышу? Индейцы, услышав сигнал, стали биться с удвоенной силой, чтобы вырваться на свободу. Но у двери их встретили и оттеснили обратно новые враги – двадцать надежных бойцов Харки. Дощатая стена не выдержала напора, и часть горящей крыши обрушилась на сражающихся.

Моррис, наблюдавший за происходящим от колодца, понял, что тушить барак посреди этих стреляющих, кричащих, убивающих друг друга, обезумевших людей нет никакого смысла. Длинное Копье был того же мнения. Они склонились над Генри, который был еще жив. Удар томагавка пришелся плашмя.

Поскольку вокруг свистели пули, Моррису и Длинному Копью пришлось броситься на землю. Они слышали мощный голос Джо, перекрывавший рев битвы, и еще один, властный голос, кричавший что-то на языке дакота.

– Это Тачунка-Витко! – крикнул Длинное Копье Моррису в ухо. – Ему нужен Харка, живой или мертвый! Он вызывает его на поединок и приказывает своим воинам убить его или взять в плен. Тогда они уйдут. Их план нападения провалился.

Никто больше не пользовался сигнальными свистками: дакота разгадали хитрость противника, жертвой которой они стали.

Тем временем в качестве оружия в ход пошли уже и горящие доски. Пламя постепенно гасло. Джо погнал своих людей в атаку. Тачунка-Витко дал приказ отступать.

Сражающиеся разбились на отдельные маленькие группы. Тяжело дыша от усталости и возбуждения, они все же находили в себе силы на проклятия и угрозы. Все еще трещали выстрелы, поэтому Моррис и Длинное Копье по-прежнему лежали на земле. Последний, правда, попытался вскочить на ноги, но художник удержал его со словами:

– Не надо! Мы не участвовали в битве, и сейчас, в последний момент, тем более не стоит проливать кровь!

Крики и шум борьбы медленно отдалялись от лагеря. Индейцам, судя по всему, удалось оторваться от своих преследователей. Наконец все стихло. Моррис с облегчением вздохнул. Он ненавидел убийство.

У колодца показался Джо и стал жадно пить воду. Он был перепачкан кровью, то ли своей, то ли вражеской.

– Что с Генри? – спросил он.

– Удар по голове томагавком. Но он жив.

Джо в изнеможении опустился на землю, но уже через несколько секунд вскочил, чтобы собрать людей и выставить часовых. Небольшой отряд всадников надо было послать к поезду, которому, вероятно, тоже грозила опасность. В эту экспедицию вызвались отправиться главным образом люди из отряда Харки.

– Кто-нибудь видел Харку? – спросил Джо, вернувшись к колодцу.

– В самом начале…

– Я имею в виду сейчас!

– Нет.

– Где же он может пропадать? Среди убитых его нет!

– Может, его взяли в плен?

– Он бы не сдался. Он прекрасно знает, что ему грозит, если он попадет к ним в руки.

Джо опять ушел. Моррис и Длинное Копье слышали, как ускакал отряд всадников, посланных к поезду.

Бежавшие враги вполне могли затаиться где-нибудь в темноте, поэтому большинство обитателей лагеря вели себя осторожно и старались не покидать укрытия. Моррис же и Длинное Копье принялись по мере сил помогать раненым, которые стонали и кричали от боли. Однако возможности их были ограниченны: в полуразрушенном бараке начальника станции, где хранился перевязочный материал, все было перевернуто вверх дном. Тэйлор Второй в изнеможении сидел на одной из уцелевших ступенек крыльца и водил рукой по своему уцелевшему кудрявому скальпу.

Чтобы поспеть ко всем пострадавшим и оказать им первую помощь, Моррису и Длинному Копью пришлось действовать врозь. Лампы в бараках и палатках были разбиты, огонь пожарищ тоже потух. Лагерь погрузился во мрак. Глазам приходилось долго привыкать к темноте, чтобы что-то различать в скудном мерцании звезд. Моррис и Длинное Копье на некоторое время потеряли друг друга из виду и только перекликались.

С одним раненым, которому Моррис хотел помочь, вышла странная история. Среди развалин барака художник обнаружил несколько мертвецов: двоих белых – мужчину и женщину – и четырех индейцев. Поблизости от убитых дакота лежал еще один индеец, он был ранен и тщетно пытался подняться на ноги. Моррис хотел помочь ему, но не знал языка дакота, и тот оказал ему яростное сопротивление. После нескольких неудачных попыток, сопряженных с определенным риском для его собственной жизни, художник выбрался из тлеющих обломков. При этом навстречу ему попалась какая-то зловещая фигура – не то человек, не то зверь. Моррис в ужасе отпрянул назад, увидев перед собой жуткую личину. Через несколько шагов он, не веря своим глазам и решив, что ему привиделся призрак, оглянулся. Загадочное существо помогло раненому индейцу встать на ноги. Потом к ним подскочил еще один индеец, судя по всему целый и невредимый, и через мгновение они вместе с раненым растворились в темноте.

Моррис позвал Длинное Копье, и когда они вместе осмотрели развалины, там уже не было не только раненого, но и тех четверых убитых дакота.

– Может, кто-нибудь из лагеря помогает дакота забрать своих раненых и убитых… – рассуждал вслух шайенн. – Странно. Хотя почему бы и нет? Я думаю, будет лучше, если завтра здесь не окажется пленных. Иначе их просто разорвут на куски.

Моррис и Длинное Копье теперь уже вместе продолжили свою работу в качестве санитаров. Прошло не так много времени, когда оба они вдруг навострили уши. До них донесся нарастающий мощный, зловещий гул.

– Бизоны! – крикнул Длинное Копье. – Бизоны!

Кто-то завизжал как безумный.

Длинное Копье поискал лошадей. Свою собственную и лошадь художника он не нашел и, схватив за поводья двух других лошадей, подвел их к Моррису:

– Если бизоны придут сюда, без лошадей мы пропали.

– Боже, спаси и сохрани! Неужели бизоны… Но мы же не можем оставить здесь Генри!

Гул не ослабевал. Казалось, земля дрожит уже целую вечность. Однако бизоны устремились в другую сторону, минуя лагерь.

– Кто-то их гонит, – сказал Длинное Копье. – Иначе они не мчались бы как бешеные посреди ночи.

– Может, дакота решили хоть как-то компенсировать свои потери охотничьими трофеями. Стадо такое огромное, а мы им теперь уже не можем составить конкуренцию. По крайней мере этого Тачунка-Витко сумел добиться.

Когда наконец забрезжил рассвет, люди в лагере готовы были кричать от радости, потому что только теперь почувствовали себя в безопасности. Вражеские стрелы пока им больше не грозили.

Но при дневном свете они увидели и масштабы разрушений и потерь. Убитых сносили в одно место. Раненые стонали и просили воды и помощи.

Бледный, уставший Моррис помогал всем, кому еще можно было помочь. Длинная Лилли завершила свой жизненный путь. Ее обуглившийся труп лежал на почерневших досках, оставшихся от танцевальной площадки. Сидевший рядом с ней Билл бормотал проклятия. Он только что не очень удачно обмотал свою раненую руку шейным платком и теперь снова разматывал его. Моррис вызвался перевязать рану.

– Ну, ничего, я до него еще доберусь, до этого Харри, до этой подлой твари! – пробормотал Билл, протягивая Моррису руку. – Он у меня пожалеет, что родился на свет божий!

– Харри, наоборот, сам вовремя предупредил нас об опасности, – возразил художник.

– Что? Да это он их и привел сюда! Он ими командовал! Да еще как!

– Нет-нет, Билл, он, рискуя жизнью, заманил их в ловушку!

– Хороша ловушка! Вот, посмотри! – Он показал на труп Лилли. – Она сгорела в этой ловушке! Но ничего, я знаю, что делать!

– Ради бога, Билл! Поговори сначала с Джо!

– Да что мне твой Джо! Не успел появиться – и уже командует! Да он всегда приносил одни несчастья! Тогда – эта отравленная река, теперь – нападение краснокожих собак!

Моррис решил, что разумнее будет прекратить эту дискуссию. После такой кровавой ночи у многих отказали нервы, и по лагерю бродили самые нелепые слухи, которые не улягутся, пока все не придут в себя. Он перевязал Биллу руку его платком и ушел.

Ветер реял над землей, и трава напоминала волнующееся море. В воздухе все еще летали песок и пепел. Тэйлор Второй с несколькими служащими стоял у железной дороги и смотрел на запад в ожидании вестей о поезде. Джо в лагере не было. Он ускакал вместе с отрядом, отправленным к поезду.

Моррис и Длинное Копье собрали свои вещи, вернее, то, что уцелело. Лошадей они лишились: те либо ускакали в прерию, либо их угнали дакота. Мулы, к счастью, остались при них.

Пока в лагере происходили все эти события, пассажиры и персонал поезда тоже пережили немало неприятных минут.

После того как Моррис, Джо и Генри вышли на станции из вагона, семья Финли еще удобнее расположилась на освободившихся местах. Дуглас снова стоял у окна, теперь уже с аппетитом уплетая шоколад, и под впечатлением разговора с Джо и Моррисом представлял себе самые немыслимые приключения, из которых он, разумеется, вышел с честью победителем всех врагов и спасителем своей семьи и всех остальных пассажиров.

Стемнело, над прерией заблестели звезды. Мистер Финли храпел в своем углу.

Вдруг вагон дернулся, и поезд остановился.

– Что такое? – воскликнула миссис Финли. – Неужели опять станция? Не может быть.

– Это не станция, ма, – ответил Дуглас, обрадовавшись маленькому происшествию, внесшему разнообразие в их путешествие. – Там впереди, перед локомотивом, кто-то машет факелами.

– Боже Всемогущий!..

Храп мистера Финли оборвался. Он поморгал заспанными глазами, захлопнул отвисшую во время сна нижнюю челюсть и сердито проворчал:

– Вы дадите мне, наконец, поспать?

– Какой сон, Джордж! Там факелы!

Миссис Финли принялась лихорадочно собирать вещи.

– Поезд горит?.. Энн, тебе это приснилось!

Мистер Финли закурил трубку.

– Где мы вообще находимся?

– На Диком Западе, па!

– Не болтай глупости! Кстати, я не вижу никаких факелов.

– Человек с факелами подошел к локомотиву и там потушил их.

– А, так он просто хотел сесть в поезд! Ну и нравы! Вот уж действительно Дикий Запад! Ну, значит, скоро поедем.

Однако поезд дальше не пошел.

– Джордж, надо узнать, что там происходит!

– Зачем? Они сами должны нас обо всем информировать.

Пассажиры испуганно перешептывались.

Потом по вагонам прошли двое служащих железной дороги и сообщили, что для беспокойства нет ни малейшей причины. Железнодорожное полотно пересекает огромное стадо бизонов. К сожалению, поезд дальше двигаться не может, придется ждать, пока животные не удалятся на безопасное расстояние. Большинство пассажиров восприняли новость со стоическим спокойствием и вновь поудобней расположились в своих купе, чтобы как можно приятней провести часы вынужденного ожидания.

Мистер Финли же, считавший себя преуспевающим бизнесменом и важной персоной, рассматривал поведение бизонов и малодушие служащих железной дороги как личное оскорбление.

– Это… это… неслыханно! У меня нет слов, чтобы выразить свое возмущение! – вскричал он, услышав сообщение. – Почему мы стоим? Вы что, боитесь, что бизоны на вас обидятся, если локомотив переедет пару штук? Или вы решили поохотиться на них? Нет, это просто уму непостижимо! У меня нет ни часа лишнего времени. Кто здесь главный – мы или бизоны?

– Мы, сэр.

Служащие успели хорошо изучить мистера Финли. Он уже давно изводил их капризами и придирками, так что они успели приноровиться к нему и успешно укрощали его спокойствием и невозмутимостью.

– Не угодно ли вам будет взглянуть на стадо, сэр?

– Я не собираюсь выходить из вагона.

– В этом нет необходимости, сэр. Я осмелюсь предложить вам свой бинокль.

– Подобными уловками вы можете одурачить моего сына, но не меня!

Дуглас с жаром ухватился за идею с биноклем:

– Пожалуйста! Позвольте мне посмотреть в бинокль!

Служащий указал ему направление, и Дуглас вскоре увидел стадо:

– Па! Ма! Вот это приключение! Все черным-черно! Вся степь кишит бизонами! Как огромный муравейник. А нельзя ли подъехать ближе?

– Именно от этого нас и предостерегали. Если мы окажемся посреди стада, мы не сможем двигаться ни вперед, ни назад.

– Может, вы будете так любезны и объясните мне, для чего была построена «Юнион Пасифик»? Для движения поездов или для того, чтобы ее использовали как смотровую площадку в зоологическом саду?

– Летом Баффало Билл доберется и до этих мест, сэр. И с бизонами будет покончено раз и навсегда. Это последняя вынужденная остановка поезда из-за бизонов, поверьте!

– Слабое утешение, дорогой мой. Какая разница, последними мы тут застряли или предпоследними? Факт то, что мы застряли! Но паровоз, надеюсь, стоит под парами?

– Разумеется. Дакота…

– Что?

– Я хотел сказать…

– Что вы хотели сказать?

– В сущности, ничего.

– Вы сказали «дакота»! – вмешался Дуглас.

– Ах да… Видите ли, дакота любят охотиться на бизонов…

– Нам тоже доводилось слышать об этом. Так, может, они заодно открыли охоту и на наш поезд?

– Не исключено. Но пока у нас нет оснований предполагать это, сэр.

Энн Финли закашлялась.

– Вы уже связались со станцией?

– Еще нет.

– А кто остановил поезд?

– Один из служащих станции.

– Ну-ну… Готов побиться об заклад, что мы до конца года отсюда не выберемся! – Мистер Финли стал устраиваться в своем углу с твердым намерением уснуть. – Кстати, неужели среди персонала, пассажиров или служащих станции не найдется с полдюжины парней, которые поторопили бы этих тварей, влепив в стадо с десяток пуль?

Служащий смутился. Его коллега уже успел оповестить остальных пассажиров и только что вернулся назад.

Вдруг послышались взволнованные крики, смысл которых дошел до сознания мистера Финли, только когда Дуглас воскликнул:

– Зарево на востоке! Это, наверное, горит станция!

Миссис Финли, на которую никто не обращал внимания, стонала и кашляла.

– Тогда нужно незамедлительно организовать охрану поезда, призвав на помощь всех, у кого есть оружие!

Оба служащих обменялись взглядами, а затем посмотрели на мистера Финли.

– Джентльмены, я вам не зверолов и не траппер! И мне уже за сорок! Поищите других стрелков. Это просто безобразие, что вы не можете обеспечить даже безопасность пассажиров! Безобразие! Дуглас, сейчас же отойди от окна! Так. Энн и Дуглас, вы должны лечь на пол. А я свою жизнь так дешево не отдам! Где этот ваш факельщик, который остановил поезд? Он уж, верно, знает больше и может рассказать еще что-нибудь, кроме того, что стадо бизонов перегородило пути!

– Сию минуту, сэр! Начальник поезда берет на себя всю ответственность!

Оба служащих вышли из вагона и поспешили к локомотиву. Мистер Финли рылся в саквояже:

– Энн, куда ты засунула мой револьвер?

– Ищи на самом дне сумки.

– Ну конечно! Этого и следовало ожидать. Впредь я буду сам укладывать вещи. Энн, ну перестань плакать! Я не могу видеть твоих слез. Ты – лучшая, самая необыкновенная женщина на свете, и я буду защищать тебя до последней капли крови! А, вот же он, слава богу! И патроны тоже здесь.

– Па, другие мужчины уже держат свои ружья наготове! – воскликнул Дуглас.

– Ну конечно, мой мальчик. Американцы не дают себя в обиду. Мы им сейчас покажем, этим краснокожим бандитам!

Один из двух служащих вернулся, на этот раз в сопровождении могучего индейца необыкновенно высокого роста, седеющие волосы которого были заплетены в две косички и украшены двумя орлиными перьями. Боевой раскраски на его лице не было. За поясом у него торчали нож и револьвер. В руке он держал винтовку.

– Это – Топ, опытный разведчик, он служит на станции, – представил его железнодорожник. – Мы можем на него положиться.

Миссис Финли в изнеможении сидела на своем месте и, как загипнотизированная, смотрела на них, словно желая зарядиться их спокойствием и уверенностью в благополучном исходе опасного приключения. Вдруг она широко раскрыла глаза, вскочила на ноги и, тут же вновь бессильно опустившись на скамью, прошептала:

– Это он! Это он! Убийца!

Служащий посмотрел на женщину, потом на индейца.

Мистер Финли прочистил горло.

– Моя жена очень взволнована, – произнес он. Уголки его губ дрогнули. – Она обозналась. Можете идти. Все в порядке.

Железнодорожник и индеец ушли, еще раз призвав их к осторожности и посоветовав не зажигать света и не стоять у окна.

– Какой ужас! Ведь это он! – пробормотала миссис Финли, когда они вновь остались одни. – Это точно он!

– Да помолчи же ты, Энн. Как ты можешь называть стоящего прямо перед тобой индейца убийцей? Он вооружен до зубов, и мы в прерии. От этих железнодорожников, как ты видишь, никакого проку. Они даже не решаются отогнать бизонов.

– Тогда наши дела совсем плохи! Что, если он захочет отомстить нам?.. Вели позвать его еще раз! Я возьму назад свои слова! Я ведь и правда не видела, он ли это убил инспектора. Это же были просто слухи…

– Вот именно. Но звать его сейчас не надо. Иначе будет еще хуже. – Мистер Финли был само спокойствие. – Я сам уже взял твои слова назад.

– Но это и в самом деле он! – заявил Дуглас. – Я тоже узнал его. А что, если он навел дакота на наш поезд и на станцию? Ведь тогда в цирке он произносил такие бунтовские речи!

– Как бы то ни было, я прошу вас обоих не произносить вообще никаких речей, пока не минует опасность! Когда рядом враги, лучше помалкивать и не привлекать к себе внимания.

– Но в поезде ведь достаточно мужчин с ружьями! – не унимался Дуглас. – Видишь, они уже собрались вместе.

– Да, но не для того, чтобы слушать ваши покрытые архивной пылью истории об убийцах из цирка!

Уснуть в такой обстановке мистер Финли был не в состоянии, но из протеста, возмущенный поведением своей семьи, закрыл глаза и прислонил голову к стенке вагона.

– Пересядь, пожалуйста! Не сиди у окна! – попросила миссис Финли. – Пуля может пробить стенку вагона!

Мистер Финли не ответил.

Время шло. Поезд не двигался с места. Пассажиров постепенно одолела усталость; они начали спать попеременно. Зарево над оставшейся позади станцией погасло.

Проснувшись посреди ночи, Дуглас услышал стук копыт. Отца в купе не было. Поскольку опасность как будто миновала, мистер Финли присоединился к отряду добровольных защитников поезда. Радостные крики мужчин возвестили Дугласу и миссис Финли о том, что приближающиеся всадники – союзники. Дуглас выглянул в окно.

– Мистер Браун! Мистер Браун! – крикнул он, узнав одного из всадников.

Инженер повернул голову и помахал мальчику рукой:

– Уже проснулся? Еще ведь темно!

Дуглас жадно ловил долетавшие до него обрывки разговоров. Значит, на станцию напали индейцы!

Вдруг раздался мощный глухой гул.

– Бизоны! – крикнул Джо. – Бизоны пришли в движение!

Мужчины вскинули бинокли. Присоединившемуся к ним Топу бинокль был не нужен: его зоркие глаза и так увидели все, что надо.

– Дакота начали охоту на бизонов! – сказал Маттотаупа Джо. – Если бы они не напали на лагерь, на них охотились бы наши люди.

– Это точно. Кстати, Харри здесь? Мы его потеряли.

Джо не успел заметить впечатления, которое произвели его слова на Маттотаупу, – к нему обратился начальник поезда:

– Значит, мы можем ехать дальше?

– Можете. Но не сразу. Когда исчезнет из виду последний бизон, надо будет еще осмотреть рельсы. Одному Богу известно, что могло натворить такое огромное стадо.

– Скоро приедет Баффало Билл со своей многозарядной винтовкой и очистит прерию от бизонов.

– Перебить всех бизонов – это тоже не выход. Тогда можно сразу готовиться к следующему грандиозному индейскому восстанию.

– Именно перестрелять всех бизонов! Чтобы исчезли и эти дикари. В конце концов, в каком веке мы живем?

– Индейцы, во всяком случае, в другом. Вот в чем дело.

– Ладно, оставим эту тему. Ваш отряд, я надеюсь, пробудет здесь какое-то время, пока мы не двинемся дальше?

– Да, мы пока остаемся.

– Хорошо.

Начальник поезда отобрал из персонала людей, знавших толк в ремонтно-строительных железнодорожных работах. Поскольку поездка по этим диким местам была чревата разного рода опасностями, в поезде имелся и запас необходимых инструментов. Вооруженная бригада ремонтников отправилась вперед, осматривать железнодорожное полотно. Джо, как инженер, присоединился к ним вместе с Маттотаупой: кроме возможных технических проблем, они еще и рисковали подвергнуться нападению дакота.

Ночи в это время года были длинными. Но на востоке небо уже чуть заметно посветлело. Верхом двигались лишь инженер и Маттотаупа, исследующий подступы к железнодорожному полотну, остальные шли пешком вдоль рельсов. Они довольно быстро добрались до места пересечения стадом железнодорожного пути. Лишь достигнув отрезка, где бизоны вытоптали всю землю, они начали систематический осмотр рельсов, и скоро выяснилось, что без ремонтных работ не обойтись.

Маттотаупа и Джо, въехав на невысокий холм, наблюдали за местностью. Дул сильный ветер.

Никаких признаков опасности они не заметили. От железнодорожного пути доносились голоса работавших и стук молотков.

– Я предлагаю сделать еще по кругу, – предложил Маттотаупа. – Я не верю дакота. Слишком уж тихо вокруг.

– Согласен. Хотя я не разделяю твоих опасений. Они понесли большие потери.

– Вы встретили их огнем?

– Харри в темноте выдал себя за их военного вождя и привел их прямо к нам в руки. И все же нам пришлось не сладко. Но думаю, даже Тачунке-Витко крепко от нас досталось. Кстати, Харри сражался как лев.

– Тачунке-Витко?.. – изумленно переспросил Маттотаупа.

– Да, твой старый враг. Ты, наверное, сейчас с радостью бросился бы за ним по его следам?

– Хау.

– Понимаю, Топ. Но нельзя. Никак нельзя. Во всяком случае, сейчас. Ты же видишь, как все обернулось. Для таких случаев у нас слишком мало опытных воинов. Ты наш разведчик и не можешь охотиться на своих личных врагов.

Маттотаупа вздохнул, но ничего не сказал. Джо не мог знать, как больно задели индейца его слова.

– Ну что, поскакали?

Они еще раз объехали местность, но ничего подозрительного не заметили.

Ремонтные работы шли успешно. Уже через два часа рабочие позвали Джо и Маттотаупу. Начальнику поезда условным сигналом сообщили, что можно продолжать движение.

Локомотив осторожно тронулся и малой скоростью двинулся вперед. День был солнечный. Буро-зеленая прерия раскинулась под ярким, золотисто-лазурным небом, вдали белели еще заснеженные горы. Машинист остановил паровоз, рабочие заняли свои места.

– Вы поедете с нами? – спросил Джо Брауна начальник поезда, едва державшийся на ногах от усталости.

– Спасибо. Я останусь здесь.

Двери вагонов захлопнулись, окна закрылись. Дуглас помахал инженеру рукой. Раздался сигнал отправления, шатуны пришли в движение, и завертели колеса, сначала медленно, затем все быстрее. Паровоз тяжело запыхтел, набирая ход, и вскоре скрылся за горизонтом.

– На этот раз, надеюсь, навсегда! – произнес Джо. – Вчера вечером я и представить себе не мог, что через каких-то пару часов еще раз увижу мистера Финли. Ну что, поскакали назад, на станцию?

Джо обвел вопросительным взглядом свой отряд. Многие весело ухмылялись.

– Сначала – небольшой завтрак! Начальник поезда оставил нам в награду за помощь угощение!

Джо увидел бочонок пива, несколько бутылок бренди и ящик с ветчиной и хлебом.

– Ладно, так и быть, сначала – банкет в честь победы!

Мужчины в веселом расположении духа уселись в круг. Топ и Джо присоединились к ним. Открыли бочонок. Кое у кого были с собой кружки.

– За наше здоровье! – сказал Джо с поднятой кружкой и, выпив, передал кружку другому.

Ветчина и хлеб тоже пользовались успехом, но пиво и бренди были вне конкуренции.

– Жаль, что с нами нет Харри, – заметил Джо.

– Харри? Да он никогда не пьет! – возразил ему сосед слева, тот самый официант, который ловко утихомирил драчливого дружка Кровавого Билла.

Джо, не ответив, выпил еще. Пиво, холодное и свежее, быстро действовало на пустые желудки. Языки скоро развязались.

– Ты не хочешь отпустить меня, мой бледнолицый брат? – обратился Маттотаупа к Джо.

– А тебе так приспичило открыть охоту на Тачунку-Витко?

– Разве это не важное задание для разведчика – отправить в страну предков вашего опаснейшего врага?

– Может, ты и прав, но что скажет Тэйлор Второй?

– Ты объяснишь ему, что я поступаю правильно. Я ненадолго отлучусь – всего на несколько дней.

– Может, Харри наконец все же объявится – чтобы хоть один из вас был на месте… А куда подевался Джим? Он ведь, кажется, начальник группы разведчиков. Она что, теперь состоит из вас двоих?

– Да. Белые люди считают, что они в безопасности, и Джим уговорил человека с кудрявыми волосами отпустить его на несколько недель.

– Странный малый этот Джим. А Тэйлор Второй – идиот.

– Так ты хочешь покинуть нас, Топ? – спросил официант с навыками боксера. – Жаль, жаль! Нам тебя будет очень не хватать! Выпьем за Топа!

Все принялись по очереди пить за Маттотаупу. Он стал центром внимания.

– Топ, если уж ты так надолго уходишь от нас, ты должен раскошелиться и угостить народ! Тогда мы поднажмем на Тэйлора Второго, и он тебя отпустит!

Маттотаупа обвел взглядом всю компанию. Это были славные парни, которые добровольно вызвались отправиться в эту небезопасную экспедицию. Они выжидающе, с приветливыми улыбками смотрели на него, и в нем вновь ожило щемящее, смутное воспоминание о тех далеких днях, когда он, военный вождь дакота, почти каждый день принимал в своем вигваме гостей и угощал их своими охотничьими трофеями. Ему с детства прививали щедрость и великодушие – черты, приличествующие его высокому положению. Он любил радовать людей гостеприимством. Но люди, среди которых он жил сейчас, не ждали от него бизоньего мяса или жареных медвежьих лап, приготовленных в его вигваме, – им нужны были пиво, бренди и деньги. Это он понял еще во время прощальной вечеринки в честь Джо. Он знал: деньги, бренди и пиво были у этих людей главным средством добиться почета и любви, еще более надежным способом завоевать авторитет, чем любые успехи и подвиги в дозорной службе, о тяготах и опасностях которой многие на станции не имели ни малейшего представления. В сущности, ему был противен путь, на какой он встал, но отказаться от удовольствия лишний раз испытать сладостное чувство значимости, к которому он привык с младенческих лет, – сначала как отважный предводитель своих друзей, маленьких воинов, потом как военный вождь родного племени – он не мог, а кратчайший путь к этому удовольствию был самым соблазнительным. Отравить ему эту радость, осквернить его прибежище, обретаемое в чувстве собственного достоинства, мог лишь один человек – его сын, и он все чаще испытывал к нему чувство ненависти, хоть и отчаянно любил его всем сердцем. Но сейчас Харки не было рядом.

– Здесь никто никого угостить не может, потому что здесь ничего не продается, – заметил Джо.

– Да, но когда мы вернемся на станцию – мы это дело еще раз отпразднуем! Чтобы все было тип-топ, верно, Топ?

– Верно. Все будет тип-топ, – улыбнулся Маттотаупа, который уже привык к этой игре слов. – Но только после того, как я повешу на свой пояс скальп Тачунки-Витко.

Джо искоса недовольно посмотрел на него:

– Прерия большая. По-моему, в ней хватит места для вас обоих?

– Нет, не хватит.

Маттотаупа, которому воспоминания еще больнее сдавили сердце, залпом выпил стакан бренди.

– А чем он тебе так насолил? – поинтересовался официант и выпил два стакана бренди подряд.

– Он… – Маттотаупа смотрел отрешенным взглядом вдаль, словно забыв обо всем на свете. – Он назвал меня предателем. Он хотел отнять у меня моего сына… А когда я тайно проник в свой вигвам, через много лет и зим, чтобы поговорить со своей матерью… он пришел, сбил меня с ног и связал… И меня освободила моя маленькая дочь… – Маттотаупа, забывшись, перешел на свой родной язык, и его слушатели не поняли из дальнейшего ни слова. – Но Харка, мой сын, ничего об этом не знает… Он никогда не узнает о моем позоре…

Джо холодно пожал плечами. Он услышал горькую печаль в этих непонятных ему словах, но ему чужда была сентиментальность.

– Если так дальше пойдет, мы и до завтра не доберемся до лагеря. Я не собираюсь торчать тут до утра. Пьяных придется просто привязать к лошадям.

– Верно! – согласился с ним Маттотаупа.

Алкоголь сделал свое дело: все, что еще несколько минут назад казалось таким важным, стало ему безразлично.

В то время как отряд Джо в прерии среди бела дня предавался веселью, в лагере приступили к устранению последствий сражения. Моррис и Длинное Копье в этом уже не участвовали. Их комната в бараке осталась цела и невредима, соседнее же помещение, предназначенное для Джо и Генри, было разрушено. Художник велел отнести Генри, у которого, судя по всему, было тяжелое сотрясение мозга, в свою комнату, где за ним ухаживал Длинное Копье. Моррис, все еще очень бледный, лежал на кровати и ничего не хотел есть, ограничившись лишь глотком чая.

В лагере было шумно. Часть мужчин прочесывала окрестности в поисках следов дакота. Не обнаружив ничего подозрительного, они убедились, что индейцы ушли, и сообщили об этом остальным с грубыми, бранными комментариями. Для погибших рыли могилы; раненых снесли в одну из уцелевших больших палаток и разместили среди тюков, ящиков и бочек. Плотники строили новый барак для начальника станции Тэйлора Второго. Хозяин салуна спрятал свою кассу под кроватью Морриса, рассудив, что это для нее самое безопасное место.

Торговля бренди и пивом временно была организована на улице, для чего из бочонков с водой соорудили «стойку» и наскоро сколотили из досок один общий стол. Вики первой пришла на помощь хозяину. Потом к ней присоединились еще два официанта. Торговля шла очень успешно. Кровавый Билл, придя с более чем скромной погребальной церемонии, усердно топил свое горе в вине. Кудрявый Тэйлор Второй тоже велел принести ему бутылку. Моррис отказался от бренди, когда Длинное Копье спросил его, не желает ли он выпить.

Вечером в их дверь кто-то робко постучал. Моррис ответил слишком тихо, и стук повторился.

– Войдите! – крикнул Длинное Копье.

Дверь медленно открылась. Моррис испуганно вздрогнул, увидев темную фигуру с безносым лицом, без ушей, и вспомнил, что уже встречался с этим призраком рядом с ранеными и убитыми дакота.

– Входи! – сказал он, взяв себя в руки.

В комнату робко вошла женщина. Осмотревшись, она остановилась у порога, прислонившись спиной к двери. Через руку у нее было перекинуто кожаное одеяло, в руке она держала узел с вещами. Ее кожаное платье было выкрашено в черный цвет, служивший у индейцев знаком скорби, кары, жертвы. Но они красили в черный цвет лишь части одежды, ее же платье было, словно в подражание траурной традиции белых людей, черным от верха до низу. Художнику на мгновение почудилось, будто это сама смерть.

– Что случилось? – растерянно спросил Моррис.

Он сидел на кровати, сцепив ладони на затылке. Глаза его были широко раскрыты.

– Белый человек знает, что такое суд Линча?

Моррис испугался еще сильнее:

– Тебе кто-то угрожает?

– Это не важно. Но они хотят линчевать сиу, – шепотом ответила индианка.

– Какого сиу? Я надеюсь, не моего краснокожего брата Длинное Копье?

Она покачала головой:

– Нет, не Длинное Копье.

– Кого же?

– Харку.

– Харку?..

Моррис с ужасом вспомнил свой разговор с Кровавым Биллом.

– Где Джо?

– Ускакал к поезду. Он еще не вернулся.

– Это скверно. А кто говорил о суде Линча?

– Кровавый Билл. Но теперь уже все так думают. Масса Тэйлор говорит, суд Линча – хорошо, и Вики говорит, суд Линча – правильно. Они все пьют и кричат: «Линчевать Харри!» Они варят в бочке смолу, хотят его обмазать горячей смолой, чтобы у него сгорела кожа, а потом облепить перьями и гнать, пока он не упадет и не умрет.

– Кровожадные безумцы! Нужно предупредить Харку! Его ведь пока никто не видел?

– Нет. Но его лошадь здесь. Дакота всегда возвращается к своей лошади.

– Если он еще жив. Длинное Копье, что нам делать? Ты знаешь, что крикнул Тачунка-Витко! Одних только этих слов достаточно, чтобы доказать невиновность Харки!

Семинолка покачала головой:

– Это будет не суд, белый человек. Это суд Линча. Никто не спрашивает, никто не отвечает. Все кричат, все хотят убивать. Никто не слушает хорошее слово.

– Длинное Копье, что нам делать? Мы должны предупредить Харку, если он еще жив и не попал в плен к дакота. Где Маттотаупа?

– Еще не вернулся.

– Может, обратиться к тем парням, которых Харка собрал для защиты лагеря? Они же знают, как все было на самом деле, и должны быть за него.

– Они ускакали к поезду.

– Все, кто мог бы помочь, – ускакали к поезду! Надо действовать, пока Харка не попал в руки этих убийц. Что мы можем предпринять?

Шайенн думал, глядя застывшим взглядом прямо перед собой.

– Я напишу письмо на коже и отгоню Чалого с этим письмом в прерию, – сказал он наконец. – Если Харка вообще вернется, он найдет своего коня и письмо.

– Это неплохая мысль.

– Но Билл следит за мустангом, – сказала семинолка. – А мустанг сильно хромает. Харка гнал его, чтобы вовремя предупредить белых людей.

Моррис услышал в ее словах горечь и ненависть к белым людям.

– Теперь вы знаете все, – продолжала женщина. – Я оставляю вам это одеяло; это одеяло Харки. Я оставляю вам этот лук; это лук Харки. Я оставляю вам эти орлиные перья; это орлиные перья Харки. Я оставляю вам для Харки этот пояс с вышивкой из вампума; это пояс из вигвама вождя Оцеолы, которого белые люди предали и убили. Харка поймет. Я оставляю все здесь.

Она нагнулась и сунула вещи под кровать Генри. Затем выпрямилась и посмотрела на мужчин. Моррис отвел глаза. Он вдруг обратил внимание на руки семинолки, красивые и изящные.

В следующее мгновение она исчезла, так же бесшумно, как и вошла.

Длинное Копье встал.

– Я посмотрю, что делается в лагере, – сказал он.

В течение часа, пока его не было, Моррис с тревогой прислушивался к шуму голосов за окном, то нарастающему, то стихающему.

Наконец шайенн вернулся, сел на край кровати Генри, положил руки на колени и опустил голову.

– Что с тобой, Длинное Копье?

– Я принес плохие новости, мой бледнолицый брат Далеко Летающая Птица, Ловкая Рука, Священный Жезл! Конь Харки сильно хромает и так плотно окружен людьми, что к нему нельзя подобраться незаметно. Все ходят с оружием и хотят линчевать Харку. Стоит ему появиться – и он пропал. Его вигвам разрушен. Они хотели линчевать семинолку, но она приняла яд. Один из них облил ее труп кипящей смолой. Я выйду в прерию, сделав вид, будто отправляюсь в дозор. Быть может, я увижу Харку, или он увидит меня, возвращаясь в лагерь, и я смогу предупредить его об опасности.

– Что же, попробуй. И подумай, как известить обо всем Джо, Маттотаупу и других. Только они могли бы предотвратить несчастье и образумить этих пьяных скотов.

Длинное Копье кивнул и вышел.

За окнами все еще раздавались крики жаждущих крови мстителей.

Наступила ночь.

Пришел хозяин салуна и запер богатую выручку в стоявшую под кроватью кассу. Он по-прежнему обливался потом, но уже не от страха, а от работы – торговля шла так бойко, что ему некогда было дух перевести.

Вики несколько раз проведывала Морриса и приносила все необходимое для него и раненого Генри. Она завесила окно занавеской, чтобы с улицы не видно было, что делается внутри, и зажгла маленькую керосиновую лампу. Ее мягкий свет, казалось, еще больше подчеркивал пьяный гвалт в салуне под открытым небом. Моррис содрогался от ужаса, слушая дикие угрозы в адрес юного индейца и думая о смерти изувеченной семинолки.

Около одиннадцати часов Моррис поблагодарил Вики и сказал, что больше ему ничего не нужно. Генри на несколько минут пришел в себя, с удивлением огляделся в комнате и уснул.

Моррис мрачно сидел, погруженный в тревожные мысли.

В полночь в дверь снова постучали.

– Войдите! – тихо отозвался художник.

Дверь приотворилась, показалась широкополая шляпа, скрывающая лицо ночного гостя, и наконец сам гость – ковбой в кожаном костюме. В руке он держал винтовку.

Бесшумно закрыв за собой дверь, ковбой спокойно сел на край постели Генри, на то самое место, где еще недавно сидел Длинное Копье. Винтовку он поставил на пол. Голова его была опущена. Но вот он резко поднял ее и взглянул на Морриса.

– Х… ха… – пролепетал тот изумленно. – Ты?..

– Да. Где мой отец?

– Еще не вернулся от поезда.

– А Джо?

– Тоже. С теми двадцатью парнями, которых ты собрал для защиты лагеря.

– Белые люди надругались над мертвым телом женщины и хотят линчевать меня.

– Ты можешь где-нибудь спрятаться до возвращения твоего отца, Джо и других?

– Я мог бы, но не хочу. Я ухожу. Ты меня понял? Если ты где-нибудь когда-нибудь встретишь моего отца, скажи ему, что я ушел, чтобы выдержать особые испытания и стать воином. Я пойду не к дакота, а к их врагам, к сиксикам, которые принимали нас с отцом в своих вигвамах как гостей. Потом я вернусь и найду отца. Я спрошу его уже как воин, готов ли он расстаться с Рыжим Джимом.

– А где Рыжий Джим? Чем он занимается? Здесь я его еще не видел.

– Зиму он провел здесь, разведчиком, как и мы, но пару недель назад он исчез. Когда его нет, он обычно болтается на Черных холмах в поисках золота.

– Но он его еще не нашел?

– Нет, пока не нашел.

Харка встал.

– Харка, ты не хочешь сам все сказать отцу?

– Я попытаюсь.

– И… постой, Харка… Одну минуту. Женщина с обезображенным лицом просила передать тебе одеяло из бизоньей шкуры, лук и еще какие-то вещи. Посмотри, все это лежит под кроватью, на которой ты сидел.

Харка нагнулся и достал свое старое раскрашенное одеяло, лук, два орлиных пера и пояс, вышитый вампумом. Несколько секунд он внимательно рассматривал вампум.

– Это из вигвама Оцеолы, – пояснил Моррис. – Так сказала та женщина. Она была семинолкой?

– Да. И никогда не забывала об этом. Пояс – это послание. Где Длинное Копье?

– Где-то в окрестностях лагеря. Он хотел встретить тебя. Ты его не видел? Я подумал, что это он раздобыл для тебя одежду.

– Нет, я снял ее с человека, который надругался над мертвой женщиной. Он имел неосторожность отойти слишком далеко от лагеря и подойти слишком близко к моему ножу, – спокойно ответил Харка.

Моррис с горечью посмотрел на него:

– Харка, убийство и для тебя стало ремеслом…

– Хау. Это мое ремесло. Меня научили ему краснокожие и белые люди. Я ловко убиваю и тех и других, как убиваю бизонов. Кому я был бы нужен, если бы не овладел этим ремеслом? – По лицу юноши скользнула едва заметная циничная усмешка. Горький цинизм был его последней защитой от нравственного самоубийства. – Мое имя – Харри. Я разведчик и главарь банды, опасный для всех, кого я ненавижу или презираю.

Взгляд художника исполнился такой глубокой печали, что юный индеец испытующе посмотрел на него:

– Ты опечален, Далеко Летающая Птица, Желтая Борода, Священный Жезл?

– Ты видишь, я уже не Желтая Борода, как ты называл меня еще мальчиком. Я стал Седой Бородой. И я очень опечален.

– Почему? Ты боишься меня? Или тебе все еще не безразлична судьба краснокожих?

– Нет, Харка Ночное Око, Твердый Камень, Убивший Волка, Охотник на Медведей, я не боюсь тебя. Но мне не все равно, на что ты тратишь свои редкие дарования.

Лицо Харки вновь замкнулось, и художник опять поразился, сколько ожесточения и иссушающего душу высокомерия было во взгляде этого девятнадцатилетнего юноши.

– Не пугайся, если услышишь через несколько минут выстрел, – сказал Харка. – Я убью своего коня, который уже не в силах служить мне, как прежде, и которого я сейчас не могу освободить из рук белых людей. Я сделаю это так, что он умрет без боли, даже не зная, что умирает.

Он еще ниже надвинул шляпу на глаза и спокойно вышел из комнаты. Так же бесшумно, как и вошел в нее. Через несколько минут прогремел выстрел. На него откликнулось несколько пьяных голосов, призывавших выяснить, кто стрелял; потом все стихло.

На рассвете, через день после сражения, двадцать членов ремонтно-спасательной экспедиции пробудились от тяжелого сна в прерии, у железнодорожной насыпи. Их мучила жажда, но воды ни у кого не было.

Джо, знавший меру в возлияниях, не уснул вместе с остальными и выполнял роль часового. Он не стал отговаривать Топа пить бренди, но не дал ему напиться до бесчувствия, и теперь они оба были на ногах и внимательно осматривали местность. Потом к ним присоединился официант, который мог выпить бочку и не свалиться замертво. Но все они распространяли резкий запах бренди и пива. Топ был противен сам себе.

– Ну вот, наконец-то они вспомнили про нас и прислали кого-то с известиями! – сказал официант и показал рукой на восток. – Они там в лагере, наверное, тоже перепились как свиньи, иначе бы уже давно послали за нами. Дакота могли уже сто раз перерезать нас здесь, как кур.

– Да, это была бы для них неплохая компенсация. Но они упустили свой шанс.

– Это точно! От неудач никто не застрахован. Я могу вам рассказать одну историю…

– Тихо! Потом! – перебил говорившего Джо. – Кто это там скачет? Как будто Харри?

– Да, это мой сын, – ответил Маттотаупа.

Харка скакал на пегой лошади, покрытой бизоньей шкурой. Резко остановившись прямо перед Джо, Маттотаупой и официантом, он спрыгнул на землю. Он снова был одет как индеец. На бедрах у него поблескивал пояс с вышивкой из вампума.

Выражение лица его было еще более надменным и враждебным, чем обычно, и, хотя он не подал виду, Маттотаупа понял, что сын почувствовал запах алкоголя.

– Тачунка-Витко напал на станцию? – спросил Маттотаупа, прежде чем Харка успел открыть рот.

– Хау.

– А потом?

– Погнал бизонов.

– Ты преследовал его?

– Нет.

– Ты не пошел по следам Тачунки-Витко? Почему?

Это «почему» всколыхнуло в Харке враждебные чувства против отца. Он загнал любимого коня, чтобы предупредить белых людей об опасности; он перехитрил дакота, заманил их в ловушку; он боролся как лев, убивал дакотских воинов, и пропасть между ним и его родным племенем – долг кровной мести – разверзлась еще шире. Но он не принял вызов Тачунки-Витко на бой – не из страха, не потому, что, ослепленный яростью, опьяненный успехом, побоялся смерти, а потому, что не хотел убивать великого вождя ради белых людей. Он не хотел этого, хотя Тачунка-Витко оскорбил его отца. Он не стал преследовать Тачунку-Витко, но помог бежать нескольким тяжело раненным дакота. Он унес убитых индейских воинов с поля боя. Он не хотел, чтобы белые люди глумились над трупами дакота.

Иные наездники, чтобы укротить дикого мустанга, наносили ему рану на шее и не давали ей зажить; при каждом прикосновении к ней тело животного пронзала боль. Но некоторые четвероногие строптивцы не покорялись чужой воле, даже несмотря на это жестокое ухищрение. Отцовское «почему» стало для Харки таким же прикосновением к незаживающей ране, болезненным напоминанием о неразрешенном противоречии и безнадежности его жизни. Ему стало страшно, что отец сейчас в присутствии других назовет его трусом и предателем. Ему было уже не четырнадцать лет, ему уже исполнилось девятнадцать. Он больше никому не позволит оскорблять себя, даже собственному отцу, пахнущему бренди.

Не дождавшись ответа сына, который собирался с мыслями, и, по-видимому, истолковав его молчание как неуважение или угрызения совести, повторил:

– Ты не стал преследовать Тачунку-Витко. Почему?

Это было как удар кинжалом, и Харка ответил ударом на удар:

– Почему? Потому что я оставил его тебе, Маттотаупа. Когда Тачунка-Витко связал тебя в твоем собственном вигваме, тебя освободила твоя маленькая дочь. Я не хочу, чтобы болтливые женские языки разносили весть о том, что за тебя отомстил твой сын, еще даже не посвященный в воины.

Маттотаупа сначала окаменел, потом обмяк, словно его ранили. Его душил вопрос, который он не решался произнести вслух, но сын сам ответил на этот вопрос:

– Мой брат Харпстенна, прежде чем умереть от моей руки, рассказал мне, что произошло.

Маттотаупа несколько секунд молчал, тяжело дыша. Затем с искаженным лицом воскликнул на английском языке:

– Вперед, мои белые братья! Возвращаемся в лагерь! Я – ваш разведчик и не покину вас даже для того, чтобы отомстить врагу. Хау, я все сказал!

– В лагерь! – подхватил его клич официант. – Там мы еще раз отпразднуем победу! И то, что Харри жив! За это я тоже готов всех угостить!

Маттотаупа, сгорбившись, пошел к своему коню, стараясь не смотреть на сына. Он хотел преследовать Тачунку-Витко, но, раз этого потребовал от него сын, он отказывается от своего намерения.

Харка вскочил на пегого и, не сказав никому ни слова, поскакал прочь. Джо долго смотрел ему вслед.

– Что вы с ним всё никак не поделите? – спросил он Маттотаупу, когда они уже сидели в седлах, готовые отправиться в путь. – Вы же оба славные парни. Каждый из вас стоит десяти или двадцати, а может, и сотни других разведчиков. Но вы постоянно ссоритесь друг с другом, словами или без слов. И так продолжается уже столько лет. А ведь вы нужны друг другу. Харка что, поскакал на поиски Тачунки-Витко?

– Нет.

– Значит, в дозор?

– Я этого не знаю. Спроси его сам, если он вообще когда-нибудь еще объявится.

– Звучит не очень обнадеживающе.

Они перешли на галоп, и разговор закончился сам по себе.

Через несколько часов отряд вернулся в лагерь. Всадники на скаку махали шляпами, их радостно встречали, взаимные приветствия были шумными и многословными. Джо, которому все это было не по вкусу, сначала позаботился о лошади, потом переговорил с двумя-тремя знакомыми и, узнав последние новости, навестил Генри в бараке. Тому за это время не стало лучше. Моррис и Длинное Копье ухаживали за ним. Его опять вырвало, и он по-прежнему находился на грани обморока и сна.

– Ему надо лежать абсолютно неподвижно! – произнес Джо сердитым полушепотом, чтобы не разбудить раненого. – Тачунка-Витко свое дело знает – уж если бьет, так бьет! Хорошо еще, что удар пришелся плашмя.

– Вы, наверное, останетесь здесь еще на пару дней ради Генри?

– Придется. Не нравится мне его состояние.

– Соседнюю комнату уже отремонтировали. Мы с Длинным Копьем переберемся туда, а вы оставайтесь здесь. Тогда не надо будет тревожить Генри, перенося его на другое место.

– Спасибо!

Обмен комнатами не занял много времени. Когда Генри уснул, Джо пошел к Моррису и Длинному Копью, чтобы рассказать им о спасательно-ремонтной экспедиции к поезду и узнать от них, что за это время произошло в лагере.

– Линчевать Харку!.. – с горечью повторил Джо. – Вот, оказывается, почему он ускакал прочь! Жаль, что он не сказал нам об этом ни слова. Мы как-нибудь разобрались бы с этими подонками.

– Да, конечно… – Художник задумчиво посмотрел на Джо. – Но неужели вы и в самом деле думаете, что Харка их испугался?

– Нет, он не боится ни бога, ни дьявола. Я сам видел это сегодня ночью. Скорее всего, его просто обидела неблагодарность. В таких вещах он всегда был очень чувствительным.

– Джо, даже индеец-разведчик – живой человек. Харри сегодня ночью несколько минут играл роль, о которой мечтал всю свою жизнь: он был военным вождем дакота, главным воином племени. Он отдавал приказы с помощью сигнального свистка… А потом повернулся и заколол ножом первого, кто попался ему под руку. Я думаю, вы понимаете, что этот удар очень дорого ему обошелся. Этот удар повредил что-то и в нем самом.

Джо пожал плечами:

– Он сам этого захотел.

– Вы полагаете? Он поддержал мое предложение вступить с ними в переговоры, но вы оборвали его, как мальчишку.

– Хм. Может быть… А потом он переоценил свои душевные силы. Оказался между двух огней! Мы уже слышали, что и раненые, и убитые дакота исчезли и что эта женщина с изуродованным лицом, которая жила в вигваме Харри, приняла яд, когда эти болваны решили расправиться с ней.

Все трое закурили, и в комнате надолго воцарилось молчание.

– Надо позаботиться о Маттотаупе, – сказал наконец художник тихо. – Я должен сообщить ему, куда поскакал его сын.

– Топ сидит в салуне, всех угощает и сам хлещет бренди, как последний пропойца. Похоже, он совсем потерял голову от отчаяния, что Харри покинул его. Советую вам отложить разговор с ним до завтра или даже до послезавтра, когда он проспится и спокойно подумает о своей беде.

– Не знаю… – с сомнением произнес Моррис, но потом все же решил последовать этому совету.

Наступил вечер. Моррис и Длинное Копье заказали себе ужин в комнату. Его принесла Дейзи – Вики. Она уже усвоила, что, обслуживая художника, должна прежде тщательно вымыть лицо и руки, и неукоснительно выполняла это требование. Моррис успел к ней привыкнуть.

– Ты не могла бы и мне приносить еду в барак? – обратился к ней Джо. – Мне нельзя оставлять Генри одного.

– Нет, тебе я не буду носить еду. Этим займется другая официантка.

– Вот как? Ну что ж, другая так другая. Что делает ваш кудрявый повелитель в своем бараке?

– Вот-вот лопнет от важности! Это же он всех победил, да еще и спас поезд!

– И что, ему кто-нибудь верит?

– Те, на которых он делает ставку, верят.

– Он хочет сделать карьеру?

– И сделает.

– Ну, как говорится, – удачи! Одним дураком больше, одним меньше – какая разница! Подлые времена! Черт бы их всех побрал!

– Топа он увольняет. Индейцы ему тут не нужны. Он ему уже об этом сказал.

– Что же будет делать Маттотаупа? – озабоченно произнес Моррис.

– Маттотаупа? Пока что он накачивается бренди. А потом будет ждать Джима или сам отправится искать его.

Дейзи – Вики ушла.

Художник подавленно молчал.

– Длинное Копье, достань, пожалуйста, рисунки, – произнес наконец художник. – Они были где-то в нашем багаже. Может, они уцелели?

– Они уцелели, мой бледнолицый брат Далеко Летающая Птица.

Шайенн протянул ему большую папку, стоявшую у стены и накрытую куском полотна.

– А, вот и они! – воскликнул Моррис, вынув из папки несколько листов. – Смотрите, Джо! Узнаете?

Он показал ему карандашный набросок.

– Черт побери! Это же… Маттотаупа! Вот, значит, каким он был когда-то…

– Да, так он выглядел семь лет назад, когда я гостил у него. Он был великим вождем.

Джо внимательно рассматривал рисунки.

– Вы правы, – сказал он наконец. – Надо что-то сделать для Маттотаупы. Я, пожалуй, все же схожу в салун, на этот банкет по случаю победы. Хотя меня тошнит от одной мысли об этом.

Джо ушел.

Уже давно стемнело. Поскольку старый салун сгорел, хозяин с разрешения начальника станции временно обслуживал посетителей в большой складской палатке, где штабеля из тюков и ящиков пришлось сделать еще выше, чтобы освободить место для столов и скамей. Скрипач-цыган опять играл для гостей. Джо услышал звуки скрипки еще до того, как вошел. Он постоял немного перед входом, задумчиво глядя в ночную тьму. В главном управлении строительной фирмы он чувствовал себя не в своей тарелке. Здесь ему теперь тоже не нравилось. Но он слышал, что где-то на севере, в тяжелейших условиях, начиналось строительство еще одной железной дороги. Там наверняка найдется дело для таких бывалых бродяг, как он. Правда, с тех пор, как он с тремя товарищами по несчастью голым тащился по прерии, прошло уже пять лет, и каждый год из этих пяти можно было смело считать за два – столько сил они отняли у него! Да, Джо Браун постарел.

Он испуганно вздрогнул, когда чья-то рука крепко хлопнула его по плечу.

– Джо! Старый приятель! – услышал он зычный голос. – Ты что, размечтался о великом будущем? В настоящем тоже неплохо!

– Джим?..

– Что, не ждали меня так скоро обратно, а? – Рыжий Джим стоял перед инженером, широко расставив ноги. – Меня привело сюда мое шестое чувство! Кто это тут у вас навел такой идеальный порядок?

– Дакота.

– Черт побери! И вы так просто их сюда впустили? Имея больше сотни винтовок? Тоже мне вояки! Как поживают Топ и Харри?

– Пока живы.

– И это всё? Не очень-то вы сегодня словоохотливы, Джо. Я вас чем-то огорчил? Зайду-ка я внутрь и пропущу стаканчик-другой. Завтра тоже будет день. Успеем еще поговорить!

Рыжий Джим протопал своими тяжелыми сапогами к палатке, из которой доносились музыка и громкий смех пьяных гостей. Джо пошел следом за ним и, остановившись перед входом у него за спиной, заглянул внутрь.

За вторым столом сидел Маттотаупа в окружении друзей, желавших выпить за чужой счет и потому не скупившихся на похвалы в адрес индейца.

– Топ! – крикнул Джим, заглушив своим громовым голосом шум веселья.

– Джим! – откликнулся Маттотаупа и встал. Глаза его блестели. – Джим, брат мой!

Откинутый полог шатра скользнул вниз и закрыл вход. Джо Браун, постояв несколько мгновений, медленно пошел обратно в барак. В окне Морриса и Длинного Копья еще горел свет.

Он вошел к ним в комнату и сел на край кровати, где недавно сидел Харка.

– Я пришел слишком поздно! – сказал он. – Джим вернулся.

Моррис и Длинное Копье молча приняли известие о том, как случай перечеркнул их планы. Художник поднял голову, посмотрел на Длинное Копье, потом на Джо и сказал:

– Может, это вообще было невозможно. Маттотаупа – совсем другой человек, не такой, как, например, ты, мой краснокожий брат Длинное Копье. Он вырос не в резервации и был военным вождем тетон-оглала, одного из самых храбрых и воинственных племен дакота. Разве кто-нибудь из нас мог бы ужиться с ним или он с нами? Ему нужно воинское братство, или группа единомышленников, или хотя бы один человек, на которого он мог бы положиться и который делил бы с ним его жизнь. Сейчас у него есть лишь два человека, с которыми он мог бы жить – так, как он вынужден жить сейчас, изгнанный из родного племени, уволенный из отряда разведчиков, – Харка и Джим. Харка покинул его. Значит, остается Джим.

– А это для него – смертный приговор, – произнес Джо.