Никогда Майя не был так близок к тому, чтобы открыто воспротивиться выполнению долга, как в день ужина у главы Палаты Высокородных, самого могущественного члена Парламента. Дело было не просто в том, что ему не хотелось идти – его жизнь теперь представляла собой сплошную череду действий, которые ему не хотелось выполнять. Ему становилось физически плохо от страха при одной мысли об этом ужине. Ксевету потребовалось прибегнуть к своему незаурядному дару убеждения для того, чтобы вытащить Майю за решетки Алкетмерета; если бы не ноэчарей, Майя притворился бы, что заблудился во дворце и смирился бы с самыми неприятными последствиями такого поступка, лишь бы избежать встречи с лордом. Но, будучи императором, он не мог скрыться от телохранителей, поэтому точно в назначенное время очутился у дверей хозяина.

Маркиз Лантевель, председатель Палаты Высокородных, был высоким худым эльфом с изящными аристократическими руками и длинными тонкими пальцами, которым Майя мог лишь завидовать. У него были ярко-синие глаза, и одежда – камзол из синей парчи и украшения из лазурита – подчеркивала их цвет. Когда Майю и его телохранителей провели в гостиную, хозяин поклонился как истинный придворный.

– Мы рады наконец познакомиться с вами, ваша светлость. Внешне вы совершенно не похожи на отца.

Это было сказано с обезоруживающей прямотой, поэтому на слова маркиза невозможно было обидеться – почти.

– Верно, – ответил Майя, – все говорят, что мы копия нашей матушки.

Губы Лантевеля едва заметно изогнулись в усмешке, словно он признавал свое поражение в этом небольшом поединке.

– Разумеется, – продолжил он с жестом, плавным и элегантным, словно движение лепестков распускающейся розы, – ваша светлость знакомы с лордом Пашаваром и капитаном Ортемой. Позвольте представить нашу племянницу дач’осмин Ивиро Лантевин, осмеррем Айлано Пашаваран и меррем Ренейан Ортемо.

Аристократы приветствовали его, как полагалось по протоколу, и Майя отвечал формальными фразами, пытаясь не выдать охватившей его паники, от которой темнело в глазах. Он знал, что на вечере будут другие гости, но не ожидал встретить здесь Пашавара, которого опасался больше, чем всех остальных членов Кораджаса, вместе взятых.

Супруга Пашавара была на голову выше лорда и выглядела как женщина, твердо решившая достойно выполнять супружеский долг наперекор собственным желаниям и чувствам. Дач’осмин Лантевин взглянула на императора со странной кривой ухмылкой, вероятно, выражавшей сочувствие. Это была женщина лет сорока пяти, невысокая, изящная, подвижная. Ее волосы были украшены гребнями из бледно-зеленого нефрита.

Майю нервировало присутствие капитана Ортемы, которого он прежде не видел без солнечной маски рыцаря Анмуры; он даже представить себе не мог, что когда-нибудь ему придется разговаривать с капитаном. Майя знал, что его зовут Верер Ортема, что родом он из восточного Ту-Тетара, и что среди его предков были гоблины. У него была не такая темная кожа, как у Майи, у нее был лишь слабый сероватый оттенок, но смешанное происхождение выдавали черные волосы, а глаза под густыми бровями были такого насыщенного оранжевого цвета, что казались красными. Прежде чем занять должность при дворе, Ортема участвовал в нескольких кампаниях против варваров Степей Эврессай и носил на лице напоминания о войне: один шрам пересекал лоб, второй тянулся от одной скулы к другой через переносицу. Несмотря на то что капитану было почти шестьдесят, он держался прямо и двигался энергично, как юноша.

Жена капитана была совсем юной; она была на голову ниже Майи и, судя по покрою светло-розового платья, носила ребенка. Он подумал, что ему, вероятно, следовало бы немного утешиться, видя, что в зале есть кто-то, напуганный сильнее, чем он сам. К несчастью, по этикету императору надлежало говорить первым; это правило нередко нарушали на вечерах у Нуревиса, но, взглянув в холодные блестящие глаза Лантевеля, он понял, что здесь снисхождения не будет. Майя, как всегда, заранее попытался подготовить список безобидных тем, с которых можно было бы начать разговор, но сейчас они казались ему неуместными и жалкими, словно попытки мышонка завести беседу со стаей голодных кошек.

Молчание становилось неприличным. Майя в отчаянии огляделся по сторонам, надеясь найти предмет для непринужденной беседы, и обратил внимание на украшавший одну из стен гобелен. Он был сравнительно небольшого размера, вышивка выцвела от времени, но Майя безотчетно шагнул вперед.

– Мы просим нас извинить, – начал он, не в силах оторвать взгляда от искусно вышитых лоз и странных круглых цветов. – Но не скажете ли вы нам, что это за гобелен? Наша матушка вышивала похожие узоры.

– Вот как? – со странной интонацией переспросил маркиз Лантевель. – Это свадебная накидка из Кседо, датируется временем правления императора Сорчева.

И, прежде чем Майя успел спросить, он добавил:

– То есть она изготовлена за шестьдесят или сто лет до того, как Эдревенивар Завоеватель пересек Истанда’арту.

Майя шагнул ближе, чтобы лучше рассмотреть вышивку в застекленной рамке. Она была покрыта пятнами и местами потерта; некогда яркие цвета потускнели, алый почти невозможно было отличить от синего, а желтый – от зеленого. Однако алые нитки еще кое-где сохранили пурпурный оттенок, желтые превратились в нити цвета тусклого золота, синие поблескивали, как сапфир. Ченело использовала два оттенка зеленого для того, чтобы разграничить свет и тень, но было сложно сказать, делала ли то же самое вышивальщица этой накидки несколько веков назад.

Лантевель спросил:

– У вас есть вышивки императрицы?

– Нет, – ответил Майя и заставил себя повернуться лицом к хозяину. – Все ее личные вещи были сожжены после ее смерти. Мы считаем, что это было сделано по приказу нашего отца.

– Он не оставил вам ничего на память о ней? – осведомился Пашавар. Он употребил ритуальное слово «улишената’ан» – знак памяти об умершем.

– Нет, – ответил Майя. – Возможно, он счел, что мы были еще слишком малы и не нуждались в этом.

Пашавар невежливо фыркнул, и жена сурово взглянула на него.

– Ни один из родственников и придворных, знавших вашего отца, – заговорила она, – не одобрял этот брак. В этом не было вины императрицы Ченело, никто не мог сказать о ней ничего дурного. Ему просто не следовало жениться на ней. Императрица Паджиро первой осудила бы его поступок.

– Третья императрица была близкой подругой нашей супруги, – объяснил Пашавар.

Капитан Ортема издал звук, который Майя принял бы за печальный вздох, если бы речь шла о ком-то другом.

– Можно называть кого-то своим другом, любить его, волноваться за него и в то же время осуждать его поведение. Мы всегда считали, что император поступил неразумно, обращаясь с вами как с преступником, ваша светлость, поскольку подобное отношение порождает ненужное недовольство. Нам известно, что лорд Пашавар настоятельно советовал ему забрать вас в столицу.

– Когда ваша матушка скончалась, – подтвердил лорд Пашавар, – когда вам исполнилось тринадцать, а потом шестнадцать лет. Но он не слушал нас.

– Он всегда был очень упрямым, – добавил Лантевель. – Это у вас в роду.

«Эдрехасивар Упрямый», – так сказал Ксевет.

– Мы думали, – вступила в разговор дач’осмин Лантевин, – хотя, возможно, это лишь наши фантазии… Мы предполагали, что, думая о вас, он вспоминал не вашу матушку, которую он совсем не знал, но тосковал по императрице Паджиро и их мертворожденному ребенку. Им двигала не злоба и не жажда мести. Он страдал.

«Мерзкое отродье выглядит точь-в-точь, как его мамаша».

– Вы очень добры, – сказал Майя. – Поскольку у нас не было возможности узнать нашего отца, мы не можем сказать, правы вы или нет.

– Вы очень вежливо дали нам понять, что не согласны, – хмыкнул Лантевель. – Тактичность – полезная черта характера для императора. Варенечибель не обладал ею.

– Мягко говоря, – заметил Пашавар.

Все оставшееся до ужина время Лантевель и Пашавар рассказывали Майе о Варенечибеле. И он, наконец, смог составить хотя бы приблизительное представление об императоре, которого знали Идра, Вэдеро и все, кто горевал о нем. Но Майя все думал о вышивке, и после того, как на десерт подали ломтики груши в йогурте, он спросил Лантевеля:

– Откуда у вас эта свадебная накидка? И… простите нас, если вопрос прозвучит бестактно, но почему вы повесили ее у себя в зале для приемов?

– Никакой бестактности, – заверил его Лантевель. Напротив, он, казалось, был доволен. – Вашей светлости известно, что мы занимались науками в Университете Ашедро?

– Мы этого не знали, – сказал Майя. – Мы думали, что ученые живут и работают в университетах.

– Верно, – кивнул Лантевель, – однако, когда нашему старшему брату исполнилось сорок лет, он стал монахом и посвятил себя служению Кстейо.

– О, – удивился Майя.

Лантевель едва заметно усмехнулся и кивнул.

– Ученого можно заставить покинуть университет и стать членом Парламента, но из монастыря уйти невозможно. Однако нам удается находить время для того, чтобы продолжать наши скромные научные изыскания. Это нелегко, но, наверное, именно поэтому они так дороги нашему сердцу.

– Вы не сказали, что именно изучаете, Лантевель, – перебил его Пашавар. – Вы способны болтать весь вечер, так и не ответив на вопрос императора.

– Выпейте еще вина, лорд Пашавар, – предложил Лантевель. – Вы по-прежнему в дурном настроении.

Пашавар рассмеялся. Его смех напоминал раскаты грома. Майя видел, что двух аристократов связывает настоящая дружба, и что они в некотором роде оказывают ему честь, позволяя слушать свою добродушную перепалку.

– На самом деле, – заговорил Лантевель довольно громко, чтобы привлечь внимание остальных гостей, – мы не изучаем ни текстильное производство, ни историю Кседо – областью наших интересов является филология. Эту накидку завещал нам в качестве улишената’ана один близкий друг.

– Простите великодушно, – пробормотал Майя. Ему хотелось отвлечься, чтобы не думать, как было бы замечательно, если бы у него осталась хотя бы одна из материнских вышитых подушек. – Но что такое филология?

За столом воцарилось молчание. Лантевель приподнял брови со странным выражением лица, словно предположил, что император насмехается над ним. Майя сказал:

– Мы действительно не знаем. Наше образование было несколько… беспорядочным.

– У вас были учителя? – спросил Пашавар.

– Нет, только Сетерис, – вырвалось у Майи. Он слишком поздно понял, что, назвав кузена по имени, нанес ему оскорбление.

Пашавар презрительно хмыкнул.

– Должно быть, из Сетериса Нелара получился самый худший учитель во всей империи.

– Напротив, он бывал очень хорошим учителем, когда у него возникала охота нас чему-нибудь научить.

Майя в ужасе прикусил язык и только в этот момент понял, что тепло, разливавшееся по телу, и легкое головокружение являлись результатом действия спиртного. Вино Лантевеля оказалось крепче, чем он думал.

– Допустим, но как часто ему хотелось заниматься вашим образованием? – спросил Пашавар, многозначительно глядя на Майю. – Мы помним Сетериса Нелара и его непомерное самомнение.

– А мы помним, – вставила дач’осмин Лантевин, не обращая внимания на недовольное лицо осмеррем Пашаваран, – его смертельную обиду на лорда Чавара.

– Осмер Нелар сам хотел стать лорд-канцлером, – объяснил Пашавар, – после того, как понял, что ему не сделать в суде карьеры, о которой он мечтал.

– Самонадеянность, – буркнул Лантевель.

– Да, – ответил Пашавар, – но, насколько нам известно, он ничем не уступает Чавару.

Лантевель отмахнулся от этой явной провокации.

– Всем известно, что пост лорд-канцлера является во многом чисто политическим, но все же нельзя занимать его, не имея никакого представления о деятельности администрации канцлера.

– Однако Нелар ухватился за возможность, – сказал Пашавар, отвечая на вопрос, задать который у Майи не хватило смелости. – Пост лорд-канцлера освобождается не каждый день. Если бы он не предпринял попытку тогда, ему пришлось бы ждать подходящего момента еще лет сорок. Осмер Нелар был амбициозен и самонадеян, как верно заметил Лантевель; а кроме того, жена не давала ему покоя. По крайней мере, так считал Варенечибель. Он не позволил ей поселиться вместе с мужем в Эдономи, потому что, как он говорил, ему не хотелось, чтобы они интриговали вместе.

Она осталась при дворе, всю свою энергию тратила на то, чтобы пытаться вернуть мужа, а его силы уходили на… – Он взглянул на Майю, приподняв брови, но у Майи был еще один вопрос.

– Что же он сделал? Он никогда не говорил об этом, никто в Эдономи не имел ни малейшего представления о его проступке.

Майя не раз слышал, как Кево и Пелчара выдвигали самые разные версии относительно его наставника, но понимал, что это всего лишь фантазии. Слуги без стеснения приписывали Сетерису самые гнусные и неслыханные пороки.

– Ах, – усмехнулся Пашавар и взглянул на Лантевеля. – Вы знаете эту историю от Чавара, Лантевель, а он слышал ее непосредственно от Варенечибеля.

– Именно, – отозвался Лантевель. – Осмер Нелар попытался очернить Чавара в глазах Варенечибеля – увы, мы могли бы сказать ему, что эта попытка была заранее обречена на провал. Но осмер Нелар сказал нечто такое, что Варенечибель истолковал как намерение повлиять на императора.

– Измена, – прошептал Майя. Во рту стоял металлический привкус, хотелось пить. Слишком много вина. Сетерис очень тщательно просвещал Майю насчет различных видов измены – и бывал при этом чрезвычайно озлобленным.

– Да, – кивнул Пашавар. – Несложно угадать следующий вопрос, ваша светлость: почему голова осмера Нелара все еще красуется у него на плечах?

– Вы до сих пор злитесь по этому поводу? – хмыкнул маркиз, и Пашавар стукнул кулаком по столу с такой силой, что зазвенели бокалы, а Майя и меррем Ортемо вздрогнули от неожиданности.

– Император не выше закона! – воскликнул Пашавар, грозно глядя на Лантевеля и прижав уши к голове. – Император – это и есть закон. Проигнорировав правовую процедуру, император создал опасный прецедент.

– Мы не понимаем, – сказал Майя, стараясь говорить спокойно.

– Осмеру Нелару не было предъявлено формального обвинения в измене – его вообще ни в чем не обвинили, – вмешался капитан Ортема. – По приказу императора его заключили в Эсторамир на три или четыре месяца, а потом отправили в Эдономи, как известно вашей светлости. Почти то же самое произошло с Арбелан Джасан, виконтом Ульджавелем и многими другими.

– Мой дорогой Ортема, – вмешался Лантевель, – неужели вы дошли до того, что критикуете покойного императора?

– Нет, – ответил Ортема. Майе показалось, что он нисколько не обиделся на маркиза за провокацию. – Мы всего лишь констатируем факт. Императору Эдрехасивару известно, что это правда.

– Да, – сказал Майя. – Виконт Ульджавель умер в изгнании? Мы впервые слышим это имя.

– Он впал в отчаяние и покончил с собой, – объяснил Лантевель.

– Это было не ритуальное самоубийство, реветворан? – спросил Майя, насторожившись.

– Нет, поскольку для такого потребовался бы приказ Варенечибеля или по меньшей мере его разрешение, а Ульджавель считал, что он не получит даже этой милости.

– Ульджавель был психически неуравновешенным, – заметил Пашавар. – Он унаследовал эти проблемы по материнской линии. Тем не менее. Это не меняет того факта, что Варенечибель поступил с ним и с другими своими противниками так, что мы не можем не осуждать его всем сердцем.

– А вы уверены, – усмехнулся Лантевель, – в том, что Эдрехасивар не бросит вас в Эсторамир за критические высказывания в адрес его покойного отца?

– Ха! – воскликнул Пашавар. Майя не понял, было ли это восклицание или презрительный смешок. – Если бы Эдрехасивар пожелал расправиться со своими врагами, бросая их в Эсторамир – или, еще лучше, в Невеннамир, – он начал бы не с нас. – Лорд, насмешливо прищурившись, смотрел на Майю. – Или все же с нас?

– Нет, – ответил Майя, – но мы всегда можем передумать.

Наступила гнетущая тишина, и Майя испугался, что неверно оценил характер Пашавара; но затем Пашавар и Лантевель рассмеялись, и Пашавар поднял бокал, глядя на Майю.

– Итак, у котенка имеются коготки.

Майя улыбнулся насколько мог искренне, радуясь тому, что у него достаточно темная кожа, и окружающие не заметили, что кровь бросилась ему в лицо. Ортема спокойно заметил:

– Если кот не оцарапал вас, это вовсе не значит, что он не может этого сделать – вам это прекрасно известно, лорд Пашавар.

– Заслуженный упрек, – сказал Пашавар, по-прежнему улыбаясь.

– Мы до сих пор не ответили на вопрос императора, – вмешался Лантевель. – Филология, ваша светлость, это наука о происхождении слов.

– О происхождении слов? – удивился Майя.

– Мы изучаем изменения, происходящие с языком, – продолжал Лантевель. – Почему слово имеет одну форму у шелководов с востока, и иную – у пастухов на западе. Почему некоторые слова остаются в разговорном языке на протяжении поколений, а другие выходят из употребления. Мы видим, что вы не совсем уловили суть. Например, слово «морхат», «небо», было в ходу при дворе прапрапрадеда вашего двоюродного деда, Эдревечелара Четырнадцатого. Но сейчас никто не использует его; более того, никто не знает, что оно означает. Цель нашего исследования – установить, когда оно исчезло из языка, и когда появилось слово, заменившее его.

– Вообще-то, – спокойно заметил Ортема, – насчет исчезновения – это не совсем верно. Мы знаем слово «морхат», потому что слышали его от варваров Эврессай.

– Правда? – воскликнул Лантевель, подпрыгнув в своем кресле.

Майя немного успокоился, решив, что разговор о «происхождении слов», в конце концов, возможно, и не шутка. Во-первых, он не верил в то, что Ортема согласился бы принять участие в подобном розыгрыше. Во-вторых, Лантевель был настолько поглощен разговором с Ортемой и выяснением деталей, что забыл о присутствии императора. Майя склонился над тарелкой и слушал, как Ортема отвечает на вопросы маркиза. Постепенно капитан начал охотнее рассказывать о народе, с которым сражался большую часть жизни.

Войны с Эврессай начались еще во времена правления деда Майи. Поводом к войне послужил отказ народов, населявших Степи Эврессай, признать Варевесену своим сюзереном и платить дань империи. Война продолжалась с перерывами более восьмидесяти лет, потому что варвары не могли ни прогнать эльфов, ни захватить Анмур’тэйлейан, неприступную крепость, осада которой началась еще до окончания строительства. А эльфы, в свою очередь, не в состоянии были усмирить варваров.

– Вы не можете себе представить, ваша светлость, насколько бескрайни эти степи. А наджморхатверас – так они называют себя, что в переводе означает «народ ночного неба» – так вот, наджморхатверас ничего не строят. Ни крепостей, ни городов, ни даже дорог. Они живут в палатках, передвигаются небольшими группами, по двадцать-тридцать воинов. Даже если наши лазутчики находят место встречи нескольких кланов, те снимаются с лагеря и рассеиваются прежде, чем наши воины успевают добраться до места. Кроме того, наджморхатверас – мастера засад. Воевать с ними – все равно что пытаться удержать песок в кулаке.

– Но если степи так огромны, почему наджморхатверас просто не отступят и не скроются в них? – спросил Майя. Он испугался, что задал глупый вопрос, но потом подумал, что задавать глупые вопросы – это, кажется, и есть работа императора.

– Из чистого упрямства, – рявкнул Пашавар.

– Нет, – возразил Ортема, – все не так просто, хотя мы не знали правды до тех пор, пока не догадались спросить у одного из пленных, почему наджморхатверас называют крепость Анмур’тэйлейан «Памятником Смерти». Мы считали… – По-видимому, капитан имел в виду не только себя, но и несколько поколений рыцарей и простых солдат, воевавших и умиравших вдали от дома. – … Мы считали, что они назвали крепость так потому, что под ее стенами погибло множество их соотечественников. Но этот пленный… ваша светлость, вам известно что-нибудь о степных колдунах?

Майя покачал головой и только потом вспомнил, что императору – как и любому разумному существу, воспитанному в цивилизованном обществе, а не среди немытых гоблинов (по словам Сетериса) – подобает отвечать на вопросы вслух, ясно и четко. Но Ортема уже продолжал:

– Колдуны – это мужчины и женщины, которые в народе наджморхатверас считаются святыми, причем они всегда альбиносы.

Дач’осмин Лантевин со свистом втянула воздух сквозь зубы, лорд Пашавар поморщился и буркнул: «Варвары». Это было сказано достаточно тихо, и Майя не понял, хотел ли лорд, чтобы его услышали.

Ортема едва заметно пожал плечами, дав понять, что слышал лорда – однако Майя подумал, что он не разделяет его мнения.

– Итак, нам повезло, и мы схватили колдуна. Несмотря на то что он был одноглазым, он дрался как наджкрейс – это такая степная кошка, которая охотится по ночам. Позже мы узнали, что таково действительно было его прозвище. Наши воины проявили сообразительность и не убили его. И верно, сородичи приложили немало усилий к тому, чтобы вернуть своего колдуна. Прежде они не торговались так ни за кого и ни за что.

Ортема смолк и сделал большой глоток вина.

– Но такого рода переговоры продолжаются довольно долго, а тем временем мы взяли на себя заботу о пленном, желая убедиться в том, что с ним хорошо обращаются. Простые солдаты считали его отвратительным существом, выродком. И многие рыцари разделяли это мнение.

– Но не вы, – мягко заметил Майя.

– Ваша светлость, – ответил Ортема, пожимая плечами. – Нас тоже не раз называли гнусным отродьем. – И он указал на свои необычные оранжево-красные глаза.

– Но это же просто… – начала дач’осмин Лантевин и смолкла.

– Смешно? – сухо спросил Пашавар. – Многие болтали насчет «гнусности» и «кощунства», когда четвертая супруга Варенечибеля родила ему ребенка.

– Пожалуйста, – вмешался Майя, испугавшись, что Пашавар окончательно смутит гостей, – мы хотели бы дослушать историю капитана Ортемы.

– Ваша светлость, – поблагодарил Ортема, наклонив голову; казалось, он был доволен. – Мы не думаем, что Наджкрейс Дейн полностью доверял нам, но он немного смягчился, видя, что мы заботимся о нем, и однажды мы спросили у него, почему его народ называет нашу крепость «Памятником Смерти». Долгое время он молчал, и мы решили, что он не ответит – он очень редко отвечал на вопросы. Однако, наконец, он произнес: «Потому что она построена на наших мертвых» и хищно усмехнулся. Мы до сих пор помним эту усмешку и его острые зубы, такие же, как у всех степных варваров. «Еще мы называем ее “Кости Мертвецов”», – добавил он. И вот, наконец, ваша светлость, мы поняли, что это не метафора. Крепость Анмур’тэйлейан была построена на большой скале – такие отдельно стоящие скалы разбросаны по восточным степям – и, честно говоря, мы вполне понимаем наших предшественников, которые выбрали это место для крепости. Такое местоположение выгодно с точки зрения обороны, что редко для степи. Но основатели крепости не знали одного – а если и знали, то мы подозреваем, что им было все равно. По обычаю, наджморхатверас относили своих умерших на вершину этой скалы и оставляли там, чтобы кости обглодали стервятники и кошки-наджкрейс. Наджкрейс Дейн рассказал нам, что юноша должен был провести три дня и три ночи на скале с мертвецами, чтобы его считали взрослым мужчиной.

– Мы выстроили замок на их улимейре? – в ужасе переспросил Майя.

– В общем, да, ваша светлость.

– Неужели это единственная скала во всей степи, подходящая для их варварских ритуалов? – фыркнул Пашавар.

– Дело не в этом, – резко возразил Майя и удивился самому себе. Еще сегодня утром он не поверил бы, что осмелится говорить с лордом в таком тоне. – В Кето тоже есть кладбище, но могилы, находящиеся в Унтэйленейзе’мейре, не менее священны для нас.

– Вы правы, – мрачно отозвался Пашавар.

– Но если все было так, как говорил колдун, – спросил Майя, – почему мы не вернули им кладбище?

Гости в шоке уставились на императора.

– Ваша светлость, – невнятно пробормотал Ортема. Ему с трудом удавалось подыскать слова, которые не оскорбили бы императора. – Все не так просто…

Пашавар с присущей ему бесцеремонностью перебил капитана:

– Вы согласились бы признать поражение в войне, которую начали не вы, и в которой погибли тысячи эльфов?

– Но тех, кто начал эту войну, давно нет в живых, – возразил Майя.

– Ваш покойный отец предпринимал многочисленные попытки заключить мир, – сказал Лантевель. – Но варвары – да-да, Ортема, наджморхатверас – отказывались.

– Понятно, – кивнул Майя, – и кто вел эти переговоры, нынешний Свидетель по иностранным делам или его предшественник?

После короткого неловкого молчания Ортема овладел собой.

– Ваша светлость, если мы просто уступим наджморхатверас, они будут считать города, расположенные в пустынных землях, своей добычей, как это было до постройки Анмур’тэйлейана. А жители этих городов – ваши верные подданные, они заслуживают того, чтобы их защищали.

Майя не успел ответить: дач’осмин Лантевин негромко, но со стальными нотами в голосе заметила:

– Нам кажется, что эта дискуссия была бы более уместна в Мичен’тэйлейане или Вервен’тэйлейане, чем в нашей столовой.

– Разумеется, – сказал Майя. – Мы просим нас извинить.

Снова повисла напряженная пауза. Майя вспомнил, что императору не пристало извиняться. Меррем Ортемо храбро заговорила:

– Наш отец – мэр города Воренджессар, который находится в западной части бесплодных земель. Мы помним рассказы нашей бабушки о набегах Эврессай, и мы можем заверить вашу светлость в том, что у вашей светлости нет более преданных подданных, чем жители Воренджессара и соседних городов.

– Благодарим вас, меррем Ортемо, – произнес Майя. – Мы должны тщательно обдумать эту сложную проблему.

Женщина дала ему возможность сменить тему.

– Выходит, ваш родной город был основан раньше Эджо?

– О да, ваша светлость. – Она улыбнулась, и Майя увидел длинные острые зубы, как у волка. Ортема говорил, что такие зубы были у степного колдуна. – Наш клан и клан нашей матери долгие сотни лет живут в бесплодных землях. Там всегда кто-то жил, еще до того, как было найдено золото, и туда пришли эльфы. Просто сейчас жителей стало намного больше.

Золотая лихорадка Эджо послужила безопасной темой для беседы до конца ужина. Даже осмеррем Пашаваран оттаяла и рассказала историю об одном из братьев своей бабки, который отправился на север в поисках золота, но вместо золота открыл минеральные источники Дайано.

– Это принесло ему гораздо больше денег, чем любая золотая жила, но даже в преклонном возрасте он отправлялся на разведку, когда появлялась возможность. Однако он так никогда и не нашел золота.

– Наша матушка ездила в Дайано на воды, – сказала дач’осмин Лантевин. – Это не продлило ей жизнь, однако значительно облегчило боли, и за это мы всегда будем благодарны богам.

Майе пришло в голову, что источники Дайано, возможно, помогли бы Ченело исцелиться, и он потерял нить разговора. Его охватил напрасный гнев на отца, который никогда не позволил бы жене отправиться на воды.

Лантевель отвлек его от мрачных мыслей.

– Ваша светлость, правильно ли мы поняли, что вы приостановили переговоры по поводу брака эрцгерцогини Вэдеро?

Уши Майи непроизвольно дрогнули, и серебряные серьги негромко зазвенели.

– Наша сестра в трауре.

– Но вы полностью расторгли договоренность с домом Тетимада, хотя, насколько нам известно, переговоры близились к завершению.

– А вы доверяете своим источникам, Лантевель? – спросил Пашавар, и Лантевель пожал плечами.

– Так или иначе, ваша светлость, нам кажется, что это несколько поспешное решение. Вам придется все начинать сначала, и, скорее всего, вы окажетесь в менее выгодном положении.

– Мы не видим ничего выгодного в нашем нынешнем положении. Кроме того, наша сестра не желает выходить замуж.

Заметив, что присутствующие насторожились, Майя проклял вино и свою несдержанность.

– Для женщины из благородной семьи, – сурово сказала осмеррем Пашаваран, – брак не имеет ничего общего с желаниями. Эрцгерцогине это известно.

– Нашей матушке это тоже было известно, – сказал Майя. – Мы принудили нашу будущую супругу к браку, и мы считаем, что этого достаточно.

– Вам следовало бы выбрать девушку из семьи, которая строго придерживается традиций, – заметила осмеррем Пашаваран. – У девиц Кередада головы набиты такими же нелепыми идеями, как у вашей сестры.

– Мы не находим взгляды нашей сестры нелепыми, – возразил Майя. Он сделал глубокий вдох и постарался подавить приступ гнева, от которого закружилась голова. Осмеррем Пашаваран, казалось, не обратила внимания на выражение его лица, но он заметил, что напугал меррем Ортемо.

– Возможно, вы считаете, что брак – это единственное, на что годны женщины, но мы не можем с этим согласиться.

– Сложный вопрос, – сказал Лантевель. – Как и вопрос о том, что делать женщине, не сумевшей по каким-либо причинам найти себе мужа.

И он взглянул на племянницу.

Дач’осмин Лантевин заметила:

– Нелегко найти себе занятие, когда тебя учили только воспитывать детей, а детей у тебя нет.

– У каждой женщины есть обязанности, – резко произнесла осмеррем Пашаваран. Кончики ее ушей порозовели, и Майя подумал, что она все-таки не хотела задевать больное место семьи Лантевада.

– Но в чем они заключаются? – продолжала дач’осмин Лантевин. – Разве женщины не должны найти применение своим способностям и талантам, даже если они не состоят исключительно в воспитании детей?

– Мы не знали, что вы придерживаетесь передовых взглядов, – ответила осмеррем Пашаваран таким тоном, словно словосочетание «передовые взгляды» было ужаснейшим из оскорблений.

– У нас было достаточно времени для того, чтобы обдумать эту проблему, – заметила дач’осмин Лантевин.

Было ясно, что она не собиралась сдаваться, и Майя вздохнул с облегчением, когда разговор перешел на нейтральную тему.

Последовала очередная перемена блюд – слуги подали пирог с пряностями из Анвернеля. Некоторое время гости молча наслаждались десертом, и Майя наконец осмелился поднять тему моста. Как он и ожидал, Пашавар сразу же объявил мост ерундой, но он совершенно не ожидал услышать, что лорд назовет его «нелепой фантазией Варенечибеля, от которой не будет толку и которая сожрет целое состояние».

– Мы не знали, что наш отец интересовался сооружением моста.

– О да, – подтвердил Лантевель. – Он считал, что, если не найдется способа объединить восток и запад, Этувераз снова расколется на две части. Вероятно, он видел, что без моста Истанда’арта всегда будет слабым местом империи.

– Верно, – отозвался Пашавар, – но это не оправдание тому, чтобы поощрять всяких сумасшедших изобретателей.

– Мы разговаривали с представителем Гильдии Часовщиков, – сказал Майя. – Мы не считаем его сумасшедшим.

– Ах, вот как? – усмехнулся Пашавар, и Майя приготовился к выговору. Но Пашавар вовсе не злился. – Мы думали, что вы слишком строго соблюдаете правила для того, чтобы стать хорошим правителем – парадокс, видите ли, – но, возможно, мы ошиблись.

– Вы же Свидетель от Верховного Суда! – возразил Майя, и все рассмеялись.

– Мы сказали правила, а не законы, – едко заметил Пашавар. – Между этими понятиями есть существенная разница, ваша светлость. Император, который нарушает законы, безумен и опасен для империи, но император, который никогда не нарушает правил, ничем не лучше, потому что он не видит, когда необходимо изменить закон.

– Ясно, – кивнул Майя, хотя вовсе не было уверен в том, что правильно понял слова лорда.

– Но мы ни в коем случае не одобряем это как привычку, – добавил лорд Пашавар.

– Очень вредная привычка, – намеренно серьезным тоном заметил Майя, и гости снова рассмеялись.

– Итак, – заговорил Пашавар, – вы беседовали с часовщиком. Мы полагаем, вы желаете, чтобы часовщик предстал перед Кораджасом.

– Да, – подтвердил Майя.

– И вы хотели бы, чтобы мы не препятствовали этому.

– Именно.

– Выпейте бренди, Пашавар, – предложил Лантевель. – Тогда вам будет легче проглотить свои возражения.

– Если бы ваш бренди не был таким восхитительным, Лантевель, – ответил Пашавар, – мы бы отказались из принципа. – И, обращаясь к Майе, он сказал: – Это не меняет нашего мнения.

– Разумеется.

– И не меняет того, как мы будем голосовать, и какой совет вам дадим.

– Мы не ждем этого от вас. Мы просто хотим, чтобы часовщиков выслушали. Это всего лишь справедливо.

– Хм-м… – пробормотал Пашавар, обращаясь к своему бокалу бренди, и Майя решил, что лорд капитулировал.

И действительно, во время следующего заседания Кораджаса, когда он набрался храбрости и заговорил о Гильдии Часовщиков и постройке моста, Пашавар не стал возражать, и советники согласились выслушать авторов проекта. Не все проголосовали «за», но Майя этого и не ждал. Главным было то, что без поддержки Пашавара Бромар не смог устроить веклеведжек, о котором говорила меррем Халеджо.

Несмотря на это достижение, в целом день оказался не слишком удачным. Во-первых, потребовалось надавить на Чавара, после чего тот признал, что расследование гибели «Мудрости Чохаро» снова застопорилось.

– Им просто нужно больше времени, ваша светлость, – процедил Чавар, и Майя подумал, что откровенность дается ему с трудом.

Потом у Майи состоялся разговор с лордом Бромаром, который ни к чему не привел и лишь укрепил Майю во мнении, что Бромар – идиот. А также, без сомнения, подтвердил мнение Бромара об императоре как о безумце. Он не желал даже рассматривать вопрос о мирном договоре с наджморхатверас. Когда Майя упомянул о том, что крепость Анмур’тэйлейан построена на месте упокоения варваров, на лице Бромара появилось странное бессмысленное выражение. Видимо, лорд не мог понять, почему Майя счел этот факт огорчительным и вообще имеющим какое бы то ни было значение. Идея переговоров с наджморхатверас даже не дошла до Кораджаса, который лишь высмеял бы ее.

В тот вечер Майя вернулся в Алкетмерет усталым и раздраженным, напоминая себе о том, что он, по крайней мере, добился приема для часовщиков. Мер Халедж и меррем Халеджо будут довольны, решил он. Он не знал, будет ли довольна мин Вечин, и не хотел этого знать. Он старался не думать о ней.

До празднования Нового года оставалось меньше двух недель; Майя ужинал вдвоем с Арбелан Джасанай в последний раз перед долгим перерывом. Он знал, что такая возможность появится у него лишь после того, как последние гости и иностранные дипломаты покинут Унтэйлейанский Двор, то есть через неделю после зимнего солнцестояния.

– Список гостей становится все длиннее, – сказал он. – Как в той истории о кошке, которая жила у ткачихи.

– Которая опутала пряжей всю мебель в доме? – улыбнулась Арбелан.

– Точно, – кивнул Майя.

– Матушка рассказывала вам эту сказку?

– Конечно, – ответил Майя. – У нее была книга сказок с красивыми картинками – мы думаем, что книгу уничтожили после ее смерти, как и прочие личные вещи. Она привезла ее из Бариджана.

– Вы тоскуете по ней, – заметила Арбелан.

– Конечно, – повторил Майя. – Мы очень ее любили.

Арбелан помолчала некоторое время, рассматривая вино в бокале.

– У нас однажды случился выкидыш, – сказала она.

Майя притворился, что его необычайно заинтересовало содержимое его собственного бокала, и женщина продолжила:

– Ни до, ни после нам не удалось зачать ребенка от Варенечибеля. Он так никогда и не узнал об этом.

Майя негромко кашлянул.

– И сколько?..

– Около четырех месяцев. Достаточно долго для того, чтобы мы поняли, что это выкидыш. Достаточно долго для того, чтобы мы начали мечтать… не о том, что Варенечибель изменит отношение к нам, потому что мы были замужем десять лет и знали, что этого не произойдет. Нет, мы мечтали о ребенке. Мы думали о том, какие сказки будем ему рассказывать, каким песням научим его. Или ее. – Она помолчала, потом горячо воскликнула: – Мы обожали бы нашу дочь!

Значит, она знала о том, как пренебрежительно относился Варенечибель к своим дочерям и внучкам.

– Наша матушка, – осторожно начал Майя, – однажды, незадолго до смерти, сказала нам, что не сожалеет о замужестве. Потому что у нее родился ребенок. Мы никогда не понимали ее и не считали, что она права, хотя и знали, что она говорила искренне. Она тоже обожала бы дочь.

– Да, – согласилась Арбелан таким тоном, словно Майя ответил на вопрос, долгое время беспокоивший ее. У него появилась надежда, что она, в свою очередь, ответит на его вопрос. И он спросил:

– Вы хорошо знаете вашу внучатую племянницу Ксетиро?

– Вашу невесту? – насмешливо переспросила Арбелан, приподняв брови. – Нет, мы не слишком хорошо знакомы – мы теперь плохо знаем членов нашей семьи. Несмотря на то, что им не запрещали навещать нас в Кетори…

– Понятно, – быстро сказал Майя, вспомнив рассказ Беренара о брате Арбелан.

– Но мы не слышали о ней ничего дурного, – закончила Арбелан, вглядываясь в лицо Майи. Возможно, она не могла понять, какого ответа он от нее ждал.

– Разумеется, мы вам верим, но речь не об этом, – сказал Майя. – Мы просто хотели узнать побольше о ее характере и личных качествах.

– Ах, вы об этом. Нам очень жаль, Эдрехасивар. Она написала нам в высшей степени почтительное письмо после подписания брачного договора, и мы надеемся когда-нибудь узнать ее лучше. Но сейчас мы ничего не можем сказать вам, если не считать того факта, что она – внучка нашего брата, и ей двадцать два года.

Значит, она старше него на три года. На самом деле разница была невелика, но Майе казалось, что их разделяет бездонная пропасть. И еще она почтительна, в этом он и сам имел возможность убедиться.

– Мы вам очень признательны, – поблагодарил Майя, надеясь, что его голос не прозвучал уныло и безнадежно. Дач’осмин Кередин предупредила его насчет мин Вечин, но почтительная и верная долгу спутница была нужна ему не больше, чем женщина, за услуги которой нужно платить. Ему нужна была подруга, но казалось, его желанию не суждено было сбыться.

В тот вечер он рано ушел к себе. Немер и Аврис заплели его волосы в косы, Эша убрал драгоценности в шкатулку и сходил за грелкой. Майя пожелал доброй ночи Даджису, который в тот вечер дежурил в соседнем помещении, потом Телимеджу, занявшему свое излюбленное место в оконной нише. Солдат негромко ответил:

– Спокойной ночи, ваша светлость.

Майя лег и молился богине Кстейо, пока сон не одолел его. Поскольку не было возможности медитировать, ему оставалось только молиться.

Сны Майи были путаными и тревожными; он проснулся внезапно, не понимая, что его разбудило. Какой-то шум. Сдавленный крик? В спальне было совершенно темно, до рассвета оставалось несколько часов. Он задержал дыхание и прислушался, но ничего не услышал.

– Телимедж! – прошептал он, глядя в темноту и повторяя себе, что он глупец и трус, что он хуже десятилетнего мальчишки.

Но Телимедж не ответил.

В этот момент Майя перестал себя успокаивать.

– Телимедж?

Он сел, отбросил в сторону покрывало. Он твердо знал, что если бы Телимеджу по какой-то причине понадобилось покинуть комнату, Даджис занял бы его место. Следовательно, Телимедж был в комнате, но не мог ответить. Майя вдруг вспомнил о работнике, который иногда помогал Хару в саду Эдономи: время от времени с ним случались странные припадки. Пытаясь нащупать лампу, он волновался главным образом о том, чтобы Телимедж не задохнулся.

Внезапно дверь со стуком распахнулась, и он понял, что волновался не о том. Свет был ослепительным; он поднял руку, чтобы защитить глаза, соскользнул с кровати и споткнулся о тело Телимеджа, который лежал рядом – без сознания или мертвый.

Чьи-то руки грубо схватили его, поставили на ноги, и перед его глазами мелькнул герб дома Драджада, а потом ему на голову надели мешок. Он машинально попытался снять его, но его схватили и завели руки за спину.

– Не надо, ваша милость, – услышал он незнакомый голос. – У нас нет ни приказаний, ни желания применять силу, но при необходимости мы прибегнем к ней. Вы поняли?

Майя хотел ответить, но в рот ему попала ткань, и он едва не задохнулся. Он кивнул, и голос произнес:

– Хорошо, тогда идем.

Он не знал, куда его ведут. Они шли по каким-то коридорам, по лестнице – на которой он чуть не упал, – потом попался дверной проем, и неизвестные заставили его пригнуться, чтобы пройти. Снова ступени, узкие и холодные, запах плесени и стоячей воды. Майя споткнулся о порог, больно ударился пальцами босых ног и распростерся на холодных камнях. Его подняли, рывком сдернули с головы мешок, и он, моргая, уставился на свою невестку, Шеве’ан Драджаран, принцессу Унтэйлейанского Двора.

Майя не удивился. Герб Драджада указывал либо на Вэдеро, либо на Шеве’ан; но, во‐первых, он не верил, что Вэдеро способна на похищение, а во‐вторых, поскольку она была незамужней женщиной и находилась под охраной главы семьи, среди ее персонала не было вооруженных солдат. Кроме того, Вэдеро не отрицала его права на императорский трон. Шеве’ан, напротив, считала его узурпатором. Он надеялся, что со временем ее недовольство пройдет, но сейчас понял, что ошибался. Он молчал, понимая, как нелепо выглядит в ночной рубахе, с простой косой. Он знал, что если скажет что-нибудь неуместное или просто не сумеет совладать с голосом, то даст ей повод для насилия. Кроме того, он прекрасно знал, что она сейчас скажет. Она смотрела на него в упор, жестко и злобно, и они молчали бы так довольно долго, но в этот момент у нее за спиной открылась дверь, и вошел мужчина.

Улерис Чавар, лорд-канцлер Этувераза.

Присутствие Шеве’ан не удивило Майю, но при виде Чавара он был ошеломлен. Это было наивно и глупо с его стороны; Чавар с самого начала был настроен против него.

– Ваша милость, – сухо сказал Чавар, – нам жаль, что пришлось так поступить, но это было необходимо, и мы считаем, что император согласился бы с нами.

Он имел в виду Варенечибеля.

– Вы не способны управлять империей, – яростно воскликнула Шеве’ан. – Якшаетесь с гоблинами, оскорбляете усопших!

– Используете свое положение для того, чтобы протаскивать в Кораджас абсурдные, нереальные проекты, – добавил Чавар. – Мы не можем позволить вам довести Этувераз до хаоса и гибели, а это неминуемо произойдет, если вас не остановить. Бумаги готовы, вам остается только их подписать.

– Бумаги?

– Документ об отречении от престола, – нетерпеливо пояснил Чавар.

– Вы отречетесь в пользу нашего сына, – прошипела Шеве’ан голосом, дрожащим от едва сдерживаемой злобы, накопившейся за несколько месяцев, – и уйдете в монастырь, расположенный на севере Ту-Кетора.

– Монастырь служителей Кстейо, – добавил Чавар. Видимо, ему не хотелось, чтобы Шеве’ан произносила больше двух фраз подряд, либо потому, что она была женщиной, либо по более веской причине – он боялся того, что она может наговорить. – Монахи там дают обет молчания.

Самым ужасным было то, что он готов был поддаться искушению. Молчание, аскеза, служение Госпоже Падающих Звезд. Он будет отвечать только за себя. Он бы подписал все, что они хотели, в ту же минуту, но его остановило не стремление к власти, даже не забота о подданных. В глубине души он твердо знал: несмотря на обещания Чавара, пусть искренние, Шеве’ан при первой же возможности подошлет к нему убийц.

Потом ему в голову пришли и другие соображения. Идра был несовершеннолетним. Регентство в Этуверазе обычно заканчивалось катастрофически. Несмотря на обвинения Чавара, Майя считал, что именно политика лорд-канцлера приведет страну к хаосу. Кроме того, они до сих пор не знали, кто взорвал «Мудрость Чохаро». И меньше всего стране нужен был очередной новый император еще до Нового года.

Он резко спросил:

– Что вы сделали с нашими телохранителями?

– Лейтенант Телимедж цел и невредим, – ответил Чавар. – Чары, вызывающие крепкий сон, не более.

– А Даджис Атмаза?

Шеве’ан хрипло рассмеялась.

– А кто, по-вашему, наслал эти чары?

Майе стало плохо от унижения и душевной боли. Если даже телохранитель пошел против него, значит, Шеве’ан и Чавар были правы. Возможно, он просто обманывает сам себя, считая, что сможет править страной лучше них.

«Соберись». Снова этот резкий, презрительный голос – прежде он считал, что это голос Сетериса, но нет, Сетерис обрадовался бы его падению. Возможно, растерянно подумал Майя, с ним говорит император Эдрехасивар VII, бранит Майю Огородное Пугало, как эконом бранит судомойку.

«Соберись. Не твоему лорд-канцлеру решать, быть тебе императором или нет – а твоя невестка вообще не имеет никакого права голоса в этом вопросе».

Он выпрямился и взглянул на Чавара в упор.

– Мы хотели бы поговорить с Идрой.

Чавар выпучил глаза. Майя к этому моменту сумел в достаточной степени абстрагироваться от ситуации, и реакция самодовольного лорда доставила ему удовольствие.

– Если вы намерены продолжать этот фарс с отречением, мы желаем побеседовать с нашим преемником. В противном случае можете нас убить и покончить с этим.

– Не стоит говорить необдуманных вещей, ваша милость, – предупредил Чавар.

– Поверьте, мы все обдумали. Позвольте нам поговорить с Идрой или убейте нас. Выбор за вами.

Чавар и Шеве’ан принялись шепотом совещаться; после ожесточенного спора за Идрой отправили двух солдат. Майя испытал облегчение, получив доказательство того, что Идра не был вовлечен в заговор матери, и снова невольно вспомнил о кошмарных правлениях регентов прошлого. Редко несовершеннолетний император доживал до шестнадцати лет; и Майя считал, что у Идры есть все шансы расстаться с жизнью уже в следующем году.

Принц Унтэйлейанского Двора явился через четверть часа; на нем был халат, должно быть, принадлежавший его отцу.

– Матушка, что случилось? Зачем…

В этот момент он узнал Майю и замер. Серые глаза сделались огромными.

Майя сказал:

– Приветствуем вас, кузен.

– Ваша светлость, – пробормотал Идра и ухитрился вежливо поклониться. – Матушка, что все это значит?

Она ответила не сразу, и Майя подумал, что интересно было бы знать, когда и что она собиралась ему сказать. Может быть, она планировала разбудить его утром известием о том, что он стал императором? Идра ждал, и Шеве’ан наконец заговорила:

– Так хотел бы ваш дед. Вам известно, что он считал вас своим наследником, так же, как и ваш отец.

– Вы принуждаете нашего дядю отречься от престола, – ровным голосом сказал Идра.

– Он не может быть императором! – злобно выкрикнула Шеве’ан. – Полукровка-выскочка, безмозглый, невоспитанный – какой из него император, Идра?

– Он приведет Этувераз к гибели, – вмешался Чавар. – Он представления не имеет ни об управлении государством, ни об экономике!

Идра нахмурился.

– Насколько нам известно, именно поэтому у императора имеются советники.

– Вы ничего не понимаете, – возразил Чавар.

– Но никто и не ждет этого от вас, – добавила Шеве’ан. – Вы еще ребенок.

– Мы всего на четыре года моложе дяди, – напомнил Идра. – И если мы тоже ничего не понимаем, почему вы считаете, что мы будем лучшим императором, чем он?

Сетерис в свое время преподал Майе основы риторики и логики; этого было достаточно для того, чтобы Майя понял: Идра был знаком с этими предметами более основательно.

– У вас будут регенты, Идра, – сказала Шеве’ан.

Идра встретился взглядом с Майей. По выражению лица и положению ушей было ясно, что мальчик встревожен. Майя подумал, что он помнит, чем закончилось правление Белтантиара V, Эдретелемы VIII и множества других злополучных юношей, похороненных в храме Унтэйленейзе’мейре. Идра спросил:

– А что будет с нашим дядей, матушка? Вы… вы прикажете его убить?

– Разумеется, нет, – произнесла Шеве’ан с несколько утрированным возмущением.

– Он отправится в монастырь на севере Ту-Кетора, – объяснил Чавар. – Среди монахов ему ничто не угрожает.

Идра помолчал несколько минут, продолжая хмуриться. Потом сказал:

– Нет.

– Что? – хором воскликнули Чавар и Шеве’ан.

– Нет, – повторил Идра. – Мы не намерены узурпировать трон, принадлежащий нашему дяде.

– Идра! – рявкнула Шеве’ан, но сын не дал ей договорить.

– Мы не считаем, что наш дед пожелал бы этого.

– Идра, вы знаете, что ваш дед думал о…

– Он был императором, – сердито перебил мать Идра. – Он не пожелал бы, чтобы его родные или советники нарушали закон, исходя из личных предпочтений. А нашему отцу было бы стыдно за вас!

Последнее детское замечание, которое контрастировало со взрослыми рассуждениями мальчика, нанесло матери особенно сильный удар. Впервые Майя увидел Шеве’ан растерянной. Она молчала. Вмешался Чавар:

– Вы не в состоянии широко взглянуть на вещи…

– Вам не нравится его политика, – сказал Идра. – Весь двор знает это, лорд Чавар. Но наш наставник, Лейлис Атмаза, говорит, что это не означает, что его политика плоха. Кроме того, мы не можем понять, как вы это определили, если Эдрехасивар правит страной меньше трех месяцев.

– Вы ничего не знаете о…

– Именно поэтому нам кажется, что мы не станем лучшим императором, чем наш дядя, – перебил его Идра. – Мы не сделаем этого.

Чавар начинал паниковать.

– Вы понимаете, на что обрекаете собственную мать, юноша? Вы знаете, что с ней теперь будет?

«То же самое, что и с тобой», – злорадно подумал Майя. Но промолчал. Ему нужно было знать, не сдастся ли Идра при упоминании о матери.

Идра печально ответил:

– Мы не можем ничего изменить. Что сделано, то сделано. Страх перед справедливым наказанием – еще худший мотив для узурпации трона, чем тот, который вы привели нам сначала.

Шеве’ан прошептала:

– Идра, мы зашли слишком далеко и уже не можем остановиться. Сомневаться и терзаться поздно.

– Матушка, – обратился к ней Идра, и Майя вдруг понял, что он охвачен столь же сильным гневом, как и Шеве’ан, – не говорите, что мы что-то сделали. Мы ничего об этом не знали. Если бы мы знали, вы не «зашли бы слишком далеко», потому что мы никогда не согласились бы на это. Мы не можем поверить, что вы так поступили с нами.

– С вами? Идра, мы сделали это ради вас!

Идра отпрянул, словно котенок, наступивший во что-то липкое.

– Матушка, – тихо сказал он, – это вопиющая ложь.

Шеве’ан побледнела и рявкнула:

– Довольно болтовни! Талар, уведите эрцгерцога.

Очевидно, это был эвфемизм, и Майя подозревал, что о нем договорились заранее. Если бы у нее хватило ума не позволить Идре войти в эту комнату, он бы, возможно, сработал, но солдаты слышали весь разговор и теперь в сомнении переводили взгляд с Шеве’ан на Идру. Видимо, они ждали, что он отменит ее приказ.

– Талар, – сказал Идра, – нам очень жаль, но мы вынуждены попросить вас больше не подчиняться приказам нашей матери.

– Идра!

На лице женщины появилось гневное и одновременно потрясенное выражение – как будто ей и в голову не могло прийти, что Идра способен воспротивиться ее воле. Идра смотрел на мать, не проявляя признаков волнения, но Майя заметил, что мальчик дрожит.

«Я не хотел, чтобы ты попал в такую ситуацию», – мрачно подумал он.

Капитан охраны начал:

– Ваше высочество, мы ничего не знали…

– Об этом мы поговорим позже, – ответил Идра и обратился к Майе: – Ваша светлость, каковы будут ваши приказания?

В этот момент – возможно, это было совпадением, а может быть, и нет – солдаты Унтэйлейанской Гвардии выломали дверь.

Позднее Майе рассказали о том, как Немер, которого вырубили воины Шеве’ан, пришел в сознание и подполз к Телимеджу. Видя, что Телимеджа не разбудить, Немер, несмотря на сильное сотрясение мозга, ухитрился преодолеть три пролета до станции пневмопочты, где всегда была дежурная сотрудница. Девушка сначала отправила срочное сообщение на станцию почты Унтэйлейанской Гвардии, потом разбудила свою сменщицу, которая подняла на ноги весь Алкетмерет. Майя не удивился, узнав, что не кто иной, как Ксевет, задался вопросом, где и с кем находится Шеве’ан Драджаран. Дальнейшее было предопределено. Майе пришлось сдержать стражников, чтобы они не арестовали Идру вместе с Чаваром, Шеве’ан и ее солдатами.

Все закончилось еще до рассвета, хотя Майе казалось, что прошел целый день. Он приказал перевести Идру и его сестер в Алкетмерет, отправил стражников наблюдать за членами клана Чавада и Драджада, которые жили в Унтэйлейанском Дворе, однако приказал не арестовывать их без крайней необходимости. Он не мог решить, что ему теперь было делать с Нуревисом.

Он послал врача к Немеру и твердо сказал Ксевету, что все остальное может подождать несколько часов. И вернулся в холодную неубранную постель.

Он так и не уснул, просто лежал и мысленно составлял список неприятных вопросов и ситуаций, с которыми ему предстояло иметь дело – начиная с назначения нового лорд-канцлера и заканчивая Даджисом.

Мысль о Даджисе заставила его вскочить с кровати. Бешелар в тревоге воскликнул:

– Ваша светлость?

Майе только сейчас пришло в голову, что, помимо Ксевета, Бешелар и Кала были первыми, кто добрался до него в лабиринте подземных переходов под апартаментами принца Унтэйлейанского Двора. Он уже настолько привык к присутствию телохранителей, что даже не замечал их. И, разумеется, не заметил, что Даджис затаил злобу против него. Естественно, это было очевидно для Шеве’ан и Чавара, которые воспользовались его недовольством.

«Возможно, он просто считал, что ты не способен управлять государством». Но Майя отогнал эту мысль и обратился к Бешелару:

– Что будет с Даджисом?

У Бешелара сделалось встревоженное и несчастное лицо.

– Ваша светлость, этот вопрос будет решать Атмаз’аре, а не…

Майя подошел к двери спальни и распахнул ее. Кала, одиноко сидевший в смежной комнате, вскочил на ноги.

– Ваша светлость, вы…

Майя понял, что он плачет.

– Что теперь будет с Даджисом?

Кала побледнел еще сильнее, но не попытался уклониться от ответа.

– Ваша светлость, он совершит реветворан.

Реветворан. Самоубийство в соответствии со строгим ритуалом Улиса. Комната закачалась у Майи перед глазами, но Кала подхватил его и буквально заставил сесть.

– Опустите голову, – велел Кала таким тоном, словно разговаривал с подчиненным. – Дышите глубоко. Вот так.

– Простите, – пробормотал Майя, боковым зрением заметив в дверном проеме фигуру Бешелара. – Мы не хотели.

– Разумеется, нет, – успокоил его Кала, и Майя рад был узнать, что он не сердится. – Это от потрясения, ваша светлость. Это мы виноваты.

– Нет. Мы спросили. Можем ли мы еще что-то сделать? Можем ли мы обратиться к Адремазе с просьбой о помиловании?

– Ваша светлость. – Кала смолк, и когда Майя осмелился поднять голову, то понял, что маг не может подобрать слов.

– Это был глупый вопрос, – вздохнул он, чтобы избавить Калу от необходимости отвечать.

– Нет, ваша светлость, вовсе нет. Но… Даджис нарушил клятву, причем сделал это намеренно, а не по неведению. Он сам решил предать вас, а такое не… это решать не Адремазе и не вам, ваша светлость. Никто не может ничего изменить. Дело в клятве. – Он помолчал, сглотнул, потом добавил: – Если бы вы погибли, мы… – он сделал жест, который означал, что речь шла и о Бешеларе, и об отсутствующем Телимедже, – …мы совершили бы самоубийство вместе с Даджисом.

– Он получит только то, что заслужил, – прорычал Бешелар.

– О, – воскликнул Майя.

Кала мягко добавил:

– Даджис – не единственный, кто нарушил клятву сегодня ночью.

– Верно, – ответил Майя. Но Даджис был единственным, кто ему нравился. «Детские глупости, вся эта болтовня насчет нравится и не нравится». Он тряхнул головой.

– Можем мы увидеть его? Прежде чем…

К горлу подступил комок, и он не смог закончить фразы.

– Он обязан прийти к вам, чтобы попросить у вас прощения, ваша светлость, – ответил Кала, – чтобы примириться с вами, насколько это возможно.

– Мы надеемся, что он будет умолять о прощении и Телимеджа, – сказал Бешелар.

– Да, – согласился Кала. – Еще одна нарушенная клятва.

– Почему? – вырвалось у Майи. Он крикнул так громко, что у него запершило в горле. – Почему он это сделал?

– Откровенно говоря, ваша светлость, – покачал головой Кала, – мы представления не имеем. Мы никогда… – Он смолк, потом поднял голову и продолжил: – Я никогда бы так не поступил. Я не могу себе представить, как можно причинить вред вашей светлости. Даже если бы я не давал вам клятвы.

– Я тоже, – сказал Бешелар, хотя эти слова прозвучали так, словно их тащили из него клещами. Он поспешил сменить тему. – Ваша светлость, вам необходимо поспать. Мы можем позвать доктора Ушенара, чтобы он дал вам снотворного – если вы считаете, что это необходимо.

– Нет, – отказался Майя. – Сейчас нельзя спать. Не следует пренебрегать обязанностями.

– Ваша светлость, – возразил Кала, – вы ничем не пренебрегаете.

– Если вы упадете в обморок, лучше от этого никому не станет, – сурово добавил Бешелар. – Так что мы все же пошлем за доктором Ушенаром.

– Нет! – повторил Майя. – Нам не нужен врач.

– Тогда, по крайней мере, отдохните немного, – продолжал уговаривать Кала. – Если желаете, можете рассказать нам о своих планах, и мы выполним все, что положено.

Это была очевидная попытка утешить его, как ребенка утешают конфетой. Майя почувствовал, что краснеет, и покачал головой.

– Нет, благодарим вас. Позовите наших эдочарей, пожалуйста.

Аврис и Эша смотрели на императора с таким же плохо скрытым неодобрением, как и Бешелар с Калой. Майя с многозначительным видом спросил, как себя чувствует Немер.

– Он отдыхает, ваша светлость, – ответил Аврис и столь же многозначительно добавил: – Что и вам следовало бы сделать.

– Мы целы и невредимы, – возразил Майя, – и не настолько слабы здоровьем, чтобы одна бессонная ночь отразилась на нашем самочувствии.

– Вам следовало бы более внимательно взглянуть в зеркало, ваша светлость, – едко заметил Эша.

– Мы не помним, чтобы интересовались чужим мнением, – рявкнул Майя, сознавая, что его гнев нельзя было назвать оправданным. Но он не смог сдержаться. – У нас много дел, и мы считаем, что сейчас нам не подобает нежиться в постели.

Слуги оставили попытки уговорить его прилечь, и Майя спустился в Черепаховую Комнату в состоянии холодной ярости, которой не испытывал ни разу в жизни. Ксевет, видимо, почувствовал его настроение, а может быть, его предупредили, потому что он не пытался упрекать Майю и сразу перешел к делу.

– Ваша светлость, к сожалению, имеются недвусмысленные доказательства того, что осмин Баджевин знала о заговоре принцессы Шеве’ан.

– Осмин Баджевин? – тупо повторил Майя. – И что теперь… ох.

– Она призналась, как только воины Унтэйлейанской Гвардии вошли в апартаменты принцессы. Она знала все с самого начала, но молчала, потому что боялась гнева принцессы.

– Эта женщина – идиотка, – не сдержался Майя.

Уши Ксевета дрогнули, но он лишь кивнул:

– Да, ваша светлость.

И молча ждал, что скажет Майя.

– Поместите ее в Эсторамир вместе с Шеве’ан, – приказал Майя и стиснул зубы, чтобы не продолжать. Было бы несправедливо называть осмин Баджевин неблагодарной, ведь он всего лишь позволил ей выбрать наименее неприятный из вариантов, предоставленных ей. Но он все же дал ей выбор; он разрешил ей жить у Шеве’ан, хотя сомневался в правильности такого решения. И вдобавок он так устал от разговоров о предательстве.

Ксевет откашлялся.

– Кроме того, ваша светлость, необходимо было задержать большинство сотрудников лорд-канцлера, в том числе вашего кузена, осмера Нелара.

– Хотели бы мы удивиться, но мы не удивлены, – ответил Майя. – Как вы считаете, сколько членов нашего правительства замешаны в этом деле?

– Свидетель от Прелатства, – тут же ответил Ксевет. – По-видимому, идея запереть вас в монастыре исходила от него.

– Нам следует его поблагодарить, – с горечью сказал Майя. Еще совсем недавно, когда он не мог представить себе альтернативы, ему было легче справляться с негодованием.

– Остальные Свидетели Кораджаса невиновны, ваша светлость. Они шлют вам письма, выражающие поддержку – как и члены Парламента, в особенности маркиз Лантевель. Наши подчиненные заняты расследованием и выявлением соучастников.

Он замолчал, и Майя усилием воли заставил себя не хмуриться.

– В чем дело, Ксевет?

– Нам хотелось бы заверить вашу светлость в том, что мы не сомневаемся в преданности ваших приближенных, слуг и секретарей.

– Если не считать Даджиса.

– Да, ваша светлость, – удрученно кивнул Ксевет. – И еще мы… мы хотели бы уверить вас в том, что всецело преданы вам. Если у вас есть сомнения, мы покинем наш пост. Мы не…

– Ксевет, прекратите! – Майя вгляделся в лицо своего помощника. – Почему, во имя всего святого, вы решили, что мы можем усомниться в вашей преданности?

– Дело не в этом, ваша светлость, а в том, что прежде мы служили у лорд-канцлера, и мы знаем, что, выбирая секретаря, вы рассматривали также кандидатуру осмера Нелара. Мы не желаем, чтобы вы считали, будто у вас не было…

– Мы так не считаем, – твердо произнес Майя. – Мы не можем даже представить себе лучшего секретаря, и нам ни разу не приходило в голову сомневаться в вашей преданности. Мы не сомневаемся в ней и сегодня. – Он горько усмехнулся. – Если бы вы участвовали в заговоре лорда Чавара, он вряд ли бы так позорно провалился.

Услышав это, Ксевет расправил плечи; улыбка секретаря была более искренней, чем улыбка Майи.

– В таком случае, ваша светлость, есть одна семейная проблема, которую, как нам кажется, вашей светлости следует решить прямо сейчас.

– Вот как? – спросил Майя.

– Дети, ваша светлость. Принц Идра и его сестры. Они сидят в детской Алкетмерета, как вы и приказали, но горничная, приставленная к ним, говорит, что они взволнованы и напуганы. Полагаем, было бы хорошо, если бы вы согласились поговорить с ними.

– И что мы им скажем? – раздраженно воскликнул Майя. – Никогда больше не упоминайте имени вашей матери-предательницы?

Ксевет ответил:

– Они понимают, что натворила их мать, ваша светлость. Даже Ино, самая младшая. Возможно, они немного успокоятся, узнав, что вы не вините их в измене.

– Разумеется, мы ни в чем их не обвиняем, – удивился Майя.

– Тогда вам следует сказать им об этом.

– Но мы не умеем… Ксевет, мы никогда не имели дела с детьми!

– Ваша светлость, – сказал Ксевет, – у них никого не осталось, кроме вас.

Майя знал, что это правда, поэтому он немедленно отправился в детскую Алкетмерета, располагавшуюся на первом этаже, в боковом крыле, и отгороженную от остальных помещений высокими железными решетками. Майя уже некоторое время назад заметил, что императрицы могли жить где угодно в пределах Унтэйлейанского Двора. Ни Ксору, ни Арбелан никогда не жили в Алкетмерете; то же касалось и второй жены Варенечибеля, императрицы Лешан. Однако наследникам императора полагалось жить поблизости от него. «Возможно, мне следовало с самого начала поселить здесь Идру», – подумал он, зная, что не смог бы сделать этого.

Два солдата дежурили у решеток, еще двое стояли у дверей гостиной. Майя успокоился, увидев, что к безопасности детей отнеслись серьезно. Один из стражников распахнул дверь и доложил:

– Его светлость император Эдрехасивар Седьмой.

«Ага, услышав это, напуганные дети сразу почувствуют себя в безопасности», – подумал Майя. Но, конечно, он не мог упрекнуть стражника, который всего лишь следовал протоколу. Он вошел в детскую; Кала шел впереди, а Бешелар следовал за ним. Дети Шеве’ан поднялись, чтобы приветствовать его; девочки держались за руки старшего брата. Идра поклонился, Ино и Мире’ан присели, не разжимая рук.

У всех троих были покрасневшие глаза и опухшие веки. В Алкетмерете сегодня было пролито немало слез.

– Прошу, садитесь, – начал Майя, чувствуя себя нелепым, дурно воспитанным.

Настроение было мрачным, как штормовое небо. Он сел в старое кресло и подождал, пока дети устроятся на диване. К счастью, Бешелар закрыл дверь. Майя сделал глубокий вдох и решил временно забыть о роли императора.

– Меня зовут Майя. Надеюсь, вы согласитесь называть меня по имени.

Девочки округлили глаза, Идра прикусил губу, потом тихо сказал:

– Спасибо, Майя.

Он уже не помнил, когда в последний раз к нему обращались по имени; в любом случае, после смерти Ченело он слышал свое имя лишь от Сетериса. Говорить о себе в единственном числе было странно и непривычно.

– Я очень сожалею о том, что произошло.

– Это не ваша вина! – воскликнул Идра, мгновенно впадая в ярость, и Майя заморгал от неожиданности.

– Ваша матушка не согласилась бы с этим, – напомнил он, – и мы… я не знаю, что она говорила вам обо мне.

Идра понял намек.

– Она не говорила с нами о вас, – сказал он, имея в виду и себя, и сестер. – Мы знаем лишь, что вы сводный брат нашего отца, наш дядя, император.

Майя не уследил за выражением лица.

– Звучит так скучно и старомодно, – извиняющимся тоном заметил он.

Майя удивился и обрадовался, когда Ино хихикнула, хотя девочка тут же уткнулась в плечо брата.

– Кроме того, я не считаю, что могу быть вам настоящим дядей, ведь я всего на четыре года старше. Вы не могли бы называть меня кузеном, как прежде?

– Если вы желаете, – с сомнением в голосе ответил Идра.

– Желаю, – ответил Майя.

– Кузен Майя, – заговорила Мире’ан, – а что теперь будет с мамой?

Майя поморщился, но сказал правду:

– Я не знаю, Мире’ан. Я не хочу, чтобы ее казнили, но не знаю, можно ли ей доверять.

– Даже если… – Идра помедлил. – Ее придется посадить в тюрьму, не так ли?

– Да, – кивнул Майя. – Ей будет запрещено видеться с вами и писать вам.

– Я ваш наследник, – согласился Идра с печалью в голосе.

– Да.

– А как же мы с Ино? – спросила Мире’ан. – Мы не ваши наследники.

Майя взглянул ей прямо в глаза, хотя это было нелегко.

– Мер Айсава, наш секретарь, сказал нам… Прошу прощения. Мер Айсава сказал мне, что вы понимаете, что именно попыталась сделать ваша мать.

– Она пыталась заставить Идру стать императором, – воскликнула Ино. – Но Идра не захотел!

– Я знаю, – сказал Майя.

– И еще она собиралась отослать вас, – добавила Мире’ан. – Как теперь вы собираетесь отослать ее.

– И как отослали папу и дедушку, – всхлипнула Ино. – Чтобы они никогда не вернулись.

Майя посмотрел на Идру, но тот просто сказал:

– Это было неправильно.

Он достал носовой платок и принялся вытирать лицо младшей сестре.

– Потому что вы император, – заговорила Мире’ан. – Мы видели, как вас короновали, и все прочее. Я до сих пор не понимаю, как Идра мог стать императором, если вы не умерли!

– Я же говорил тебе, Мири, – поспешно перебил ее Идра. – Мама хотела, чтобы кузен Майя отрекся от престола.

– Да, но я не… – начала было Мире’ан, в полной мере наделенная упрямством рода Драджада, но, встретив суровый взгляд брата, смолкла.

Поскольку Майя не мог искренне уверить Мире’ан в том, что Шеве’ан не собиралась его убивать, но и не имел твердых доказательств обратного, он решил, что лучше оставить этот разговор. Дети со временем сами все поймут, подумал он. И он сказал только:

– Я хочу, чтобы вы знали: я никого из вас ни в чем не виню. Я знаю, что вы сейчас несчастны и растеряны, и мне очень жаль, что так получилось. Идра, что я могу сделать для вас?

Он знал, что Идра не станет выдвигать неразумных требований. Мальчик, подумав, ответил:

– Можем ли мы пригласить сюда кое-кого из наших придворных? Не охранников, мы прекрасно понимаем, что это невозможно, но хотя бы моего наставника и няню сестер?

– О, пожалуйста, кузен Майя, – воскликнула Мире’ан, – Сулер не питает к вам неприязни, ничего такого…

Ино уверенно добавила:

– Сулер не сделает ничего дурного.

Майя заметил, что девочки любят няню, возможно, даже сильнее, чем мать. Разумеется, ведь няня заботилась о них, всегда была рядом; Шеве’ан вела себя совершенно не так, как Ченело, которая жила одна и, как это было принято в Бариджане, сама ухаживала за ребенком.

– Я подумаю, что можно сделать, – сказал он и поднялся. Ему было неприятно думать о том, что по ту сторону решеток его ждет множество забот.

– Спасибо, кузен Майя, – поблагодарил Идра, и девочки присоединились к его словам. Идра поклонился, сестры сделали книксен, и Майя оставил их сидеть, держась за руки, в холодной и давно заброшенной детской Алкетмерета.