Его стали называть Зимним Императором, потому что в день коронации выпал ранний снег, а весь первый месяц его правления держались жестокие морозы. Впервые на памяти живущих Истанда’арта покрылся льдом ниже Эджо. Невозможно было как следует протопить огромные залы на нижних этажах Алкетмерета, а в публичных помещениях Унтэйлейанского Двора было еще холоднее. Майя постоянно мерз, несмотря на несколько слоев шелкового белья, шерстяную одежду и горностаевый мех. Он в очередной раз обидел Эсаран, поинтересовавшись, достаточно ли тепло в комнатах слуг. Его успокоил Немер, сказав, что помещения слуг располагаются рядом с кухнями, и поэтому у них теплее, чем в спальне императора.

Не в первый и не в последний раз Майе захотелось стать простым мойщиком посуды.

Его дни проходили в беспрерывных совещаниях: с Кораджасом, с лорд-канцлером и его помощниками, с представителями богатых семей, желавших выпросить у императора льготы и подачки, с представителями доходных предприятий, желавших заключить договоры и получить концессии. Кроме того, приходилось давать официальные аудиенции иностранным послам: представителям Пенчарна, Илинвери’ара, Эстелвери’ара, Келваза и, разумеется, Бариджана. Самим Унтэйлейанским Двором, как и любым другим городом, нужно было управлять. Майя пытался играть роль посредника между придворными, несмотря на то, что он лишь в редких случаях мог хотя бы поверхностно разобраться в причинах конфликта. Придворные вежливо слушали его, хотя он не всегда был уверен в том, что они принимают к сведению его слова и собираются следовать его указаниям. Проблемы чиновников и слуг в основном касались повседневной жизни, но обсуждались с такой же горячностью. Майя узнавал о них из вторых рук, поскольку эти споры разбирал Ксевет, чтобы не «беспокоить Его Светлость Императора». По вечерам Майя ужинал с родственниками и придворными – конечно, если ему не удавалось найти достаточно веских причин для отказа. После ужина начинались танцы, маскарады и другие увеселения, которые, оказывается, никак не могли обойтись без присутствия императора. Он снова ложился поздно – и снова, и снова, все позже и позже. Но глаза у него были красными не от выпитого вина, а потому что ему приходилось читать слишком много документов. Голова болела от усталости и напряжения; ведь он ежедневно вынужден был принимать важные решения, не имея необходимой информации. Он никогда до конца не понимал ситуацию, не разбирался в мотивах просителей, понятия не имел о возможных последствиях того или иного шага. Несмотря на усилия Беренара, он не мог за несколько недель постичь того, на что у других уходило много лет.

Майя старался даже мысленно не упрекать отца, хотя считал, что виноват в сложившейся ситуации именно Варенечибель, питавший к нему отвращение. «Ты был четвертым сыном; твои сводные братья были здоровы, у одного из них родился наследник. Никто не мог даже представить себе, что ты когда-нибудь приедешь в столицу, а не то что будешь управлять страной». Однако, рассматривая бесконечные прошения придворных, изгнанных по воле Варенечибеля, он невольно задавался вопросом, какую судьбу уготовал ему отец, и что сталось бы с ним, если бы «Мудрость Чохаро» не разбилась.

Это была гадкая мысль, но Майе не удавалось от нее избавиться. Он мрачно размышлял о том, что чувствовал Варенечибель, прогнав своих врагов из столицы; спал ли он спокойно по ночам, или всегда помнил о тех, с кем обошелся дурно. О своих женах, первой и четвертой, о кузене, о десятках родственников и придворных, которые раздражали или разгневали его, чье присутствие по тем или иным причинам было ему неприятно.

После того как пришел ответ от Ксетиро Кередин, настроение Майи не улучшилось. Письмо, точнее, записка, краткость которой граничила с грубостью, была написана каллиграфическим почерком секретаря, гораздо более изящным, чем почерк Майи. Невеста полностью проигнорировала попытки Майи построить доверительные отношения, и в записке говорилось исключительно о долге и преданности. Варенечибель нашел любовь в браке с Паджиро Джасан, но ни письмо, ни предписанное обычаем формальное знакомство не обещали Майе ничего, кроме холода и равнодушия.

Император Эдрехасивар VII впервые встретился со своей будущей женой и императрицей в Приемном Зале Алкетмерета. Император не мог пошевелиться под тяжестью белой парчи и жемчугов. Дач’осмин Кередин выглядела безупречно в бледно-зеленом муаровом платье; ее прическа и уши были украшены бусинами с перегородчатой эмалью, алыми с золотом. Майя сразу же обратил внимание на глаза девушки – пронзительно-синие, такие же, как у Арбелан Драджаран. Если бы не эти глаза, белое застывшее лицо аристократки нельзя было бы отличить от десятков других эльфийских лиц. Майя обнаружил, что не может выдержать ее взгляда.

Дач’осмин Кередин сопровождал ее отец, маркиз Кередель. Невеста была похожа на фарфоровую куклу, но маркиз явно нервничал: то громогласно рассуждал с ненужной бравадой, то опасливо втягивал голову в плечи. Майя подумал, что у маркиза, возможно, совесть нечиста, и что нужно будет расспросить о нем Ксевета или Беренара.

Встреча была менее церемонной, чем подписание брачного договора, но и неофициального в ней было мало. Эдрехасивар VII объявил маркизу Кеределю, что выбрал Ксетиро Кередин в супруги; маркиз Кередель заверил императора в том, что он потрясен и обрадован оказанной ему честью. Ни словом не было упомянуто ни о собственности, которую дадут в приданое дач’осмин Кередин, ни о дарах и милостях, которыми император осыплет семью Кередада. Над этим работали секретари и управляющие, и Майя надеялся, что Чавар принимает минимальное участие в переговорах. Беседа императора с его будущим тестем являлась всего лишь театральным представлением; Майя не представлял, кому она могла бы быть интересна и для кого предназначалась.

Во время аудиенции дач’осмин Кередин стояла рядом с отцом; ее узкое лицо было совершенно бесстрастным, уши – неподвижными. Ничто не указывало на то, что она слушает отца или императора. Глядя на девушку, Майя чувствовал дискомфорт и тревогу, и когда аудиенция подходила к концу, он рискнул обратиться к ней:

– Дач’осмин Кередин, может быть, вы чем-то недовольны?

Она слегка приподняла бровь, давая понять, что считает вопрос странным и нелепым, сделала изящный реверанс и ответила:

– Мы всегда довольны, выполняя свой долг, ваша светлость.

У нее был довольно низкий для девушки голос. Он прозвучал в пустом зале как звон колокола.

Майя покраснел от смущения, почувствовал себя жалким и несчастным. Он не в состоянии был выговорить ни слова и жестом отпустил маркиза с дочерью. Он не мог избавиться от мысли о том, что невеста сейчас просто отмахнулась от него.

Свадьба грозно маячила впереди, подобно неминуемой катастрофе, но, несмотря на мрачные мысли, а может быть, именно из-за них Майя с радостью согласился принять Арбелан Драджаран, когда та попросила об аудиенции. Он пригласил ее в Черепаховую Комнату. Женщина грациозно сделала реверанс. Глядя на нее издалека, нельзя было подумать, что она уже далеко не молода.

Майя устроился в своем кресле, предложил ей сесть и сказал:

– Что мы можем сделать для вас, Арбелан Джасанай?

Она закашлялась, чтобы скрыть смешок, и ответила:

– Вы не обязаны оказывать нам почести, на которые мы не имеем права, ваша светлость. Не следует называть нас «джасанай».

– Вы были супругой нашего отца. Вас называли Арбелан Джасан.

– Тридцать лет тому назад. Называя нас императрицей, вы тем самым даете понять, что занимаете трон незаконно. Но вы знаете это без нас.

– Знаем, – согласился Майя. – Тем не менее, мы желали бы называть вас этим титулом.

– Ваша светлость очень любезны, и мы ценим это. Ваша матушка тоже была отправлена в ссылку, не так ли?

Вопрос был чистой формальностью, потому что они оба знали ответ.

– Да.

Она сложила руки перед собой и поклонилась ему – это был старомодный жест, выражавший почтение и сочувствие.

– Варенечибель нес своим близким гибель, как заморозки губят цветы.

Они помолчали несколько минут, размышляя о том, что обоим удалось выжить, несмотря на изгнание, и даже пережить Варенечибеля IV. Потом Арбелан сказала:

– Ваша светлость, мы желали узнать, каковы ваши намерения относительно нашей дальнейшей судьбы.

– Мы не строили за вас никаких планов и не собираемся это делать. Вы желаете вернуться в Кетори?

– Нет, благодарим вас, – решительно ответила Арбелан. – Но в этом вопросе имеет значение только ваша воля, ваша светлость, а отнюдь не наши желания. Мы принадлежим к дому Драджада.

Она не просто породнилась с этой семьей, вступив в брак с императором; подобно остальным женам Варенечибеля, живым и умершим, его дочерям, невесткам и внучкам, а также злополучной невесте его третьего сына, она принадлежала главе клана Драджада. Она в буквальном смысле являлась собственностью Майи, который имел право распоряжаться ее жизнью.

Неудивительно, подумал он, что Шеве’ан ненавидит его, Ксору презирает, Вэдеро относится к нему с недоверием и скептицизмом. Неудивительно, что Ксетиро Кередин намерена отдать ему только то, что велит долг. Ему восемнадцать лет, он необразованный, неопытный мальчишка, и он не имеет никакого права контролировать их жизнь. Если не считать права, данного ему законом.

– Арбелан Джасанай, – тщательно подбирая слова, заговорил Майя, – мы не можем задать этот вопрос нашей матушке, и это печалит нас. Но в память о ней мы спрашиваем вас: что вы желаете делать дальше?

Некоторое время она с непроницаемым видом рассматривала его. Потом торжественно склонила голову.

– Если это не противоречит желаниям вашей светлости, мы хотели бы жить при Унтэйлейанском Дворе. После стольких лет у нас не осталось иного дома, кроме Кетори, но нам неприятно возвращаться туда.

– Тогда мы ничего не имеем против.

– Мы благодарны вам, ваша светлость, – сказала она.

– Вы не могли бы… – Он смолк, чувствуя, как краснеют щеки.

– Все, что в наших силах, ваша светлость. Вы знаете, что вам нужно лишь приказать.

– Нет, ничего подобного, – воскликнул он. – Это не… это не приказ.

Она приподняла брови. «Эдрехасивар Косноязычный» – так однажды на званом вечере назвала его осмин Дученин, полагая, что он ее не слышит. Взглянув на Телимеджа, Майя понял, что это произошло не впервые. Он вонзил ногти в ладони, заставил себя сделать глубокий вдох и сказал:

– Мы всего лишь хотели узнать, не согласитесь ли вы ужинать с нами время от времени – может быть, раз в неделю?

Женщина вздрогнула, не сумев скрыть изумления – а даму поколения Арбелан Джасанай нелегко было вывести из равновесия.

– В этом нет ничего неприличного, – поспешно добавил он. – Как вы сказали, вы наша родственница, и вдова, и…

– Ваша светлость, – вмешалась она, и в ее голосе Майя различил странное выражение, которому он не смог бы дать названия. – Это большая честь для нас, и мы с радостью принимаем ваше предложение.

Это было небольшое достижение, и все же оно помогало ему не терять присутствия духа. Один вечер из семи он был избавлен от необходимости видеть холодные бледные лица и сверкающие глаза придворных. И он знал, что Арбелан Джасанай, которая была теперь в долгу перед ним, никому не расскажет о неловком молчании императора, о его неуклюжих попытках вести светскую беседу. Составив мнение о нем – точнее, придя к выводу, что он не готовит ей никакой ловушки, – она взяла на себя ведущую роль в разговоре. Она непринужденно беседовала с Майей на самые разные темы, и он думал: неужели она была такой, когда Варенечибель еще считал ее своей женой – до того, как ее тело и ее муж предали ее. По молчаливому соглашению они никогда не говорили о Варенечибеле, но она рассказывала Майе истории из своей юности, описывала двор Варевесены, деда Майи. И эти рассказы всякий раз заканчивались обсуждением современного придворного мира с его мелкими междоусобицами и темными интригами. Он понимал ценность ее рассказов и слушал очень внимательно, неделю за неделей пытаясь хотя бы таким образом избавиться от невежества, которое досталось ему в наследство от отца.

Еще в ранней юности он слышал от Сетериса о ценности сплетен, о разнице, иногда небольшой, иногда огромной, которая существовала между официальными заявлениями двора и письмами от Хесеро. Не следует полагаться на сплетни, повторял Сетерис, но и пренебрегать ими тоже не стоит. Поэтому, наряду с уроками Арбелан Джасанай и лорда Беренара, Майя прислушивался к разговорам слуг, ноэчарей, Ксевета: каждый из них имел собственный взгляд и собственную точку зрения.

Арбелан Джасанай однажды сказала ему, что Шеве’ан по-прежнему недовольна действиями императора, а Ксевет заметил, что некоторые придворные начали проявлять странный интерес к законам о престолонаследии. Но именно Немер неохотно, смущенно, но с плохо скрытым негодованием в голосе посвятил его в последние дворцовые сплетни. Эльфы поговаривали о том, что на трон вместо Майи должен был взойти Идра, сын Немолиса.

Майя не удивился. Все придворные, а, возможно, и все граждане Этувераза прекрасно знали, что Варенечибель предпочел бы видеть в качестве своего преемника старшего внука. Если бы Идра достиг совершеннолетия в этом году, то после крушения воздушного корабля он, возможно, объявил бы войну своему сводному дяде и почти наверняка одержал бы победу.

Но Идре было четырнадцать, поэтому он был всего лишь пешкой в дворцовых интригах. Кроме того, он был наследником Майи, поэтому Майя не мог удовлетворить своего инстинктивного желания обойтись с Шеве’ан так, как обходился его отец с неугодными – показать ей, каково живется в местах, подобных Исваро’э, Эдономи и Кетори. Точнее, он мог так поступить, но тогда ему пришлось бы вместе с нею отправить в изгнание ее детей, то есть поступить с Идрой так же, как Варенечибель поступил с ним. Или забрать Идру у матери. А маленькие сестры Идры – что с ними станет? Нет, это было невозможно. Эдрехасивар не хотел быть похожим на своего отца и не мог вести себя так, как он.

К несчастью, Майя знал, что никакие слова не смогут смягчить Шеве’ан и заставить ее изменить мнение о нем. Но он помнил, что на коронации Идра выглядел так, словно не испытывал к нему вражды, и поэтому как-то раз он вызвал своего наследника в сад Алкетмерета. Император завел привычку хотя бы полчаса прогуливаться по саду каждый день, в любую погоду. Если шел снег или дождь, он гулял по крытой галерее, которая отделяла сад от дворца.

Идра явился вовремя. Майя боялся, что мать захочет прийти вместе с ним, поэтому дал слугам соответствующие инструкции, и мальчик пришел один. Он был безукоризненно одет и причесан, волосы были собраны в узел, как у всех детей, но янтарные бусины, которые поблескивали в белых косах, служили знаком того, что это ребенок из императорской семьи. Как и у самого Майи, у Идры были прозрачные светло-серые глаза. Поклонившись, он спокойно встретил взгляд императора.

Погода была не слишком приятной, но сквозь облака проглядывало солнце, и ветер был не таким резким и холодным, как вчера. Майя предложил:

– Кузен, прогуляетесь с нами?

– С удовольствием, кузен, – ответил Идра, повторив обращение, выбранное Майей. Словом «кузен» в неформальных разговорах обозначали любую родственную связь. Майя не думал, что даже при желании смог бы заставить себя назвать Идру «племянником».

Они молча дошли до того места, где тропа поворачивала прочь от Алкетмерета. Майя, не зная, как поделикатнее выразиться, просто сказал:

– Вы наш наследник.

– Да, кузен, – ответил Идра. Майя заметил в его взгляде настороженность, и ему стало неприятно. Но он ничего не мог с этим поделать. Он не имел права требовать от Идры, чтобы тот сразу проникся к нему доверием.

– Нам кажется, вы знаете о том, что отношения между нами и вашей матерью остаются напряженными.

– Да, кузен.

– Мы сожалеем об этом. Если бы это было в нашей власти, мы примирились бы с нею.

Некоторое время Идра молча размышлял, потом сказал:

– Мы верим вам, кузен.

– Верите? Хорошо. Тогда, возможно, вы поверите нам, если мы скажем, что не желаем враждовать с вами.

– Да, кузен.

В молчании они дошли до следующего поворота. Майя остро сознавал, что Идра младше него всего на четыре года, и что во многих отношениях он взрослее него. Он не стал бы запинаться и смущаться, как новоиспеченный император, который не умел ни танцевать, ни выбирать украшения, ни вести светскую беседу на протяжении обеда из пяти перемен. Майе очень хотелось выговориться перед Идрой, попросить у него совета. Но он не мог себе этого позволить. Они не были врагами, но не были и союзниками, и он не мог просить Идру предпочесть императора родной матери.

Вообще-то, мог, но не хотел, чтобы мальчик разрывался между преданностью императору и сыновней любовью.

Но он должен был что-то сказать, должен был найти общий язык с Идрой. До совершеннолетия Принца Унтэйлейанского Двора оставалось два года. Майя знал, что если он не обзаведется наследником – а эта мысль пугала его, как пугает лошадь резкий внезапный звук, – ему придется считаться с Идрой в своей политической жизни. До тех пор, пока его политическая жизнь, да и жизнь вообще, не подойдет к концу. Он без предисловий спросил:

– Вы горюете по своему отцу, кузен?

– Да, – ответил Идра. – Горюем.

И Майя, который собирался сказать что-то о справедливости и симпатии, неожиданно для самого себя произнес:

– Мы не оплакиваем нашего отца.

Идра спросил:

– Вы когда-нибудь видели его?

Он ожидал услышать презрительный ответ, какое-нибудь замечание насчет дикарей-гоблинов или отголосок жестокого мнения Варенечибеля о нем как о «противоестественном существе». Но в голосе Идры звучало простое любопытство, и когда Майя осмелился искоса посмотреть на него, он увидел в светлых глазах мальчика сочувственное выражение.

– Один раз, – сказал Майя. – Когда нам было восемь лет. На похоронах матушки. Он… он не проявил к нам интереса.

«Мерзкое отродье выглядит точь-в-точь, как его мамаша».

– Наш отец говорил с нами о нашем дедушке, императоре Варенечибеле, – нейтральным тоном произнес Идра. – Когда нам было тринадцать, и нас должны были представить ко двору.

Майю тоже должны были представить придворным – пять лет назад. Он кивнул Идре, чтобы тот продолжал.

– Отец рассказал нам, что больше всего Варенечибель ненавидел ошибаться и терпеть не мог, когда другие видели результаты его ошибок. Именно поэтому Арбелан Драджаран сослали в Кетори вместо того, чтобы просто отправить ее назад к родным, и именно поэтому вас… Мы помним, как он это сказал… «Заперли в Эдономи». Если бы наш отец унаследовал трон, он не стал бы держать вас в тюрьме.

– Мы рады это слышать, – сказал Майя. И это было правдой, хотя к радости примешивалась боль.

– Наш дед был к нам очень добр. Но мы не настолько наивны, чтобы не понимать причину такого его отношения. Наши сестры были ему безразличны.

– И вы считали такое поведение недостойным?

– Они – дети его сына, внучки. Точно так же, как и мы. Но наш отец говорил, что это к лучшему, что они родились девочками. Потому что, если у принца много сыновей…

Мальчик замолчал и отвернулся.

– Это создает сложности в вопросах престолонаследия, – закончил Майя. – Да, нам тоже это говорили.

– Кто говорил? Варенечибель?

– Наш родственник Сетерис, которого назначили нашим опекуном.

– Он не имел никакого права рассуждать при вас о подобных вещах, – воскликнул Идра с той же горячностью, с какой говорил о праве своих сестер на любовь деда.

– По крайней мере, кузен Сетерис был с нами честен, – заметил Майя и сменил тему. Он попросил Идру рассказать о своем детстве при Унтэйлейанском Дворе. Идра охотно принялся описывать жизнь в столице; его рассказ был остроумным и увлекательным, и Майя, слушая мальчика, улыбался и думал: «Из него получился бы более достойный император, чем из тебя, пугало».

Его утешало лишь то, что он установил хорошие отношения со своим наследником. Мысль об этом служила ему поддержкой, как и ожидание очередной встречи с Арбелан Джасанай. Нуревис тоже оказался надежной опорой: он вел себя дружелюбно, никогда не говорил о политике, с готовностью отвечал на вопросы Майи и подробно разъяснял все, что казалось Майе непонятным, часто приглашал его на праздники и званые вечера. Майя довольно часто отказывался, но время от времени приходилось принимать приглашения, даже если идти не хотелось. Он понимал, что было бы неразумно отталкивать единственного придворного, который предлагал ему дружбу и не требовал ничего взамен. И Майя соглашался. Если мин Вечин была приглашена на вечер или обед в узком кругу, Нуревис обязательно упоминал об этом, и Майя краснел, проклиная себя. Он так и не научился сохранять невозмутимое выражение лица в ее присутствии – но приходил, чтобы увидеть ее. Он говорил себе, что ведет себя глупо, что ему нет оправданий. Он понимал, что придворные смеются над ним – над императором-пугалом, Эдрехасиваром Косноязычным, который бегает за оперной певицей. Но мин Вечин улыбалась ему, подходила к нему в гостиной Нуревиса, и ее, казалось, нисколько не смущало его неумение поддержать разговор.

Он твердил себе, что ему нужна лишь ее дружба, прекрасно зная, что это не так.

Он не спрашивал у телохранителей, что они об этом думают, а те молчали. Но он догадывался, что Бешелар и Даджис не одобряли его увлечения, и еще ему казалось, что Телимедж жалеет его. «Такова теперь твоя жизнь, и так будет до конца, Эдрехасивар», – говорил он себе и старался отогнать мысли о невесте.

Условия брачного договора между Эдрехасиваром VII Драджаром и дач’осмин Ксетиро Кередин были выработаны через неделю после официального предложения. Беренар заметил, что это произошло в рекордно короткий срок.

– Должно быть, маркиз Кередель опасается, что вы передумаете.

– А почему мы должны передумать? – удивился Майя, а потом вспомнил о странном поведении маркиза. – Почему он так боится нас?

Беренар фыркнул.

– Когда императрицу Арбелан отправили в изгнание, ее брат, отец маркиза, утратил влияние при дворе. В своих политических и финансовых махинациях он опирался главным образом на родство с императорской семьей, но, как оказалось, ваш отец не питал к нему никаких родственных чувств. Семья Кередада едва не обанкротилась. Поскольку покойный маркиз не желал признавать ни своих ошибок, ни своих недостатков, нынешний маркиз был воспитан в уверенности, что император обладал ужасным, отвратительным, вздорным характером и нарочно преследовал злосчастный род Кередада. Также мы подозреваем, что ему не нравится ваше благосклонное отношение к Арбелан Драджаран.

– Она же его тетка! – возразил Майя.

Беренар покачал головой.

– Семья в свое время не поддержала ее.

Майя не сразу уловил намек.

– Возможно, маркиз не зря нас боится, – мрачно пробормотал он.

– Маркиз Кередель, подобно своему отцу, не отличается большим умом, – сухо сказал Беренар, и Майя воспринял это как напоминание о том, что император, которому целыми днями приходится иметь дело с придворными и чиновниками, должен быть снисходительным к ограниченности окружающих. Оставалось надеяться, что дач’осмин Кередин унаследовала интеллект от матери.

Она вовсе не показалась ему глупой при следующей встрече – на сей раз в тронном зале, при подписании брачного контракта. Все придворные были свидетелями.

Свадьба должна была состояться весной, во‐первых, потому что это было добрым предзнаменованием, а во‐вторых, потому что подготовка к такому событию занимала немало времени. Коронации, как объяснил Ксевет, были намного проще, поскольку коронация не требовала переговоров и проходила в строгом соответствии с традицией, существующей уже пять тысяч лет. Напротив, подготовка к свадьбе представляла собой сплошные переговоры. Ксевет не сказал этого прямо, но Майя сам понимал, что переговоры с родственниками невесты будут непростой задачей.

Церемония подписания брачного контракта, во время которой жених и невеста обменивались кольцами, являлась юридической процедурой, к ней относились как к обычной деловой встрече. Судя по всему, дач’осмин Кередин именно так и рассматривала это событие, выбрав элегантный, но довольно скромный туалет из светло-коричневого бархата. Поднявшись на возвышение к трону, она поприветствовала императора любезно, без враждебности, но деловито, как женщина, которая торопится на более важную встречу.

Она подписала документ без суеты, спешки и излишнего драматизма. Ее почерк совершенно не был похож на безликий каллиграфический почерк секретаря, которым было написано ее письмо. Ее подпись была уверенной, размашистой и энергичной. Майя заметил, что она пользовалась барджадом, древним алфавитом воинов, а не тем, который был принят при дворе и среди тех граждан Этувераза, которые не могли позволить себе роскошь быть оригинальными. Его подпись рядом с ее именем выглядела как детские каракули, но он велел себе не думать об этом.

Церемония обмена обручальными кольцами, как и церемония подписания контракта, не требовала слов. Простые железные кольца, одинаковые для всех граждан страны, от императора до нищего пастуха, сами являлись клятвой. Ему не сразу удалось надеть кольцо на большой палец дач’осмин Кередин, но она ненавязчиво помогла ему, и он поздравил себя с тем, что хотя бы не уронил кольцо. У нее это получилось более ловко, и она без смущения взяла его руку.

И вот все было кончено, она сделала реверанс и удалилась. За все время их знакомства они не обменялись и пятью десятками словами.

Он чувствовал отвращение и презрение к себе, робость перед будущей женой, боялся неизбежных сплетен и очередного унижения. Он знал, что должен найти время для медитации, что ему это необходимо, но не смел. Он просто не мог медитировать в присутствии двух телохранителей и даже в присутствии одного. Он стеснялся, опасался насмешек и перешептываний. Он помнил, что его ноэчарей – ему не друзья, и воспоминание о разговоре с Калой до сих пор причиняло ему боль. Ему было невыносимо представлять себе выражение вежливого удивления и непонимания на лицах телохранителей; это было еще хуже, чем презрение двора. По ночам он долго ворочался на гигантской кровати, мечтая о покое, безмолвии и полумраке часовни для бдений.

Шли недели, и ему все сильнее хотелось остаться в одиночестве в подземной пещере. При дворе уже некоторое время поговаривали о том, что Идра Драджар имеет больше прав на императорский престол, но теперь к этим разговорам добавились новые гадкие слухи, которые разрастались, как сорняки. Слухи о том, что сам Майя каким-то образом был замешан в крушении «Мудрости Чохаро».

Это была несусветная чушь, но именно такие нелепые слухи труднее всего было искоренить. Конечно, все знали правду: знали, что Майя последние десять лет провел в заключении в Эдономи, что у него не было опыта ни в политике, ни в дворцовых интригах, что он не имел ни малейшего представления о том, как нанять убийц и подстроить крушение воздушного корабля. Но любому сразу бросалась в глаза другая правда: Майя, самый младший, нелюбимый ребенок Варенечибеля, внезапно стал императором. Даже если бы он сказал тем, кто распространял слухи, что никогда не хотел править страной – а он не мог этого сказать, поскольку вынужден был носить маску Эдрехасивара, – его не приняли бы всерьез. Ни один обитатель Унтэйлейанского Двора никогда не поверил бы в то, что разумное существо не желает быть императором. Для них это было немыслимо.

По уверениям лорд-канцлера, следователи вплотную занимались Лигой трудящихся Кето, но, судя по всему, они по-прежнему были далеки от поимки убийцы или убийц. Майя вызвал к себе Тару Келехара и потребовал объяснений насчет того, чем он занимается, каковы его успехи и почему расследование движется так медленно. Он напугал Келехара и потом со стыдом вспоминал эту сцену. Наверное, он вел себя как тиран и чудовище, если ему удалось вывести Келехара из равновесия. Но, несмотря на выговор, Келехар мог ответить лишь, что он ведет поиски, расспрашивает живых и по возможности мертвых.

– Мы имеем дело не с машинами, ваша светлость, – сказал Келехар. Он сильно побледнел, но не извинялся, просто объяснял. – Это не происходит по расписанию.

Ксевет негромко, многозначительно откашлялся, и Майя опомнился. Он постарался говорить мягко и спокойно:

– Можем ли мы что-нибудь предпринять, мер Келехар, чтобы помочь вам в поисках?

– Мы сожалеем, ваша светлость, но это невозможно. Мы можем полагаться лишь на наши способности. Поверьте, мы стараемся изо всех сил.

– Мы понимаем. Мы хотели бы… – Нет, императоры не извиняются, подумал он и вспомнил слова Идры. Варенечибель не прощал тех, кто становился свидетелем его ошибок. – Мы хотели сказать… нам жаль, если у вас создалось впечатление, будто мы не доверяем вам.

Глаза Келехара сделались круглыми, и он поклонился, чтобы скрыть выражение лица.

– Ваша светлость, как только мы получим новую информацию, мы немедленно сообщим вам.

– Мы вам очень благодарны, мер Келехар, – ответил Майя.

Келехар поклонился и вышел из малого приемного зала, а Майя устало откинулся на спинку кресла. Он уже месяц был императором, уже месяц его звали Эдрехасивар Джас, а не Майя Драджар. Править Этуверазом стало немного легче, хотя это занятие все равно казалось ему скучным и утомительным. Он запомнил имена большинства придворных (хотя и не всех), начал понемногу разбираться в том, какие группировки существуют при дворе, понимать причины их вражды. Возможно, Сетерис отпускал какие-то замечания насчет него – увы, Майя слишком хорошо представлял себе их характер. Но бывший опекун больше не пытался навязываться императору, и за это Майя был ему благодарен, хотя и знал, что это жалко и глупо. Его телохранители и камердинеры прилежно выполняли свои обязанности; Ксевет составлял распорядок дня так эффективно, словно был рожден для этой работы. Конечно, существовали недовольные, витали разнообразные слухи, но Майю больше удивило бы, если бы никто не проявлял недовольства. Он отлично знал, что не обладает харизмой лидера.

Чавар держался враждебно, однако не дерзил открыто и не пренебрегал своими обязанностями до такой степени, чтобы Майе приходилось призывать его к порядку. Ему по-прежнему хотелось заменить Чавара на посту лорд-канцлера кем-нибудь другим, но он не мог сделать этого, потому что у него не было подходящих кандидатов. Ксевет и секретари Чавара разработали хитроумную систему для того, чтобы император и лорд-канцлер как можно меньше общались между собой; это делало их сотрудничество если не приятным, то терпимым.

Нуревис Чавар был намного любезнее и услужливее своего отца. Несмотря на то, что он и Ксетиро Кередин вращались в совершенно разных кругах, Нуревис не только зазывал дач’осмин Кередин на свои вечера; он старался, чтобы это выглядело совершенно невинно, приглашая также немногих общих знакомых. Майя был ему благодарен, но втайне ему хотелось, чтобы Нуревис не утруждал себя. Посетители салона Чавара разделились на два лагеря: друзья дач’осмин Кередин и друзья осмин Дученин. Майя испытывал неловкость, зная, что его не ждут ни в том, ни в другом лагере. Осмин Дученин не скрывала досады, а дач’осмин Кередин разговаривала с ним холодным официальным тоном. Возможно, она тоже сердилась на него. Когда он находился в другом конце комнаты, она хохотала со своими друзьями, и он боялся, что невеста, подобно осмин Дученин, высмеивает его. Майя пытался держаться на нейтральной территории, общался с Нуревисом и его друзьями, которые не могли бы связать двух слов, если бы речь зашла о политике. Они вели себя любезно, но чаще всего просто не замечали его; он слушал их непонятные разговоры об охоте, лошадях и моде и чувствовал себя почти в безопасности. Нуревис, выполняя обязанности хозяина, иногда беседовал с ним, но особую признательность Майя испытывал к мин Вечин. Никто не смог бы обвинить ее в стремлении всецело завладеть вниманием императора. Время от времени она останавливалась около него, избавляла его от навязчивых придворных, которые едва ли не силой пытались вытянуть из него разного рода обещания. Она разговаривала обо всем и ни о чем и не ждала развернутых ответов. Майе было легко в ее обществе, она была прекрасна; и еще ему казалось, что она флиртует с ним, но он понятия не имел, как реагировать. Рядом с ней он чувствовал себя почти нормальным, ему почти казалось, что его место здесь, что он – настоящий император.

Но однажды вечером, после того, как мин Вечин непринужденно отошла от него к другим гостям в третий или четвертый раз, к нему приблизилась дач’осмин Кередин. Она сделала реверанс, подметая пол лиловыми юбками с отделкой цвета бронзы, но когда она взглянула ему в лицо, он увидел, что она хмурится, и не слишком удивился, когда она бросилась в атаку.

Но ее откровенность поразила его.

– Ваша светлость, мин Вечин использует вас.

– Разумеется, – согласился Майя.

Девушка недоуменно приподняла брови, и Майя не смог сдержаться.

– Должно быть, вы считаете нас безнадежным тупицей, если думаете, что мы не смогли догадаться об этом без посторонней помощи. Спасибо, – ядовито произнес он.

У нее сделалось такое лицо, будто ее укусила диванная подушка.

– Ваша светлость, мы не хотели сказать… – Она замолчала, и на ее бледном лице выступил румянец. – Мы просим прощения. Вы правы, нам не следовало этого говорить.

Он подумал, что она сейчас поспешит уйти – он сам поступил бы так на ее месте, – но она не тронулась с места, хотя и опустила голову на несколько секунд. Майя молчал. Его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул.

Когда дач’осмин Кередин подняла голову, он увидел в ее ярко-синих глазах блеск, которого не было прежде. Она заговорила быстро, отрывисто, новым, оживленным тоном:

– Поскольку мы уже уронили себя в ваших глазах, хуже не будет, если мы спросим: если вы знаете, что она использует вас, ваша светлость, почему вы продолжаете общаться с нею?

Эти слова не прозвучали как упрек; казалось, ей было действительно интересно.

Но у Майи не было ответа – по крайней мере, ответа, уместного в разговоре с невестой. Он беспомощно произнес:

– Она очень красивая.

– И достаточно умная, чтобы не пугать вас, – добавила дач’осмин Кередин.

Майя отступил на шаг. Ему хотелось возразить, но он был не в силах отрицать правду.

– Мы видим, что нам следовало бы поучиться у нее, – мрачно заметила дач’осмин Кередин.

Майя невольно ссутулился и прижал уши к голове. Сетерис говорил таким тоном, когда собирался дать ему пощечину или оскорбить. Но дач’осмин Кередин снова сделала реверанс – не изящный, как другие придворные дамы, но заученный, словно движение солдата, отдающего честь, и сказала:

– Ваша светлость, мы не хотели бы, чтобы вы боялись нас.

И, возможно, для того чтобы доказать свою искренность, она повернулась и отошла к своим друзьям.

Вскоре после этого Майя удалился к себе.