Героиня этого очерка навсегда останется для меня символом одной из беднейших и грязнейших улиц нью-йоркского Нижнего Манхэттена. В памяти всплывают вечно грязные тротуары с кучами мусора на серых гранитных плитах (мертвая кошка или собака – вполне обычное явление); грязные ребятишки; грязные, темные парадные; грохот подвод и фургонов, беспрерывно снующих взад-вперед. Неприглядную картину оживляет металлический блеск Норт-Ривер[47], омывающей гранитные утесы, «палисады», которые выступают из воды сплошной серой стеной, оставляя наверху лишь узкую полоску серого или голубого неба.

Перед входом в убогий доходный дом на низкой приступке стоит миссис Малланфи: седая, крепко сбитая, скорее квадратная, чем круглая, в рабочем халате без рукавов; едва заметная выемка намекает на талию, вокруг которой почти всегда повязан грязный, линялый клетчатый фартук. Закончив мести подъезд и опершись на древко метлы, она судачит с какой-то девахой в зеленой кофточке и коричневой юбке; деваха одной рукой поддерживает младенца. Я собираюсь обратиться к миссис Малланфи с деловым предложением, поскольку помогавший мне по хозяйству Джимми уже несколько недель как бросил меня. Но сперва я становлюсь свидетелем весьма характерной сцены.

Миссис Малланфи (глянув вглубь парадной – в сторону невидимой в потемках лестницы, а после наверх – на окно третьего или четвертого этажа). На себя бы посмотрели! Ишь какие чистюли! А у самих под кроватью грязища и одеяло, годами не стиранное. Что-то не видали мы ихнего одеяла на бельевой веревке!

(В открытом окне наверху – третий этаж слева – появляется голова: большая, мордастая, с рыжими патлами по бокам. Прямо под головой – необъятный бюст, выпирающий из пеньюара или халатика и условно прикрытый треугольником красно-коричневой клетчатой косынки.)

Рыжая. Чья бы корова мычала! У кого под печкой кучи золы, у кого рыбьи головы разбросаны по полу? А санитарная служба еще удивляется, откуда в нашем квартале зараза берется! (Голова исчезает.)

Миссис Малланфи (приосанившись и еще громче прежнего). Санитарную службу вспомнила? Санитарную службу! А ребенок твой от чего помер, не знаешь? То-то! Вся эта дифтерия от грязи, только от грязи! А мужик твой по три месяца из четырех бьет баклуши. А сынок твой, пьяница, приходит посередь ночи на рогах – ни лестницы найти не может, ни двери своей не помнит, ломится ко всем подряд, людям спать не дает! (Обращаясь к девахе с младенцем на руках.) Кажись, жарковато нынче, а? (Еще разок обмахивает метлой квадратный коврик под дверью.)

Деваха с младенцем. Ох, и не говорите… Терри! Терри! А ну отойди от дохлой кошки!

Рыжая (снова высовываясь в окно наверху). Сынок мой не угодил ей, видали? А насчет кто там баклуши бьет, так это твой муж уже три месяца без дела прохлаждается – все ждет забастовки, когда нормальных рабочих нету и хозяевам кто попало сгодится. А где мой сахар? Полгода назад в долг взяла и все вернуть не можешь? А соль, а крахмал, забыла? (Голова исчезает.)

Миссис Малланфи. Прохлаждается, значит? Скажи лучше, чья дочь пошла на панель! Знаем мы, почему вы переехали, на старом-то месте мужики бегали к вам, как на дежурство, пока на вас полицию не наслали! Еще и за жилье не платили. Поделом вас выставили на улицу вместе с вашей мебелью! А где банка кофе, которую я тебе одолжила? В понедельник ровно шесть недель стукнуло. Соль она мне припомнила! И дочь твоя гулящая – у мужчин деньги берет, и сын твой пропойца – на четвереньках домой возвращается, так-то!

* * *

Ну вот, вы сами все слышали. Поверьте, я не стал бы воспроизводить этот эпизод, как и большую часть из того, что последует далее, если бы все это странным образом не задевало меня, если бы эти глупые, бестолковые, в сущности, дикие и совершенно бессмысленные дрязги не были жизнью, самой настоящей жизнью, здесь и повсюду. Наблюдая подобные сцены и вслушиваясь в абсурдные перепалки, я спрашивал себя: ну хорошо, а в чем тогда смысл и назначение творчества, если оно не гнушается такой вот тривиальной чепухи?

Но вернемся к той же дверной приступке несколькими месяцами позже. Холодный, серый, по-вечернему темный ноябрьский день. Я пришел нанять миссис Малланфи: мне опять нужна помощь с уборкой. Перед входом маленькая Делия Малланфи – ей всего четыре, хотя старшей дочери уже за тридцать, – играет с каким-то мальчуганом «в семью» на загаженном тротуаре при свете дуговой уличной лампы: из-за ненастной погоды фонари зажигают рано.

– Давай сейчас как будто шесть и ты пришел домой, понял? – говорит девчушка.

Она распрямляется и отпихивает своего дружка подальше, расчищая место для сцены возвращения мужа. Мгновенно войдя в роль, он, шатаясь и спотыкаясь, приближается к ней и… Нет, вы послушайте!

– Эй, где мой ужин? Ах ты!.. Шесть часов, а у тебя стол не накрыт! Щас как врежу!.. – Свою угрозу он подкрепляет энергичным движением детской ручонки.

Не дожидаясь, чем завершится кульминационный момент, я встреваю с вопросом. В этой игре все слишком реалистично, и я боюсь, как бы он и впрямь не «врезал» ей, и наивно удивляюсь, откуда у карапузов такие познания.

Фасадную квартиру на третьем этаже справа от входа занимают миссис Малланфи, ее муж, их взрослая дочь и уже знакомая нам младшая, четырехлетняя. Папаша Малланфи, как я понял со слов своей не смолкающей ни на минуту миссис уборщицы, работает возчиком на подводе, но не постоянно, а от случая к случаю, по вдохновению так сказать. Корнелия, их старшая, то работает поденщицей, то шьет дома. Сама же миссис Малланфи скребет и моет везде и всюду, когда по доброй воле, когда от безысходности. Потому что на отца семейства, как я теперь точно знаю, ни в чем нельзя положиться. Этот вздорный и взбалмошный ирландец, с одной стороны, побаивается жены, а с другой – совершенно с ней не считается и все ее призывы пропускает мимо ушей. Честно говоря, я сам не понимаю до конца такого расклада, для меня в этом скрыта какая-то неразрешимая матримониальная тайна.

Поднимаясь по лестнице, я слышу голос миссис Малланфи и останавливаюсь из любопытства.

– Это кто же там взялся судить, у кого семья порядочная, а у кого не очень? Неужто Финнерти? Сами-то бог весть от какого корня пошли! Тоже мне семейка! Собственного сына сдали в приют! А за Малланфи не беспокойтесь, Малланфи – почтенный род. Малланфи вам своих предков назовут до десятого колена.

(Ого, подумал я, какая родословная! Повезло мне с уборщицей.)

Ответ из окна наверху не заставил себя ждать, и я до сих пор вспоминаю его с наслаждением:

– Почтенный род, говоришь? То-то твои племянницы тащат к тебе чужие вещи. Давно надо было заявить на них в полицию! И сама не лучше. Корчишь из себя мамашу девчонки, которая никакая не дочь тебе! Старая врунья! Будто мы не догадываемся, кто настоящая мать! Лучше скажи, кто отец – с кем спуталась твоя дочь? И куда он подевался? Почему она не живет с ним, почему растит безотцовщину? Иль овдовела? Благородная вдовушка! А чего ж это вы сбежали с Барри-стрит? Отца-то девчонки по дороге, что ль, потеряли? Вдовушка, как же! Скажи еще – невеста на выданье! Благородное семейство, тьфу! Упаси нас боже от такого благородства! – На этой убийственной ноте голос заглох.

Но довольно, иначе мы погрязнем в нескончаемой перебранке, которая всякий раз сопровождала мои визиты и в которую были вовлечены все этажи и коридоры этого дома. К моему огорчению, зачинщицей бессмысленных склок с соседями почти всегда оказывалась миссис Малланфи. Непостижимо, как человек из плоти и крови может жить в такой обстановке! Что касается моих визитов, скажу честно: у меня был свой, чисто литературный интерес. Где еще я мог наблюдать в таком изобилии, в таком концентрированном виде смачный ирландский реализм? Я жадно впитывал в себя уникальный опыт и только потому охотно ходил туда. Но если отбросить профессиональный интерес, удовольствие было сомнительное. Упоминая о других народах и национальностях, я всегда отмечал их большую или меньшую склонность к умолчаниям. Но у ирландцев что на уме, то и на языке. Для них словно не существует никаких писаных и неписаных правил добрососедства и даже элементарных норм общественного поведения. Остается предположить одно из двух: либо жители этого нью-йоркского квартала никогда о них не слыхали, либо давно поставили на них крест. Мало того, по какой-то причине – главным образом, я уверен, из-за ужасной бедности и недостатка воспитания – они сами создавали в своей среде невыносимую, гнетущую атмосферу: каждый знал, что за ним шпионят и при первом удобном случае могут публично ославить. Нельзя было шагу ступить, чтобы кто-нибудь этого не заметил и не прокомментировал во всеуслышание. При малейшем намеке на исключительность следовало публичное осуждение, и выскочку пригвождали к позорному столбу. В таких условиях о какой-то там частной жизни говорить не приходится. Обитатели помоечных трущоб и выгребных ям нашего мира вынуждены довольствоваться обрывочными, беспорядочными понятиями о сосуществовании и лишены нормальной пищи для ума, поэтому от скуки шпионят друг за другом и устраивают свары. Мыслить здраво и логически они не умеют. Их сиюминутные интересы, хоть и настоятельные, выражаются в каком-то судорожном и по большому счету бесполезном трепыхании. Их заботит только то, что находится прямо у них перед носом, – то, что прямо сейчас можно увидеть, услышать, понюхать, попробовать, пощупать. Наблюдать этот низший, полуживотный образ жизни весьма поучительно, поскольку он резко контрастирует с образом жизни других слоев, у которых животная первооснова контролируется намного более упорядоченным и настроенным на созидание интеллектом.

Но давайте приглядимся к Корнелии Малланфи – тощей, довольно общительной, малость чудаковатой, анемичной и крайне взвинченной старшей дочери. Если верить инсинуациям миссис Финнерти, именно Корнелия, а не миссис Малланфи настоящая мать маленькой Делии Малланфи. Якобы правду в семье скрывали, опасаясь пересудов, которые пошли бы гулять по всему кварталу. Возможно, не знаю. Во всяком случае, возраст – тридцать три или тридцать четыре – и здоровье Корнелии не исключали такой вероятности. Должно быть, она чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Мне случалось видеть, как, улучив минуту, она выбиралась из своего угла, где обычно сидела за швейной машинкой, чтобы сбегать к кому-то из соседок. По возвращении ее ждала гневная материнская отповедь:

– Не смей шляться по соседям, бестолочь! Они же все смеются над нами, потешаются! Давеча вон Кейти Тули – ты ведь держишь ее за подружку – орала на всю округу, что тебя никто замуж не берет, что ты подстилка и Делия не моя дочь, а твоя!

– Не ври! Не ври! – взрывалась Корнелия. – Она ничего такого не говорила, ты все врешь, ты и твоя церковь!.. Когда уже ты уймешься? Заткнись, тебе говорят!

– Ах, вот как? Заткнись? Ты как с матерью разговариваешь! Забыла, кто принял тебя назад, когда ты осталась на бобах? Не смогла себе мужа найти, чтоб он тебя кормил-поил! Это мне-то заткнуться, мне?!

Несмотря на базарный стиль общения со своими домочадцами и соседями, у меня дома миссис Малланфи была тише воды ниже травы. Временами казалось, что моя скромная обстановка внушает ей робость, если не трепет, особенно такие «излишества», как картины, люстра, столовое серебро. А от большого полотна с обнаженной, написанного в неоимпрессионистической манере образца 1912 года[48], ее охватывал неподдельный ужас. Надо понимать, что в ее мирке изображение обнаженного тела на гравюрах, иллюстрациях или картинах считалось святотатством – табу. Возможно, ее церковь или конкретный священник выступали с осуждением подобного безобразия. Так или иначе, не помню случая, чтобы она задержала взгляд на этой картине, за исключением, вероятно, самого первого раза, когда еще не знала, какую гадость увидит. Минуя низенький книжный стеллаж, над которым висела «Обнаженная», моя уборщица неизменно отворачивалась и опускала глаза долу. Пыль на раме или на стеллаже под ней ничего не меняла: вся комната после ее уборки сверкала и блестела, но эти поверхности оставались нетронутыми. Она была против непотребной картины. И не желала приближаться к ней. А может быть, как я уже сказал, подобных вещей не одобряла ее церковь.

Учитывая горячий нрав и строптивость Бриджет, нельзя не поражаться той непостижимой, прямо-таки сверхъестественной власти, какую возымела над ней церковь. Она была истовая католичка, но это отнюдь не мешало ей, к большому моему замешательству, сочетать слепую, животную веру в Бога с дикой несдержанностью и очень приземленными, далеко не христианскими, на мой взгляд, представлениями и поступками, которые скорее пристали бы закоренелой язычнице. Короче говоря, в ней смешались вода и масло.

И однажды я решил устроить ей допрос.

– Миссис Малланфи, как я вижу, вы постоянно ходите в церковь. Наверное, вы добрая христианка.

– А что в этом такого? – ощетинилась она. – Церковь дает мне силы. Без веры я б уже сдалась, жизнь-то меня не балует.

– Ваша правда, – согласился я, – жизнь не слишком милостива к большинству из нас. Но, по моим наблюдениям, вам и с верой приходится нелегко. Я про ваши отношения с соседями. Неужели все они заслуживают порицания?

– Мне что, язык проглотить, когда на меня возводят напраслину? – мгновенно вспыхнула она. – Всякому терпению есть предел. Я живой человек! – И она потрясла древком швабры так, словно держала в руке копье, а другой рукой смяла половую тряпку, как будто собиралась отбиваться ею от недругов.

– Понимаю, очень вас понимаю, – примирительно сказал я. – Люди часто злословят, кто бы сомневался. Все так или иначе с этим сталкиваются. Но разве Библия не учит нас, что мы должны возлюбить ближнего, как самого себя, и подставить левую щеку, если нас ударили по правой? Разве не призывает любой ценой хранить мир и покой?

– Библия!.. Библия! – От возмущения она прямо захлебнулась. – А то я не знаю, что написано в Библии! Знаю получше некоторых! – (Мне было известно, что она не умеет читать.) – И знаю, что говорит церковь. На то есть священник. Только почему-то ближние не хотят возлюбить меня и оставить в покое, хоть я ничего худого им не сделала, будь они неладны! Почему, спрашивается? И в той же Библии сказано: око за око и зуб за зуб, этого я тоже не забываю. В той же Библии!

– Верно, – подтвердил я, – так там и сказано. Но любви к ближнему учил Иисус, а око за око, зуб за зуб – из Ветхого Завета. Иисус говорил, что несет людям Новый Закон, то бишь Завет.

– Да знаю я, не надо меня учить, сама ученая, – с негодованием парировала она. – Только кто сказал, что у меня нет права постоять за себя? Я, что ли, хожу за собой по пятам, прошу взаймы то соль, то сахар, то масло, а сама исподтишка сую свой нос в таз с грязным бельем и в кастрюлю с бульоном? Да на такую соседку, как я, все бы не нарадовались, если б у самих хватило ума не лезть, куда не просят! В прежние-то времена не так я жила, ох, не так… Это здесь, в Нью-Йорке, я только и делаю, что мою да скребу, не разгибая спины, жилы рву!

– Не для того вы на свет родились, правильно я понимаю?

– То-то и оно. А теперь вот со шваброй не расстаюсь, чтобы свести концы с концами.

– Понятно, понятно, – притворно поддакнул я. – Сразу видно, что вы на голову выше соседок, им всем за вами не угнаться.

– Ну нет, я не говорю, что я лучше всех. Как ни старайся, а выше головы не прыгнешь. Но не требуйте от меня быть лучше, чем я могу, или лучше этих… ближних! Сам Господь не требовал от людей святости, иначе не завел бы чистилище.

«Великолепно, – подумал я, – воистину вершина логики! Что можно к этому прибавить?» И прекратил свои расспросы.

Как видите, в голове у Бриджет царил сумбур, типичный для людей такого сорта: на ее сумеречное, зыбкое и по сути языческое сознание накладывалась религиозная догма, которой она толком не понимала, хотя и пыталась как-нибудь приспособить ее к убожеству своей повседневной жизни. Без особого успеха, ясное дело. При этом я не сомневаюсь, что для миссис Малланфи Небеса означали вполне реальное местопребывание седобородого патриарха Бога Отца, а также Иисуса Христа, каким его изображали в Средние века, и милосердной Богоматери в царском венце из звезд[49], с белыми лилиями в руке. Если за минувшие годы миссис Малланфи умерла и после смерти не обнаружила всех вышеперечисленных лиц на небесном престоле в окружении торжественно зависших облаков, значит где-то в бесконечной Вселенной и поныне блуждает полная смущения и смятения ирландская душа.

Заметьте, у меня и в мыслях нет смеяться над чувствами верующих – я искренне жалею слепое, бредущее в потемках наугад человечество. Просто в случае миссис Малланфи набожность самым нелепым образом контрастировала с ее общими понятиями и методами, с бурными вспышками и яростными склоками, без которых не обходился ни один день недели, за исключением воскресенья. Воскресенье миссис Малланфи неукоснительно соблюдала – ходила к мессе и следовала всем церковным предписаниям с усердием, которое католики наверняка сочли бы похвальным.

Для полноты картины, пронизанной поистине хогартовской[50] атмосферой, я вынужден представить еще двух особ из ее окружения, как ни хотелось бы мне обойти их молчанием. Они приходились ей вроде бы внучатыми племянницами. Очень странные, безалаберные, разбитные девицы, перебивавшиеся случайной работой по найму то в одном доме, то в другом, благо Нью-Йорк – город большой. Вскоре после моего знакомства с Бриджет их зачем-то выписали к нам из Ирландии; а может, они просто свалились на мою героиню как снег на голову. В каком-то смысле «племянницы» вносили разнообразие и оживление в безрадостные будни семейства Малланфи, но вместе с тем создавали определенную моральную проблему, причем совсем иного свойства, чем Корнелия и маленькая девочка таинственного происхождения. Я не пытаюсь упрекнуть этих девиц в непорядочности – хотя бы потому, что в силу своего скудоумия они не ведали о порядочности. Но… как бы это выразиться… В общем, насколько я уяснил со слов тех, кто вблизи наблюдал замысловатый семейный спектакль, девицы были не самых честных правил. В том смысле, что… Нет, давайте я лучше перейду к их портрету, а щекотливые подробности оставлю на волю случая.

Начну с Молли Макгрэг. Высокая, бледная, круглолицая, сероглазая, русоволосая, отнюдь не красавица, но по характеру довольно живая и в придачу большая сплетница. Ее сестра Кэти, двумя годами младше, – веселая, добродушная, озорная, в чем-то забавная. Молли одевалась неброско, без затей, обычно в серое и белое. Кэти, напротив, сразу привлекала к себе внимание костюмом цвета клубники или терракоты, красной или зеленой шляпкой с белыми перьями, каким-нибудь боа, парасолькой и не знаю чем еще. Захаживала она часто и всегда шумно. Впервые столкнувшись с ней, я опешил: казалось, воздух вокруг дрожит от ее звонкой трели.

– Ха-ха! Все сидишь? А где твои? Где наши старички? Пошли проветриться? И правильно. Им полезно воздухом подышать. – Поприветствовав таким образом Корнелию, она выпархивает в конец коридора к вентиляционной шахте помахать рукой соседке. – Эгей, миссис Ханфи, это вы? Как дела? Как сажа бела?

Потом вступает Молли:

– Так что, твоих-то нет? Мы с сестрой уже давали зарок, что больше сюда ни ногой. Да, видно, себя не переделаешь. Добрые мы, Корнелия, отходчивые. Не спрашиваю, как ты. С виду здорова.

Корнелия из своего угла из-за швейной машинки отвечает:

– Ничего, здорова. Да вы садитесь. Отец опять без работы. Может, скоро найдет что-нибудь, иначе нам тут не долго осталось жить.

– Без работы? – переспрашивает Молли. – Кажись, давно отдыхает. Зато вечно за другими следит, чтоб не сидели без дела. Удивляюсь я, как это некоторые устраиваются, прямо загадка: работать не работает, а пьет исправно.

Но если из приведенного обмена мнениями вы заключите, что Бриджет и ее муженек были на ножах с сестрами Макгрэг, то очень ошибетесь. Это не тот случай, когда можно судить по словам или верить своим глазам. В их особенном мире отношения друг с другом, не говоря об отношении к жизни, дружбе и чему угодно еще, были буквально перевернуты с ног на голову. Так, явись внезапно Малланфи-père и Малланфи-mère[51] и услышь они, какие камешки брошены в их огород, что было бы? А вот что.

С одной стороны раздалось бы:

– Ах, душечки вы мои!

А с другой:

– Как здоровьичко, тетушка? Давненько мы вас не проведывали, но не потому, что не хотели, ей-богу! Помнится, еще на прошлой неделе, во вторник, я говорила Кэти: пора навестить тетю Бриджет и снести ей гостинчик – отблагодарить за все, что она для нас делает. Только на прошлой-то неделе, аккурат в наш выходной, миссис Уайтбейт взяла да и захворала. Но уж сегодня мы твердо решили: что бы ни было, кто бы там ни захворал, а мы идем к тете! И вот мы здесь.

– И славно, душечки, – умильно заворковала бы миссис Малланфи. – Добрые гости всегда впору. Поужинайте с нами чем бог послал, нет-нет, никаких отговорок! Правда, угощенье-то у нас не ахти, Малланфи какую неделю сидит без работы, но ничего, что-нибудь придумаем. Лавка в двух шагах, мигом сбегаю… Или пусть вон Корнелия сбегает, принесет все, что нужно. Не успеете оглянуться, как накроем на стол!

И Корнелия, всего пять минут назад заявлявшая, что родители используют ее как рабыню и берут у нее «взаймы», а сами никогда гроша ломаного не дадут за всю ее работу, с энтузиазмом начнет перечислять аппетитные кушанья, которые она могла бы приготовить на скорую руку. И сестрицы Макгрэг соглашаются отужинать при условии, что сами заплатят за снедь, – в этом и состоит тонкий расчет миссис Малланфи, им ли не знать, – и многозначительно переглядываются, дескать, вот ведь старая лиса!

Подозреваю, что предвкушение пирушки и общее оживление мало сказывались на повадках неисправимой миссис Малланфи – такой уж характер! Ободренная маячившим впереди угощением (сестры Макгрэг или Корнелия уже отправились в лавку), она, должно быть, первым делом шла отвести душу – либо к окну, либо в коридор к вентиляционной шахте. Я будто наяву слышу ее крики:

– Как папашины мозоли, миссис Ханфи, не получше? Прямо наказание! – Потом, принюхиваясь: – А что это вы там стряпаете? Ну да, вижу: чад идет! Ягнятину? Баклажаны? А, бифштексы… – Потом, еще больше высунувшись из окна и еще громче: – Лично мне бифштексов даром не надо! Что-что? Поджарка из солонины? – Повернувшись лицом к тем, кто в комнате, она могла бы резюмировать, отчасти с упреком, отчасти просто для сведения: – Вишь, недовольна, что чад идет и все соседи, значит, в курсе. Захлопнула окно.

Допустим, приготовления к ужину идут своим чередом. Племянницы раскошелились на пирушку. Корнелия, получив деньги в руки, принесла продукты. Папаша Малланфи, вечно непроспавшийся, вечно под мухой, с каким-то смурным выражением на лице, как будто ему все обрыдло, скорее всего, бесцельно слоняется из угла в угол. Шляпа, по обыкновению, сдвинута на затылок – но всегда присутствует, – а пиджак зимой и летом спущен с плеч и болтается невесть зачем, собираясь сзади в гармошку. Хоть трезвый и при работе, хоть пьяный и праздный, Малланфи за все время, что я наблюдал за ним, ни разу не набрался смелости приструнить жену, однако не очень-то ее и боится. Словом, он представляет собой двойственный тип мужчины, который так и не стал подкаблучником, но прямо заявить об этом не решается.

И вот я вижу, как ни с того ни с сего – предварительно вызвавшись приготовить ужин и отослав всех подальше, чтобы не мешались под ногами, – миссис Малланфи вдруг вскидывается от вопиющей несправедливости: кто бы ни заплатил за снедь, почему это она должна одна готовить на всех, тогда как молодые девицы Макгрэг и все остальные сидят сложа руки? И пошло-поехало!

– Малланфи! Малланфи, кому говорят! Долго ты будешь стоять столбом? Не видишь, бифштекс подгорает? Я не могу делать десять дел разом, у меня всего две руки. Хоть бы кофе догадался сварить!

Несмотря на грозный окрик жены, которой Малланфи, зная ее буйный нрав, никогда не перечил, ему не нужно объяснять, что метит она не в него. Он без звука оборачивается, но продолжает стоять, где стоял, – у фасадного окна. Зато Кэти, Молли и даже Корнелия, которым в действительности адресован упрек хозяйки, срываются с места и спешат на подмогу, хотя внутри у них все кипит и клокочет.

– Сию минуту, тетя Бриджет! – обиженно восклицает Кэти. – Надо было сразу сказать, что вам нужна помощь, чем теперь своими намеками попрекать нас, будто мы нарочно отлыниваем.

В ответ миссис Малланфи, воздев руки и тряся головой, должна разразиться горестными стенаниями:

– Бедная я, несчастная! Чем заслужила я твои наветы, Кэти Макгрэг? Когда это я говорила намеками? Можно подумать, я не умею сказать прямо! Никто тебя не попрекает, при чем тут ты? Малланфи – вот кто должен помогать мне! Но нет, куда там, он и пальцем не пошевелит. Сама вертись как хочешь, а приготовь ужин на шестерых! Если я осерчала, то уж не на вас с сестрой и не на Корнелию, а на него. Знает ведь, что должен помогать, но разве его допросишься?

Даже после этого Малланфи стоит, словно воды в рот набрал. Кэти, Молли и Корнелия только переглядываются. На время воцаряется мир, и они дружно перемывают кости соседям, пока их громкая трескотня, разносясь по коридорам и вылетая в окна, не перерастает в новую перепалку то с одной соседкой, то с другой. Помимо миссис Малланфи в дебатах участвуют ее племянницы и даже сам Малланфи – когда поврозь, когда все разом. Вот уж действительно, «рвут жилы», себя не жалея.

Но вернемся к племянницам миссис Малланфи. В ее общении с ними была одна особенность, о которой я пока ничего не сказал, но которая, признаюсь, ставила меня в тупик. Я имею в виду снисходительное, безусловно далекое от религии и всякой морали отношение к их, мягко говоря, специфическим взглядам на чужое имущество. И это при ее постоянной критике окружающих с религиозно-традиционалистских позиций! Дело в том, что ее племянницы и даже дочь, как выяснилось впоследствии, не считали зазорным воровать у своих нанимателей (каковых за прошедшие несколько лет было немало) – еду, одежду и так далее – и приносить добычу миссис Малланфи, той самой, которая все свои силы, как мы помним, черпала в церкви! Правда, принимая эти трофеи, Бриджет неизменно приговаривала в свое оправдание что-то малоубедительное, дескать, если бы не крайняя нужда… Во всяком случае, она испытывала некоторые угрызения, смутно догадываясь, что бедность не отменяет нравственного закона. Вы спросите, откуда мне это известно. Ну, во-первых, этажом выше Малланфи жила одна особа, с которой и я, и они поддерживали добрые отношения. От этой женщины я узнал много любопытных подробностей, связанных с темными делишками сестриц. А во-вторых, я и сам кое-что подмечал и мотал на ус, к тому же до меня часто доносились обрывки какого-нибудь разговора, а то и весь разговор целиком, так что с мнениями обитателей дома я был знаком.

Тем не менее сведения о неправедном промысле были бы неполными, если бы не один случай. Как-то раз в октябре племянницы явились к Малланфи после работы в некоем доме (объявив хозяевам, что больше не придут, поскольку условия их не устраивают) и принесли с собой пол-окорока, добрый шмат бекона, пару дюжин яиц, банку кофе, пачку чая, скатерть и еще кое-что. Все перечисленное, включая племянниц, миссис Малланфи встретила с распростертыми объятиями – что не помешало ей позже окрыситься на девиц, которые слишком долго злоупотребляли ее гостеприимством вместо того, чтобы подыскать себе другое жилье; впрочем, это не повредило дальнейшей дружбе и, надо думать, плодотворному сотрудничеству. У Корнелии рыльце тоже было в пушку. Как мне рассказывали, в один прекрасный день, когда чета Малланфи и кто-то из племянниц сидели дома, она доставила к родному порогу целый ворох трофеев. Вынув из-под объемистой накидки обтянутый желтым плюшем альбом с фотографиями совершенно посторонних людей, Корнелия простодушно объяснила:

– Уж очень мне цвет понравился.

– Ах ты, паршивка! – беззлобно попеняла ей мать, любуясь желтым плюшем.

– Когда по семь-восемь часов ишачишь за один жалкий доллар и тарелку супа, не грешно и поживиться, – без тени смущения рассудила похитительница, как мне потом донесли.

При всем том миссис Малланфи была способна проявить милосердие к ближнему, о чем свидетельствует нижеследующий эпизод.

На первом этаже жила семья Килти – муж, жена и болезненная дочь лет одиннадцати-двенадцати. Взрослый сын давно покинул отчий дом. Вскоре после описанных событий над Килти нависла угроза выселения за неуплату ренты. Майкл Килти, отец семейства, был во многих отношениях еще хуже Малланфи. По профессии каменщик, он со временем в силу ряда причин – пьянство, наплевательство, лень – так опустился, что практически перестал работать и вышел из профсоюза, вернее, его оттуда выкинули за разные художества. Зато он охотно выступал штрейкбрехером, вызывая ярость профсоюзных активистов. Даже когда Килти устраивался на работу, его домашним никакой пользы от этого не было: он просто исчезал месяца на полтора или два, бросив жену на произвол судьбы. Нагулявшись и разбазарив все до цента, Килти возвращался домой оборванный и больной – взаправду или нет, кто знает – и в сотый раз обещал исправиться, как только ему полегчает… а покамест пусть жена поработает прачкой. В итоге та сама доводила себя до болезни. Непонятно почему женщина все это терпела – и не только это, а еще и грубость, доходящую до рукоприкладства. Говорят, муж ее поколачивал.

Беда пришла, когда образцовый отец семейства Килти надолго исчез, а его жена разболелась и работать не могла: со дня на день их мебель могли выставить на улицу. Но в последний момент миссис Малланфи, неплохо относившаяся к миссис Килти, которую считала женщиной достойной и многострадальной, прониклась сочувствием к ее горю. Неужто двух хворых бедняжек выкинут на панель? Поистине, все хозяева кровопийцы и безбожники! Но мы же ирландцы, и разве может одно ирландское сердце не отозваться на боль другого? Ну нет! И в день, когда миссис Килти вручили постановление, и новость тотчас разлетелась по дому, и все только и знали, что судачить, вместо того чтобы подставить плечо, миссис Малланфи решительно пошла вниз, на первый этаж.

– Чего от них ждать! – провозгласила она с порога, подразумевая домохозяев и всех вообще барыг от недвижимости. – Сатанинское отродье, упыри, всю жизнь жиреют на теле бедноты, и все им мало! Но вы мне скажите, что там в бумаге-то – в постановлении. Прочтите кто-нибудь вслух, а то у меня глаза слабые. – (Как я уже говорил, она не умела читать.)

– «Если завтра в полдень не расплатитесь, вам придется освободить занимаемую площадь», – зачитала Нора Килти. – «Настоящий документ имеет законную силу, и других извещений не требуется».

– Можете выбросить эту бумажку в мусорное ведро! – возликовала миссис Малланфи, которая не раз сталкивалась с подобными ситуациями (когда ей самой вручали постановление) и мало-помалу обогатилась элементарными знаниями о том, как выглядит законная процедура выселения. – Уж поверьте, старый плут сам выписал бумажку, чтоб зря не тратиться. Извещение по всей форме стоит от двух с половиной до восьми долларов – зависит от аппетитов маршала с подручными. Кстати, хозяин обязан вынести мебель на улицу в полном порядке, иначе его могут оштрафовать. Честное слово! Скажу вам по секрету, миссис Килти, есть одна полезная штука: надо ослабить задник зеркала или еще что придумать, чтобы при переноске выпало и разбилось. Нельзя наносить вред имуществу, все должно быть в целости и сохранности! Вот вам для начала мой совет, уловили? Суд может решить, что из-за ущерба и других нарушений вам кое-что причитается, понимаете? Вы не подумайте, я не по собственному опыту все это знаю, просто не впервой видеть, как людей выселяют.

– Ох, беда, беда! Что же делать, что делать! – причитала миссис Килти. – У меня ума не хватит провернуть такое… Нет, не по уму мне это и не по силам. А благоверный мой три месяца уже без работы. А сынок мой, Тим, в Филадельфии с воспалением легких лежит. А я от расстройства не соображаю совсем. Ох, если б муж не пил, если б держался за работу!..

– Но куда же девается мебель после того, как все вынесли на улицу, не знаете, случайно? – поинтересовалась миссис Ханфи, еще одна неравнодушная соседка, бочком протиснувшись в дверь: ей не терпелось разведать подробности установленного порядка выселения жильцов за неуплату.

– Да что я знаю – так, наблюдала со стороны, на своем веку чего не увидишь, – со сдержанным достоинством отвечала миссис Малланфи. – Нас-то самих ни разу не выселяли, но вроде бы по правилам, если арендатор не может сразу забрать мебель, бюро по аресту имущества отвозит ее на городской склад. Вроде бы закон есть такой. Еще я слыхала – за что купила, за то и продаю, вы ж понимаете, – вам надо уложиться в двадцать четыре часа, чтобы вывезти мебель со склада, иначе это самое бюро вправе поступать с ней как угодно. Тише, тише, успокойтесь! – отвлеклась она на миссис Килти, которая снова залилась слезами. – Все не так страшно, коли взяться с умом. В этом деле может помочь окружной судья. Сходите к нему со своим липовым постановлением. Какой тут у нас округ?.. Ну да, восьмой… Это на Чарльз-стрит, кажется. Говорить нужно с ним, с судьей. Моя Корнелия проводит вас, если хотите. Хотя любой полицейский скажет, куда идти. Глядишь, судья даст вам отсрочку. Если сумеете разжалобить его, запросто отодвинет срок на неделю, а то и больше. За это время, может быть, вам работа подвернется. А если еще и хозяина заставите заплатить за порчу имущества, то как-нибудь выкрутитесь. Я знаю такие случаи. – Поскольку миссис Килти была безутешна, миссис Малланфи прибавила: – Вы не первая и не последняя, кого хотят выселить за неуплату. В наше время, да с волками-домовладельцами… чему удивляться!

– Прямо измываются над людьми! – вздохнула миссис Ханфи.

– Вот-вот, – продолжала миссис Малланфи. – Но вы меня послушайте – рассказать жалостливую историю большого ума не надо. Это всякий сможет. Жаль, у вас нету маленьких, – хорошо бы привести с собой пару ребятишек, а лучше прийти с грудничком на руках… Хотя у вас вон и муж, и сын хворые, оба без работы, так что ничего, сгодится как есть. Не убивайтесь раньше времени. Кстати, в доме полно детей. Попросите кого-нибудь одолжить вам парочку. Вы же деньги за комнату отдаете управляющему, как и все мы, сам-то домовладелец к вам не ходит? Ну вот, откуда ему знать про ваших детей? Значит, судье надо сказать, что вам с малыми детьми негде ночевать. Ни один судья в Нью-Йорке не оставит мать с детьми на улице. Я бы ссудила вам денег расплатиться, только у меня нету. Могу одолжить вам Делию, хотите? Нельзя, чтобы вас просто вышвырнули на улицу. Если судья не даст вам отсрочку, можете денек-другой пожить у нас. Для вещей ваших места нет, но для вас с Норой найдется. Тем временем ваш муж, сам или вместе с вами, подыщет другое жилье.

Как и следовало ожидать, больная и раздавленная миссис Килти не нашла в себе ни сил, ни отваги предстать перед судьей с чужим ребенком и выдать его за своего. В назначенный час мебель должников вынесли на тротуар и вскоре увезли на городской склад. А миссис Килти с дочерью соседки препроводили в квартиру Малланфи. Не прошло и суток, как объявился прохвост Килти. Обнаружив, что жена неплохо устроилась, да еще и задарма, он тоже навязался на шею доброхотам Малланфи – допек их россказнями о своем хроническом невезении и клятвенными заверениями. Дня через три-четыре стало ясно, что Килти собирается и дальше плевать в потолок (в отличие от миссис Килти, которая сбилась с ног в поисках заработка), и тут уж ирландское сердце миссис Малланфи закипело от возмущения. Только сразу взять быка за рога и указать гостям на дверь было не в ее природе, куда более склонной к замысловатым комбинациям и обходным путям. Нет, лучше прибегнуть к намекам – весьма прозрачным, как и в случае с племянницами, и предназначенным не столько миссис Килти с дочкой, сколько наглецу Килти. Муж миссис Малланфи (по предварительной договоренности или нет, я никогда не понимал) служил прикрытием или фальшивой мишенью для отвода глаз. Действие должно разворачиваться при общем сборе в кухне-столовой. Представим, что Килти облюбовал самое теплое местечко между плитой и камином. Миссис Малланфи восседает за столом, ее могучие, закрытые фартуком бока нависают над стулом. Миссис Килти с дочкой, скорее всего, моют посуду после ужина, приготовленного, разумеется, хозяйкой дома.

Хозяйка, наверное, что-то шьет или чинит, сердито поглядывая на Килти. А тому все как с гуся вода: сидит себе и в ус не дует, трубочку покуривает, мечтает о чем-то… От его вида миссис Малланфи с души воротит, и в какой-то момент она не выдерживает и начинает, обращаясь якобы к своему мужу:

– Смотрю я на тебя и думаю: умеют некоторые устраиваться, живут – здоровье берегут. Лодырь ты, Малланфи, как есть лодырь!

Малланфи, прекрасно зная, что снаряд пущен не в него, а в Килти, переминается с ноги на ногу и спокойно ждет продолжения. Вероятно, через несколько минут, поймав на себе выразительный взгляд жены, он поворачивается к Килти, который не моргнув глазом продолжает нежиться в теплом уголке, и вопрошает:

– Как успехи, Килти, сегодня опять ничего не нашел?

– Сегодня? Не-а, ничего, – невозмутимо отвечает Килти. – Для членов профсоюза работы полно, но это не про мою честь, им такие развалины, как я, не нужны. В четырех местах сегодня был, между прочим. Мне сказали, что одной транспортной компании срочно понадобились каменщики. Как раз не из профсоюза. Утром схожу туда, спрошу, какая у них норма. Думаю, четыреста кирпичей за день – мой предел, при таком здоровье мне больше не сдюжить.

Получив ответ и тем самым исполнив свой долг, Малланфи возвращается в привычное созерцательное состояние. Но его жена уже вошла в раж, и от нее так легко не отделаешься.

– Четыре сотни кирпичей, надо же! Совсем не мало для одного. Учись, Малланфи, сам-то живешь как барин, палец о палец не ударишь, а все норовишь занять местечко потеплее и поесть на дармовщину. Тебе, тебе говорю, Малланфи! Лень раньше тебя родилась – вечно ищешь работу, только найти не можешь, что-нибудь да помешает. Удивительные времена пошли: почему-то женщине всегда работа подвернется, а мужикам ну никак, хоть ты тресни!

Но Килти на мякине не проведешь, он стреляный воробей, куда более изворотливый и бессовестный, чем Малланфи, и такой же хитрый, как миссис Малланфи (а ей хитрости не занимать), но, в отличие от нее, совершенно непробиваемый. Наглый чертяка даже бровью не ведет под градом ее тонко рассчитанных ударов. Другое дело – его жена и дочь, хотя они-то каждый день честно стараются найти работу.

Возможно, какое-то время все так и тянулось бы, если бы Килти в конце концов не переполнил чашу терпения миссис Малланфи. Через несколько дней после описанной сцены, продолжая беззаботно жить нахлебником в чужой семье, он явился под вечер сильно навеселе, да не один, а с собутыльником, которому в кровь разбили лицо, выдворяя из трактира. Первой окровавленную рожу увидала миссис Малланфи – в ту минуту она чистила картошку; затем ее муж – вооружившись чугунным утюгом, хозяин дома крушил на подоконнике реечный ящик. Миссис Килти с дочкой сидели ни живы ни мертвы. Корнелия ушла на заработки и еще не вернулась. Маленькая Делия играла под окнами на улице.

Едва славная парочка в обнимку, чтобы не упасть, ввалилась в дверь, миссис Малланфи невольно вскрикнула:

– Пресвятая Дева Богородица! Малланфи, да что же это?

Лоб и скула безымянного бродяги были рассечены, и кровь измазала ему все лицо. Килти заботливо утешал товарища:

– Погоди, щас перевяжем, сразу полегчает. Смоешь кровь, наложим повязку, и все будет в норме.

Однако миссис Малланфи не разделяла его оптимизма.

– Господи, Матерь Божья, святые угодники! – зашлась она, всплеснув руками. – Я же не выношу крови… Ой, Малланфи, мне дурно! Кто-нибудь, уберите их отсюда! Ну что стоишь, долго ты будешь терпеть это безобразие?

Малланфи не столько с угрозой, сколько с сомнением двинулся навстречу пьянчужкам.

Но Килти и не думал идти на попятную, встретив холодный прием. Наоборот, он был полон пьяного задора и явно рассчитывал на успех.

– Да вы не волнуйтесь, миссис Малланфи, я вам все объясню, – миролюбиво начал он, пытаясь удержать дружка на ногах. – Он просто порезался, ничего страшного. Какие-то хулиганы на стройке пристали к нему, ну и… Мы там работали, на стройке, а местная шпана…

– Ага, шпана, знаю я, какая это шпана! И какая у вас работа тоже знаю, не сомневайтесь. Работа, как же! Малланфи, кому говорят, долго ты будешь любоваться на них? Мало того что всех поим-кормим, так скоро нас самих из дому выживут. Ишь чего удумал, всякую шваль сюда водить… не дом, а проходной двор! Это как же понимать? Я за ради таких вот, что ли, должна спину гнуть?.. И я, и ты с Корнелией? Мужик ты или нет, Малланфи, в конце-то концов! Прикажешь и дальше горбатиться на пришлых, а сами будем лапу сосать?

Бесстыжий Килти и тут не стушевался. Он выступил вперед и с пьяной бравадой провозгласил:

– Зря вы так, миссис Малланфи, мы к вам не столоваться пришли, вот уж нет! Он еще раньше поел, мы оба сытые. Ему только рожу умыть, и все. Я ж для того и привел его – умыться, понимаете?

– Ага, заодно и переночевать. А с утра, знамо дело, позавтракать. Ну а где завтрак, там и ужин. И так день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем! Нет уж, хватит с меня тебя и твоей семьи, которую ты сам не хочешь содержать. Всякому терпению есть предел. Давай, Малланфи, от посторонних уже не продохнуть и не повернуться!

Малланфи двинулся к нарушителям спокойствия и наконец подал голос:

– Слышь, Килти, это уже того, чересчур. Зачем приволок его сюда в таком виде? Отвел бы сразу в больницу.

– Ясное дело, только пусть сперва умоется. Сперва перевяжу его, и сразу двинем. Ясное дело.

– Никаких «сперва»! Сейчас же выметайтесь! – крикнула миссис Малланфи, трясясь от гнева. – Все, все выметайтесь. И ты, и жена твоя, и дочка! Как ни жаль мне их, а с меня довольно. Тебя-то, прощелыгу, и жалеть нечего. Мы с Малланфи не нанимались целый полк кормить! Пора и честь знать. Эдак вся уличная шваль сюда сбежится. Короче, вон отсюда, чтоб я вас больше не видела! Хватит делать из меня дуру, посмеялся надо мной, и будет, ищи других дураков!

Тем временем миссис Килти и Нора, смекнув, что непутевый глава семейства снова накликал беду на их голову, начали покорно собирать свои жалкие пожитки и увязывать их в тюки. Иногда под руку им попадалась чужая юбка, ну так юбкой больше, юбкой меньше, надеть на себя одну поверх другой – никто и не заметит. Иногда мать и дочь молча указывали друг другу на какую-нибудь «забытую» вещицу.

– Успокойтесь, миссис Малланфи, – заюлил Килти, – не надо так расстраиваться. Вы все неправильно толкуете.

– Ах, неправильно? А где мои припасы на зиму? Все смели, подчистую! А чем мне во вторник платить за жилье? Без гроша меня оставили! Это ль не грабеж средь бела дня? Разбойники с большой дороги, вот вы кто! Да я не про жену твою, а про тебя, охальник!

– Ну понятно, – мрачно изрек Килти, заключив, что увещевания бесполезны. – Не хотите помогать нам, не надо. Как-нибудь не пропадем. Мир не без добрых людей. Идем, Майк, отведу тебя в больницу. – И пьянчужки, шатаясь, вышли за дверь и побрели назад к лестнице.

– Скатертью дорога! – крикнула вдогонку им миссис Малланфи. – А кто вернет мне пять фунтов масла, а рыбу, а мясо, а муку?.. А где мой соус? За один присест целую бутылку умяли! Чтоб вам подавиться! Воры! Грабители!

– Простите нас, миссис Малланфи, – робко взмолилась Нора Килти, у которой от проклятий хозяйки душа ушла в пятки. – Мы уже уходим. Простите, что доставили вам столько хлопот.

– Простите, простите… уходим, – подхватила миссис Килти. – Простите, что злоупотребили вашим гостеприимством. Это все он. Будь моя воля, я бы не задержалась у вас так надолго, это все он, он принудил меня…

– А то я не знаю… Ворюга! Да я не про вас, про него. Разбойник! Из-за него и дружков его, собутыльников, вы и дошли до такой жизни, миссис Килти. Но сегодня вы с дочкой ночуйте здесь, чего уж там, да и завтра, пожалуй. Мне главное, чтоб его тут не было. – Миссис Малланфи понемногу сбавляла тон.

Но мать и дочь Килти отказались – весьма благоразумно, принимая во внимание некоторые обстоятельства. Утирая слезы, они побрели к лестнице, где еще раньше скрылись Килти с дружком, и больше их никто не видел и не слышал.

Примерно тогда же управляющий доходным домом, где я арендовал этаж, спросил, нет ли у меня на примете подходящей женщины, которая согласилась бы работать дворником в обмен на бесплатное жилье – две комнаты в полуподвале. Я не задумываясь назвал Бриджет Малланфи. Несмотря на ее вечные склоки с соседками по поводу чистоплотности (вернее, нечистоплотности), я мог ручаться, что она, по крайней мере, не грязнуля. И если бы ее не задирали, как не раз уверяла меня миссис Малланфи, она жила бы тихо-мирно и никого не трогала. Я посоветовал управляющему построже предупредить ее, что к ним не должны ходить посторонние и что громкие разговоры и тем более крики и скандалы абсолютно недопустимы. Впрочем, обстановка в этом респектабельном квартале была совсем не та, чтобы провоцировать распри между соседями, и я очень надеялся на благоприятный результат. Но, разумеется, миссис Малланфи должна знать наперед: если ее поведение вызовет какие-либо нарекания, ей придется незамедлительно освободить дворницкую.

Итак, с моей легкой руки и, надо думать, при полном понимании выставленных условий, все семейство, включая миссис Малланфи и папашу Малланфи (в его неизменном, спущенном с плеч пиджаке), Корнелию, маленькую Делию, а со временем еще и племянниц Молли и Кэти Макгрэг, переехало на новое место вместе со своим убогим скарбом, описывать который у меня нет ни малейшего желания. Когда до членов семьи Малланфи дошло, что я занимаю целый бельэтаж, а надо мной тоже живут сплошь приличные господа, они мигом присмирели и первое время боялись рот открыть. Миссис Малланфи усердно взялась за уборку и стирку, остальные тоже как-то работали – и никаких ссор, тишь да гладь.

Увы, как они ни старались, грянула беда. Я мог бы предвидеть такой финал, если бы дал себе труд задуматься о характере уз, связавших их всех воедино. Конечно, ни миссис Малланфи, ни ее дочь не годились для этого места и этих обязанностей. Их, с позволения сказать, социальные стандарты оставляли желать лучшего. И беда, о которой я собираюсь поведать, нежданно-негаданно пролила беспощадно яркий свет на тайну маленькой Делии.

Однажды знойным летним днем, спустя четыре или пять месяцев после переезда на новое место, напротив двери миссис Малланфи остановилась малорослая, изможденная, чем-то очень расстроенная и в своем отчаянии на все готовая ирландка. На ее яростные звонки и стук в окна – которые, как нарочно, были наглухо закрыты, словно у Малланфи ждали ее появления, – никто не ответил. Тогда она решительно встала перед одним из двух окон их жилища (иначе говоря, прямо под одним из моих окон) и принялась взывать к обитателям дворницкой. Что же она кричала? Я не сразу понял, откуда доносится непрерывный, ноющий звук, и, только раскрыв окно, разобрался, что к чему.

– Эй, выходи! Слышишь, ты?… Выходи давай, кому говорят! Выходи сейчас же! Ах ты… А ну, выходи! Узнаешь у меня, как бегать за чужим мужем! Ты… Твою… Чтоб тебя… Выходи, гадина! Давай выходи, а не то…

И так далее, все в том же духе, непрерывно и монотонно, как жужжащая муха. Время от времени пигалица-ирландка принималась трясти закрытые ставни или дергать запертую железную калитку перед дверью в полуподвал. Но поднятый ею шум никакого действия не возымел, внутри все будто вымерло. Однако я точно знал, что дома у Малланфи кто-то есть: незадолго до этого я подходил к заднему окну и слышал голоса снизу. И вдруг – полнейшая тишина. Между тем ирландка не уходила – теперь она пыталась заглянуть в щель между ставнями.

Через некоторое время начали собираться зеваки – сперва детвора, потом и взрослые, – так что шум только усилился нестройным хором вопросов и недоумений. Наконец дверь дворницкой, расположенная под лестницей в бельэтаж, отворилась, выпустив наружу Корнелию Малланфи.

Странная девица – или молодая женщина – эта Корнелия! Вся какая-то нелепая и немного жалкая – костлявая, угловатая, с высокими скулами и рыжими волосами. И в голове, похоже, полная каша: казалось, она плохо понимает, что она такое и зачем она. По моим наблюдениям, в одежде ей нравились яркие цветовые акценты: допустим, зеленая, красная или желтая блузка в сочетании с коричневой или темно-зеленой юбкой. Вид у нее всегда, и в тот день тоже, был весьма экстравагантный, да и в ее манере держаться я давно отмечал некоторое сумасбродство. Она производила впечатление девицы, которая мучительно хочет нравиться мужчинам, но не знает, чем их завлечь, – пусть не всех, хотя бы кого-нибудь! – и раз за разом терпит фиаско, постепенно впадая в уныние. В тот день за спиной у нее маячила мать, бледная и растерянная, сама на себя не похожая (вероятно, респектабельное окружение сильно давило на миссис Малланфи). Семеня вслед за дочерью, она непрерывно повторяла:

– Не говори с ней, я сказала! Не говори ничего, бога ради! Не вздумай говорить с ней, я сказала!

Но Корнелия, закусив удила, рвалась в бой; лицо ее побелело, глаза сузились. С несвойственным ей в обычное время бесстрашием она громко крикнула:

– Ты кого это тут поносишь, а? Отвечай! – И в упор уставилась на соперницу, словно рассчитывала испепелить ее взглядом.

Никогда еще в фигуре Корнелии не было столько драматической выразительности, столько страсти и огня.

– Сама знаешь кого, гадина, – тебя! – парировала пигалица с возвышения, на которое отступила, как только лязгнул замок на двери в дворницкую. – Тебя, змея подколодная! Чего ты вяжешься к моему мужу, проходу ему не даешь, а? У него своя семья, двое детей! Куда ты лезешь? Не можешь найти себе мужа, так на чужого заришься? Знаю я тебя, вся Барри-стрит тебя знает! Все знают, что ты родила невесть от кого! И что мать твоя выдает твою дочку за свою!

– А ну повтори! Сейчас ты у меня схлопочешь! – взбеленилась Корнелия, устремляясь вперед.

– И повторю! Потому как это чистая правда, шила в мешке не утаишь! Ты никакая не Малланфи, а Корнелия Демпси с Барри-стрит! Своего мужа нет, так тебе моего подавай, ах ты!..

Ее тираду оборвал звонкий шлепок. Белая как мел, трясущаяся от злобы Корнелия влепила увесистую пощечину маленькой ирландке, которая была явно слабее ее и старше по возрасту. За первым шлепком немедленно последовал второй – по другой щеке.

– Я тебе покажу, как колотить мне в окна и наговаривать на меня!

В первый момент непрошеная гостья буквально онемела. Яростная атака Корнелии опрокинула ее навзничь, и она не сразу сумела подняться. Зрители, к которым, как вы понимаете, я тоже присоединился, в изумлении смотрели на бледную, беспомощную жертву. Понемногу она опомнилась и, подняв худую, прозрачную руку к горящей щеке и распухшим губам, прошипела:

– Ах, так?.. Ах, так?.. Ну погоди! Ты еще смеешь руку на меня поднимать? Хочешь увести у меня мужа и меня же!.. Ну погоди! Посмотрим, за кем будет последнее слово. Я скоро вернусь!

И она пошла прочь по знойной, залитой солнцем улице – сперва быстрым шагом, а после, заходясь от стыда и злости, почти вприскочку, чтобы поскорее скрыться за углом. Исчезла она ненадолго, как и обещала, но к моменту ее возвращения Бриджет обхватила свою рассвирепевшую дочь за плечи, увлекла ее вниз, в дворницкую, и заперла дверь на замок.

Через несколько минут, когда в наглухо закрытом жилище под лестницей вновь воцарилась мертвая тишина, пигалица-ирландка вернулась. На сей раз с топором – настоящим, большим, сверкающим на солнце топором! Позади нее на некотором расстоянии я увидел двоих детей – очевидно, ее собственных. Судя по всему, они увязались за ней без спросу. Я представил, как она забегает в дом и тут же выскакивает обратно; как, увидав, что мать схватила топор, перепуганные дети бегут следом. Весь ее вид говорил о том, что топор ей нужен не для острастки, а чтобы прикончить обидчицу: в глазах ни страха, ни сомнений. Мстительница с ходу завела свою старую песню, только намного громче и под аккомпанемент ударов топора по ставням:

– А ну, выходи, такая-разэдакая!.. – И так далее.

Ошарашенный ее смертельной бледностью и хриплым дыханием, я не стал больше ждать и кинулся звонить в полицию. Когда меня соединили с районным участком, я назвал адрес и сказал, что положение отчаянное, причем все разворачивается на глазах у толпы зрителей. Мне пообещали немедленно прислать полицейского. Я вернулся к окну и услышал такой поток брани, какого, пожалуй, никогда раньше не слышал – уж точно не в этом квартале! Оскорбленная мать ирландского семейства надсадно выкрикивала свои обиды и в исступлении била по ставням, так что одна в конце концов раскололась. Скандал, позор, подумал я. Не ровен час – убийство… А ведь это я притащил их сюда. О боже! Эдак меня самого погонят из квартиры!.. Скажу вам честно: внутри у меня все оборвалось.

К тому времени как прибыл обещанный полицейский, к месту происшествия сбежались извозчики с конного двора через дорогу, лавочники, трактирщики и прочая разношерстная публика, разбавленная хорошо одетыми прохожими и детворой из соседних домов, – иными словами, собралась огромная толпа, перегородившая уличное движение, и все таращились на тщедушную мать с топором и двоих ее перепуганных отпрысков. Из жилища под лестницей по-прежнему не доносилось ни звука, ни шороха. Протиснувшись вперед, страж закона зычным командным голосом гаркнул:

– Так, что тут за шум? Кто это вздумал средь бела дня портить чужое имущество? Дайте сюда топор, живо!

Не дожидаясь ответа, полицейский, к моему большому облегчению, решительно завладел топором.

Однако пигалица-ирландка не унималась и продолжала орать, а ее дети – выть и размазывать по лицу слезы. Толпа оживилась, загудела – каждому нашлось что сказать; кто-то даже смеялся, присвистывал и улюлюкал, находя всю эту сцену, и особенно развязку, чрезвычайно забавной. Но мне было не до смеха. Я чувствовал себя виноватым, поскольку своей рекомендацией оказал домовладельцу медвежью услугу. Что он подумает, когда до него дойдет слух о скандальном происшествии? Как мне оправдаться? По своим взглядам наш хозяин далеко не либерал, скорее убежденный консерватор, приверженец порядка и приличий, и у него нет никаких сомнений в том, что я стою на тех же позициях. И что теперь? Прощай, моя респектабельность! Мое доброе имя! Я опасался худшего как для себя самого, так и для обитателей дворницкой. Но еще сильнее меня тревожило необычное поведение миссис Малланфи. Что означает эта мертвая тишина внизу? Откуда вдруг такая робость, почему никто не потрясает метлой и мусорным ведром, шваброй и половой тряпкой? Поразительная тишина. От кого от кого, а от миссис Малланфи я не ожидал стремления забиться в угол, тем более в подобных обстоятельствах. Однако факт есть факт.

Тем временем полицейскому удалось не только разоружить и удалить с места происшествия нарушительницу спокойствия – посоветовав ей, полагаю, обратиться к адвокату и добиться справедливости законным путем, – но и разогнать толпу зевак. Однако по прошествии нескольких часов, а потом и нескольких дней дверь жилища под лестницей оставалась плотно закрытой и в окнах не загорался свет, даже в темное время суток. Но однажды, между шестью и семью вечера, с задней стороны дома послышались приглушенные голоса – чьи именно, я не мог разобрать: разговаривали шепотом. То же самое повторилось сразу после полуночи. И всё. Малланфи исчезли. Папаша Малланфи, миссис Малланфи и Корнелия покинули наш дом. Куда они делись? Бог весть. Два дня спустя – по распоряжению домовладельца, разумеется, – маленький пыльный фургон вывез их скудный скарб. Дальше – полная тишина. Были – и нет, переехали, ни слова никому не сказав. С тех пор я никогда больше не видел ни Корнелии, ни Делии, ни обеих племянниц.

Однако меня ждал сюрприз. Года через три-четыре я стал пользоваться услугами одного малого – частенько подвыпившего, всегда помятого и безденежного, но очень смышленого и занятного персонажа по имени Джонни Мортон. Многие обитатели Гринвич-Виллидж охотно звали его к себе для уборки, мытья окон и так далее, находя эти визиты не только полезными, но и занимательными, хотя порой Джонни являлся навеселе или с похмелья, и тогда у него все валилось из рук и он не мог заработать свои пятьдесят центов в час на хлеб насущный. Позже выяснилось, что он к тому же употреблял наркотики и даже успел отсидеть в тюрьме. Разумеется, такое не проходит даром. Временами он казался совсем пропащим и никчемным: синюшный, дерганый, всем недовольный, больной и жалкий. Но в трезвом виде это был другой человек – приветливый, услужливый, дельный, вежливый и по-своему остроумный.

Довольно долго я просто не обращал на него внимания. Ну, ходит ко мне уборщик, с работой в целом справляется, я плачу ему, чего еще? Но однажды, пребывая в благодушном настроении, он вдруг разговорился.

– Было времечко, я сам жил тут неподалеку, – ни с того ни с сего объявил он, сидя на полу посреди комнаты и начищая латунный зольник.

– Правда?

– Ага. Я, считайте, здешний – родился на Барроу-стрит. – Он шмыгнул носом.

Он вечно шмыгал носом, как будто страдал хронической простудой, и утирал свой несчастный нос рукавом пиджака; еще он постоянно чесался, словно его кусали блохи.

– Барроу-стрит есть чем гордиться, – заметил я.

– Ага, вот-вот. Папаша мой служил главным упряжником на старом конном дворе на углу Десятой и Уэйверли.

– Правда? Здорово. А что значит «упряжник»?

– Он должен был следить за упряжью, ну там чистить, вощить, полировать всю сбрую в конюшне, сорок – пятьдесят комплектов каждый день. Мальчишкой я помогал ему. Если что плохо блестит – получай затрещину.

– Вот как! Сладостные воспоминания детства, – отозвался я.

– Ага, точно. Угадали. – (Шмыг носом!) – Папаша скор был на руку. Гневливый. Особенно по пьянке, а выпить он любил. Теперь, говорят, поутих. Стареет.

– Что ж, это естественно, – вставил я, – к старости люди добреют. Как я понимаю, ты с ним видишься иногда.

– Ага.

– Но живешь отдельно, не с ним?

– Кто, я? Нет, конечно! – (Утирая нос рукавом.) – Мне домой ходу нет. Как сбежал из дому, так больше там и не живу, давно уже. Папаша ни за что не принял бы меня назад, да и маменька тоже, наверное. Я и не стал бы напрашиваться. Но все равно – иногда вижусь с ними. Старики не хотят простить мне одной провинности. Если бы не папаша, с маменькой я бы как-нибудь договорился. Она ничего, не такая вредная.

Учитывая все обстоятельства, подумал я, это звучит почти как комплимент матери.

– Джонни, а можно узнать твою фамилию? Не додумался спросить тебя раньше.

– Чью, мою? Ну, я взял себе фамилию Мортон, потому что семья от меня открестилась, хотя на самом-то деле я Демпси. Мать с отцом тоже сменили фамилию – на Малланфи. Но по-настоящему все мы Демпси. Из-за меня у них были неприятности, пришлось сменить фамилию. Такие дела.

Вот это да, воскликнул я про себя и, помолчав, задал прямой вопрос:

– Джейбз Малланфи, случайно, не твой отец? Так звали одного человека, с которым я был знаком.

– Ну да, он самый. Вы его знаете? Одно время он работал возчиком на подводе – когда ушел с конного двора.

Кажется, Джонни был изумлен не меньше меня.

– Да, по всей видимости, я знаю его – и его, и твою мать. Лет пять или шесть тому назад они жили на Бэнк-стрит, верно?

– Ага, верно. А что, моя мать работала у вас?

– Не совсем. Просто я жил в доме, где она работала.

– Ясно. Похоже, это она. Толстая, с седыми волосами?

– Да.

– Сама-то по себе она не вредная, – прибавил он больше по инерции: теперь, когда все выяснилось, тема утратила интерес. – Вот только характер у нее… Жуть! Пороховая бочка! Думаю, она не всегда была такой, это папаша ее довел. Он никогда ни за что не хотел отвечать, да и я в него: есть работа, нет работы – наплевать, как и на все вообще.

Последовал долгий и, на мой слух, совершенно бесстрастный рассказ о родственных связях и семейных обязанностях, из которого я вынес, что у его родителей не было других детей, кроме него самого и Корнелии. А значит, маленькая Делия – все-таки дочь Корнелии, и эту тайну можно считать окончательно раскрытой. Впрочем, Джонни ни словом не упомянул о девочке. Он ничего не сказал, а я не стал спрашивать. После нашего разговора он куда-то пропал, и больше я его не видел.

Прошло три года. Однажды около полудня я делал пересадку на Таймс-сквер. Столпотворение, толчея! Сами знаете. Пробравшись к спуску на платформу линии Седьмой авеню, я вдруг услышал голос, который показался мне знакомым, – встревоженный, почти плачущий:

– Ох, да где же он? Где мой муж? Малланфи, бога ради, где ты? Куда он подевался? Бога ради, Малланфи! Я его не вижу! Ох ты господи! Что мне делать? У меня же ни гроша в кармане! Боже, боже, где он? Где муж? Я потерялась! Ох-ох!

Повернув голову, я увидел… Ну конечно – миссис Малланфи собственной персоной! Погрузневшая, еще больше поседевшая, еще невзрачнее одетая, она беспомощно шарахалась из стороны в сторону, как застигнутый бурей корабль на волнах. Я уже начал спускаться по ступеням, а она поднималась мне навстречу. Позади нее на некотором расстоянии, но двигаясь верным курсом – ее стенания служили надежным ориентиром – и явно недоумевая, чего она раскричалась, шел папаша Малланфи. На лице все то же отсутствующее и вместе с тем загадочное выражение, на голове шляпа, в кои-то веки не сдвинутая на затылок, на плечах ношеное-переношеное серое пальто. Он попытался прибавить шаг и нагнать жену, которая потеряла его в толпе, но ее корпулентная фигура, переваливаясь с боку на бок, устремилась прочь. Потом Малланфи все-таки настиг ее и устроил ей разнос:

– Старая дура, куда несешься? Не видишь, что ли, – вот он я! Сама зачем-то обогнала меня, а теперь кудахчет!

– А ты? Какого рожна не можешь идти рядом? – последовал быстрый негодующий ответ в столь памятной мне агрессивной манере. – Рванул вперед, как пришпоренный, не угонишься за ним! Знает же, что у меня ни гроша в кармане, что я понятия не имею, куда идти! А ну дай мне денег на билет! Кому говорят – дай мне на билет и ступай своей дорогой, а я пойду своей.

В толпе на лестнице кое-кто, забыв про спешку, остановился поглазеть и позубоскалить. Порядок, подумал я. Жив боевой дух Малланфи, жив еще! Никакие невзгоды его не сломили. Ура! Да здравствует несокрушимая миссис Малланфи! Которая все переживет и с кем угодно сразится.

Из страха, что меня узнают и по старой дружбе вовлекут в словесную баталию, я опрометью кинулся в прибывающий экспресс. И все же эта встреча пробудила воспоминания и даже настроила меня на сентиментальный лад. Как забыть Барроу-стрит? А сестер Макгрэг, а упорную Корнелию, а кошмарный скандал на Десятой улице? Эх, вот это жизнь! Клокочущая, бескомпромиссная, хотя со стороны – убогая, жалкая и малопонятная. Но к чему ворошить прошлое, успокаивал я себя, вытаскивать из небытия старое знакомство? С Бриджет вроде бы все нормально. И у меня все хорошо. Более или менее. Смотря с чем сравнивать. И все же… Как не хватает мне этой полнокровной, дерзновенной ирландскости, если можно так выразиться. Умения никогда не сдаваться, как бы жизнь ни била.

Погрузившись в размышления о судьбе и характере Бриджет Малланфи, я проехал две лишние остановки. И с досады еще долго ворчал на нее.