В гостиной ели родственники. Танте Элка выложила на сдвинутые столы свои знаменитые кныши с мясом, оладушки-мацелатхес из мацы, несколько подносов с солониной, пастрами, печеночным паштетом и картофельным салатом, лососиной и сыром, копченой селедкой (без костей – мама дорогая, это ж сколько времени ушло, чтоб их вынуть!) и копченым сигом, стопки хлеба – кукурузного, ржаного и пшеничного, а еще квашеную капусту, салат с курицей и груды маринованных огурчиков.
Лэнс Гольдфейн курил на пустой кухне. Он сидел, закинув нога на ногу, глядя в окно на заднее крыльцо, и едва не подпрыгнул, когда прямо у него над головой послышался голос.
– Вот стоило на пятнадцать минут выйти, и уже все сигаретами провонял. Фу.
Он огляделся по сторонам. В кухне кроме него никого не было.
– Честно говоря, служба вышла не самой запоминающейся из всех, на которых я бывала. До Сэди Фертель далеко.
Он снова огляделся по сторонам, на этот раз внимательнее. Он все еще сидел на кухне один. На заднем крыльце он тоже никого не увидел. Он сделал полный оборот, но дверь в столовую и расположенную за ней гостиную оставалась плотно закрытой. Он сидел на кухне один. Лэнс Гольдфейн только что вернулся с похорон матери, потому и сидел на кухне дома, оставшегося теперь в его распоряжении, в задумчивом одиночестве.
Он вздохнул. Вздохнул еще раз. Должно быть, до него донесся обрывок разговора родственников в гостиной. Наверняка так. Да нет, точно. Ну, скорее всего.
– И ты не будешь говорить с мамой, когда она до тебя обращается? С глаз долой – из сердца вон, что ли так?
Источник голоса опустился ниже и находился теперь где-то прямо перед его лицом. Он помахал перед собой рукой, словно сметая невидимую паутину. Ничего. Он таращился в пустоту и наконец решил, что утрата матери повлияла-таки на его психику. «Надо же, как некстати съехал с катушек», – подумал он. – «Только-только освободился от нее, упокой господь ее душу, и вот снова слышу ее нудеж. Иду, иду, мама… этаким манером я и сам скоро копыта отброшу. Тебя всего три дня как нет, а у меня уже самоубийственный комплекс вины».
– Они таки там все просто жрут, – произнес голос матери, на этот раз на уровне его лодыжек. – И прости меня за привередливость, Лэнс, золотце, какой идиот пригласил на похороны этого мишигера Морриса? В жизни не пустила бы этого шлимазла на порог, так с какого счастья мне любоваться его лимонной мордой после смерти?
Лэнс встал, подошел к раковине, сунул сигарету под струю воды и выбросил бычок в мусорное ведро. Потом очень медленно повернулся и обратился к пустому помещению:
– Это несправедливо. Ты несправедлива. Ни капельки не справедлива.
– И ты мне будешь говорить за справедливость? – произнес лишенный тела голос матери. – Я мертва. И ты таки ждешь от меня справедливости? Вот скажи по справедливости, раз уж на то пошло: разве умирать справедливо? Женщине в расцвете лет?
– Мама, тебе шестьдесят шесть исполнилось.
– Для женщины в здравом уме это самый что ни на есть цимес.
Он походил по кухне, насвистел несколько строчек из «Эли-Эли» – так, удостовериться, что не совсем еще сбрендил – налил стакан воды и залпом выпил. Потом повернулся и снова обратился к пустому помещению.
– Что-то у меня, мама, это не очень в голове укладывается. Не хочу показаться кем-то вроде Алекса Портного, но все-таки: почему я?
Ответа не последовало.
– Ты где… а, мам?
– В раковине.
Он повернулся.
– Почему я? Я что, был плохим сыном, давил насекомых, не протестовал против войны во Вьетнаме? Что я такого сделал, чтобы меня преследовал призрак енты?
– Замолчи свой рот! Таки с мамой разговариваешь!
– Извини.
Дверь из столовой распахнулась, и в проеме возникла тетя Ханна в своих вечных калошах. За всю известную историю Южной Калифорнии здесь никогда не бывало снега, но Ханна двадцать лет назад переехала в Лос-Анджелес из Буффало, штат Нью-Йорк, а в Буффало снег случался. Ханна предпочитала не рисковать.
– Где гефилте фиш? – спросила она.
Лэнс растерялся.
– Э-эээ… – неопределенно протянул он.
– Гефилте фиш, – напомнила ему Ханна на случай, если он забыл о предмете разговора. – Она вообще есть?
– Нет, тетя Ханна. Извините. Элька про нее забыла, а у меня других забот хватало. Но остальное-то в порядке?
– Еще бы не в порядке. С чего это должно быть не в порядке в день похорон твоей матери?
Ну да, семья бы не допустила такого.
– Послушайте, тетя Ханна, мне бы хотелось побыть немного одному. Если вы не против.
Она кивнула и начала поворачиваться, чтобы уйти. На какое-то мгновение Лэнсу показалось, что он от нее отделался, что она не слышала, как он разговаривает с кем-то или с чем-то. Но она помедлила и еще раз оглянулась на кухню.
– С кем это ты разговаривал?
– С собой, может? – предположил он в надежде на то, что она поверит.
– Лэнс, ты же совершенно нормальный человек. Такие с собой не разговаривают.
– Я расстроен. Возможно, выбит из колеи.
– Так с кем же ты разговаривал?
– С доставщиком от «Спарклетт». Он привез бутылку минералки. Просил передать свои соболезнования.
– Быстро же он убрался. Я слышала от двери, как ты с ним разговаривал.
– Он здоровяк, но быстрый. Приходится шустрить, если одновременно обслуживаешь и Уан Найс, и Шерман Оукс. Классный чувак, он бы вам понравился. Звать Мелвилл. Когда я с ним разговариваю, всегда на ум приходит большая рыбина.
Он нес полнейшую пургу, только бы ее выпроводить. Ханна посмотрела на него с опаской.
– Беру свои слова обратно, Лэнс. Не такой уж ты и нормальный. Наверное, и правда, разговаривал сам с собой.
Она вышла обратно к ломившимся столам. Без гефилте фиш.
– Надо же, жалость какая, – произнес голос матери Лэнса Гольдфейна. – Ханна лапочка, но не великий мыслитель, мягко выражаясь.
– Мама, объясни мне все-таки, что за чертовщина здесь творится. Ханна могла услышать твой голос?
– Это вряд ли.
– Что значит это «вряд ли»? Ты же призрак, ты должна знать ваши правила.
– Я просто вернулась. Есть еще кой-чего, чего я не уладила.
– Не нашла компанию для игры в маджонг?
– Сейчас дошутишься, умник! Гляди, по губам огребешь!
– Как? Ты же эктоплазма!
– Фу говорить гадости!
– О! Вот теперь я верю, что это ты. А то поначалу мне казалось, что я с катушек съехал. Но это точно ты. А вот чего я до сих пор не пойму – почему? Почему именно ты, почему именно я? Почему из всех людей на свете такое случилось с нами?
– Мы не первые. Такое то и дело происходит.
– Ты хочешь сказать, Конан Дойл и впрямь разговаривал с духами?
– Я с ним незнакома.
– Очень даже симпатичный тип. Может, даже на выданьи там, у тебя. Посмотри, вдруг да встретишься с ним. Да, кстати, ты ведь там, на небесах, да?
– Вот таки не думала, что выращу адю. Нет, я не там, а здесь. Говорю с тобой.
– Еще бы, – пробормотал он под нос.
– Я слышала!
– Извини.
Дверь из столовой снова распахнулась, и на кухню ввалилось с полдюжины родственников. Все они смотрели на Лэнса так, будто он свалился с луны.
– Лэнс, дорогой, – сказала тетя Рахиль, – может, поедешь, переночуешь у нас с Аароном? Наверняка ведь неуютно одному в доме?
– Почему неуютно? Все тот же уютный дом, каким был всегда.
– Но у тебя такой… такой несчастный вид.
В одном из кухонных шкафчиков негромко, но все же слышно звякнула банка с вареньем. Замечание Рахили явно пришлось маме не по душе. Вообще-то Рахиль маме не нравилась никогда. Аарон приходился маме братом, и она считала, что Рахиль вышла за него исключительно по расчету: Аарон владел процветающей птицефермой. Лэнс не разделял ее точку зрения: за такого, как он, можно выйти только по любви, очень уж он был неприятный тип. Он ковырял в носу при всех, а еще от него постоянно несло куриным дерьмом.
– Я не несчастен, Рахиль. Я расстроен, и пытаюсь решить, как жить дальше. Если я поеду с вами, это просто оттянет решение на день, а чем раньше я начну, тем лучше. Потому я и говорю сам с собой.
Все смотрели на него, глупо улыбаясь.
– Почему бы вам не оставить меня на некоторое время, чтобы я мог побыть один? Пожалуйста, не считайте это невежливым, но мне так надо, правда. Надеюсь, вы меня понимаете.
Лев, у которого мозгов было побольше, чем у всех остальных, вместе взятых – тот понял его сразу.
– Неплохая мысль, Лэнс, дружище. Пойдемте, все – не будем мешать Лэнсу думать. Подбросить никого не надо?
Все по одному, по двое потянулись из кухни. Лэнс проводил их до гостиной, где Ханна поинтересовалась, не будет ли он против, если она возьмет с собой немного вкусностей со стола: не пропадать же добру? Лэнс сказал, что он не против, и у Ханны, и у Рейчел, и у Герта, и у Лилиан, и у Бенни (ну, ему-то сам бог велел как неженатому) как по волшебству появились в руках бумажные пакетики, и они быстренько смели со стола все недоеденное, оставив только кусочек пастрами (ну, невежливо же брать последний кусок), несколько огурчиков и капельку картофельного салата. Целая армия гигантских южных муравьев-марабунта не справилась бы быстрее.
Когда все, наконец, ушли, Лэнс плюхнулся в мягкое кресло перед телевизором и с облегченным вздохом закрыл глаза.
– О! – произнесла его мать из пепельницы на журнальном столике. – А теперь поговорим по душам – как хорошая мать с хорошим (надеюсь) сынкой.
Лэнс зажмурился покрепче. «За что», – подумал он.
Он искренне не желал матери попасть в ад, потому что за несколько следующих дней хорошо узнал, что это такое: это жизнь сына, чья мать вернулась, чтобы преследовать его повсюду. Так что в случае, если маму послали бы туда, ей наверняка пришлось бы иметь дело со своей давно покойной матерью, с бабушками с обеих сторон и еще бог знает сколькими нудящими над ухом родственниками.
Самым страшным наказанием из всех, имеющих место, когда кого-либо преследует дух еврейской мамы, оказалась патологическая любовь к чистоте. Мать Лэнса по этой части дала бы фору любой другой. На полу в ее доме можно было принимать пищу! Лэнс никогда не видел в этом особого смысла, но мать считала это основой домашнего хозяйства.
Лэнс же, напротив, родился неряхой. Его нисколько не раздражал беспорядок, и на протяжении большей части тридцати лет, связанный с матерью невидимой пуповиной, он страдал от непрерывных упреков по поводу разбросанной по полу одежды, кофейных кругов от кружки на поверхности тикового стола, сигаретного пепла, высыпанного из переполненной пепельницы в мусорную корзину без вкладыша… ну, и т. д., и т. п. Он мог бы наизусть процитировать обличительную речь матери, вынужденной обрабатывать корзину дезодорантом.
Теперь же, когда он вроде как мог бы жить так, как ему хочется – после тридцати лет понуканий – ему пришлось заниматься домашним хозяйством самому.
Куда бы он ни пошел в доме, мама не отставала. Ее голос преследовал его, доносясь с потолка, из складок ковра, из сливного отверстия раковины, из шкафа, где наслаждался блаженным бездействием пылесос.
– Свинарник! – произносил голос из ниоткуда. – Чисто свинарник! Мой сын живет таки по уши в грязи!
– Ну мам, – отзывался Лэнс, откупоривая банку с пивом или переворачивая страницу мужского журнала. – Никакой не свинарник. Это нормальное, почти чистое жилище нормального американского парня.
– У тебя на кухне по всей раковине шмутц, сплошь арахисовое масло и пудинги! Муравьев разведешь.
– У муравьев хватит ума не заползать сюда из опасения нарваться на тебя, – жизнь становилась тяжелой, почти невыносимой. – Мама, ну почему бы тебе просто не оставить меня в покое?
– Я видела, как ты шалил сам с собой вчера ночью.
Лэнс чуть не подпрыгнул.
– Ты за мной шпионила!
– Я? Шпионила? И это ты мне, когда я сердце надрываю, что мой мальчик ослепнет из-за рукоблудия? Так-то ты благодаришь маму, что тебя тридцать лет растила? Чтоб ее сын заделался извращенцем?
– Мама, мастурбация – не извращение.
– А все твои грязные журнальчики с девками?
– Ты рылась у меня в шкафу!
– Я ж их не взламывала, – парировала она.
– Хватит! – рявкнул он. – Это должно прекратиться. Ты слышала? Пре-кра-тить-ся! Пока я не рехнулся твоими стараниями!
Наступила тишина. Долгая. Лэнсу отчаянно хотелось в уборную, но он боялся, что она и там будет проверять, правильные ли у него какашки. Молчание затягивалось.
В конце концов он не выдержал и встал.
– Ну ладно, извини.
Молчание.
– Да черт подери, я же сказал: извини! Чего тебе еще от меня нужно?
– Капельку уважения.
– Капельку? Легко.
Снова молчание.
– Мама, тебе придется смириться с тем, что я уже не твой маленький мальчик. Я взрослый, у меня своя работа, своя жизнь, свои взрослые потребности и… и…
Он пошатался по дому, но в доме царила все та же тишина, лишь сильнее напоминавшая ему о его вине. Наконец, он решил выйти прогуляться, может, в кино сходить. Он надеялся, что согласно правилам матерей-призраков покинуть дом его мама не сможет.
Единственным фильмом, которого он еще не видел, оказался боевик гонконгского производства «Возвращение уличного бойца». Первой серии он не смотрел, но все равно купил билет и прошел в зал. Однако стоило Сонни Тиба оторвать у соперника гениталии и выставить их на обозрение крупным планом, как за спиной у Лэнса послышался голос матери:
– Гадость какая! И мой сын может смотреть такой кошмар?
– Мама! – взвизгнул он, и его тут же выставил из зала администратор. Он даже половины попкорна схрумкать не успел.
На улице встречные оглядывались на молодого человека, разговаривавшего с невидимым собеседником.
– Ты должна оставить меня в покое. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Это просто пытка, жестокая и бесчеловечная. И если так принято у евреев, то пусть я буду гоем!
Над его правым ухом всхлипнули. Он всплеснул руками. Ну, все, теперь уже и слезы пошли.
– Ма-ама, прошу тебя!
– Я всего-то хотела тебе добра. Если меня послали обратно, так верно для того, чтобы я тебе сделала счастье.
– Мама, я буду просто по-свински счастлив, если ты хоть ненадолго оставишь меня в покое и перестанешь за мной подглядывать.
И она исчезла.
Убедившись, что она, и правда, исчезла, Лэнс отправился в бар и подцепил там девицу.
Мама вернулась, когда они уже забрались в постель.
– Стоит отвернуться на минуту, а он уже имеет штымповку с уличной потаскушкой. И это за все мои вырванные годы!
Лэнс в это время находился с головой под одеялом. Девица, которую звали Крисси, сообщила ему, что пользуется интимным спреем, и он как раз пытался решить, правда ли на вкус это средство сочетает букет папайи и кокоса (как обещалось), или же (как утверждали его вкусовые рецепторы) это все-таки горошек с авокадо.
Крисси охнула.
– Мы здесь не одни! – взвизгнула она. Лэнс забарахтался, пытаясь выбраться из-под одеяла. Стоило ему высунуть голову, как он снова услышал мамин голос.
– Она ведь даже не еврейка, так?
– Мама!
Крисси снова завизжала.
– Мама?
– Это всего лишь призрак, не бери в голову, – утешил ее Лэнс и снова обратился к пустоте. – Мама, будь так добра, убирайся вон отсюда. В конце концов, это некрасиво.
– И это ты меня будешь таки учить, что есть красиво? Ой, и ради такого срама я во всю жизнь надрывалась!
– Да ты заткнешься, наконец? – он едва не срывался в истерику.
– С шиксой, с гойкой. Срам-то какой!
– Мама, на гойках тренируются!
– К черту, я ухожу, – заявила Крисси, тряхнув своими шикарными каштановыми волосами.
– Срам-то прикрой уже, шалава! – не умолкала мама. – Ой, боженьки, да будь у меня хоть полотенце мокрое… хоть веник поганый…
В общем, за этим последовало столько плача, визга, и шлепков, и толчков, и проклятий, и мольбы, сколько не слыхали еще в этом квартале в долине Сан-Фернандо. И когда все, наконец, стихло, и Крисси исчезла в ночи в неизвестном направлении, Лэнс сел на пол посередине спальни и разревелся как маленький. Не из-за призрака, не из-за смерти матери, не из своего безнадежного положения: из-за потери эрекции.
А дальше все обещало стать только хуже, в этом Лэнс не сомневался. Мама пыталась его утешить, но легче от этого не стало.
– Золотце мое, не плачь. Ну прости. Я погорячилась, бывает. Но все к лучшему.
– Ничего не к лучшему. Мне нужна была женщина.
– Она тебе не пара.
– Она мне подходила. Слышишь: подходила!
– Только не шикса! Тебе нужна хорошая девушка еврейского происхождения.
– Я ненавижу еврейских девушек. Одри была еврейской девушкой; Бернис была еврейской девушкой; эта ужасная Дарлина из прачечной, с которой ты все пыталась меня свести – она тоже была еврейской девушкой. Я их всех терпеть не мог. У нас с ними не было ничего общего.
– Ты просто еще не встретил правильной девушки.
– Я НЕНАВИЖУ ЕВРЕЙСКИХ ДЕВУШЕК! ОНИ ВСЕ ПОХОЖИ НА ТЕБЯ!
– Поди прополощи рот! – обиженно выпалила мама, помолчала и продолжила наставительным тоном: – Вот за тем меня обратно и прислали. Чтобы я нашла тебе хорошую девушку, с которой ты смог бы пойти по дороге жизни, и чтоб готовила не слишком уж плохо. Вот что я сделаю, чтобы ты был счастлив, дитятко мое. Я найду такую, что сможет заменить меня, потому как мне самой этого больше не дано, и, кстати, эта шалава оставила в ванной свои труселя. Буду признательна, если ты их сожжешь при малейшей возможности.
Лэнс сидел на полу, уронив голову на руки, и пытался придумать способ красиво покончить с собой. К сожалению, ничего путного в голову не шло.
Следующие несколько недель выдались такими, что по сравнению с ними Вторая мировая война казалась милым комедийным шоу в стиле Гилберта и Салливана. Мама преследовала его везде. Даже на работе.
Лэнс был инструктором в школе вождения; мама считала эту профессию недостойной его талантов.
– Мама, я не умею ни рисовать, ни лепить, ни петь, для хирурга у меня слишком неуклюжие руки, у меня нет честолюбия, и кино я не люблю настолько, чтобы сделать карьеру в Голливуде. Мне нравится учить людей водить машины. И я могу не думать о своей работе в свободное время. Так что оставь меня в покое.
Само собой, «оставить его в покое» на работе мама не могла. Она то и дело отпускала едкие замечания в адрес бедолаг, доверившихся опеке Лэнса. И – с учетом того, что они и так были напуганы до смерти, впервые сев за руль – стоило маме подать голос, как результаты оказывались прямо-таки катастрофическими.
– И ты таки называешь эту идиотку водителем? Да ей только дирижаблем править подальше от земли…
Визг тормозов. Столкновение с кормой городского автобуса.
– Нет, ты только посмотри на него! Слеп как литвяк! Или как сбежавший из дурки…
Визг тормозов. Машина выезжает на тротуар и останавливается на чьем-то парадном газоне.
– Глаза бы мои не глядели! Мало того, что мнит себя Джейн Мэнсфилд в блондинистом парике и с юбчонкой до пупика в надежде совратить моего невинного сынулю, так она еще и назад сдает как пьяная свинья…
Визг тормозов. Машина сбивает последовательно лавочку на автобусной остановке, знак автобусной остановки, проскакивает бензозаправку и останавливается, уткнувшись в будку фотоавтомата.
Однако она не ограничивалась работой; она следовала за Лэнсом в клуб, куда он шел в надежде потанцевать, а может, и познакомиться с девушкой; она следовала за Лэнсом в гости к приятелю на новоселье (всего неделю спустя приятель продал дом, потому как клялся и божился, что в доме поселилось привидение); она следовала за ним в химчистку, в банк, в багетную мастерскую, на балет и, само собой, в туалет – убедиться правильные ли у Лэнса какашки.
И каждый вечер ему теперь названивали девушки. Девушки, которых неизвестно что заставило набрать его номер.
– Алё? Это Лэнс Гольдфейн? Вы не поверите, но я… это… не подумайте, что я сумасшедшая, но я слышала голос, когда в субботу была у младшего брата на бар-мицве. Голос, который сказал, какой вы классный парень, и как мне с вами будет хорошо. Меня зовут Ширли, я не замужем, и…
Они стучались ему в дверь, они приходили к нему на работу, они осаждали его в обеденный перерыв, они преследовали его на улице и звонили, звонили, звонили…
И все они были похожи на маму. С толстыми лодыжками, в очках, хорошенькие как конфетки, все как на подбор божественно готовили… ну, по крайней мере, утверждали, что их мацелаткес с картошкой воздушны как перышко. Лэнс бежал от них без оглядки.
Но как бы он от них ни прятался, они его находили.
Он молил мать о пощаде, но она твердо вознамерилась найти ему хорошую девушку. Не женщину, именно девушку. Хорошую девушку. Хорошую еврейскую девушку. Если и имелся более верный способ сойти с ума, Лэнс Гольдфейн такого не знал. Порой он и впрямь начинал заговариваться.
С Джоани они познакомились в супермаркете «Хьюз». Они столкнулись тележками, он врезался спиной в полку с чипсами, и она помогла ему разобрать завал. Юмор у нее оказался не то, что черным, а просто ультрафиолетовым, и ему понравилась ее короткая стрижка. Он предложил ей выпить кофе. Она согласилась, и он безмолвно молился, чтобы мама хоть на этот раз не вмешивалась.
Мама не вмешалась.
Две недели спустя, в постели (мамы в поле зрения не наблюдалось) он признался ей в любви, они долго обсуждали ее карьеру судебного репортера в маленьком еженедельнике и в конце концов решили, что им стоит пожениться.
Тут он решил, что обязан рассказать ей про маму.
– Ну да, я знаю, – сказала она, когда он закончил рассказ.
– Ты? Знаешь?
– Ага. Твоя мама просила меня отыскать тебя.
– Господи…
– Аминь.
– Чего-чего?
– Ну, мы с ней встретились и очень мило поболтали. Очень даже симпатичная женщина. Немного настырная, не без этого, но, в общем, она хотела как лучше.
– Ты… встречалась с моей матерью?
– Угу.
– Но… но… Джоани…
– Да не бери ты в голову, милый, – сказала она, прижимая его к маленькой, но очень уютной груди. – Я думаю, мы ее больше не услышим. Она не вернется. Некоторые возвращаются, кое-кто даже в свое тело, но твоя мама сейчас в тех славных местах, где ей не придется больше переживать за тебя.
– Но ты совсем не похожа на тех, с кем она меня пыталась свести… – он осекся. – Постой-ка. Ты говоришь, ты с ней встречалась? То есть, из этого следует…
– Да, милый, именно это и следует. Но ты не переживай! Во всех остальных отношениях я совершенно нормальная женщина. А самое лучшее во всем этом то, что, думаю, мы ее перехитрили.
– Мы? Перехитрили?
– Надеюсь, да. Ты меня любишь?
– Да.
– Ну, и я тебя.
– Вот уж не думал, что влюблюсь в еврейскую девушку, которую нашла для меня мама.
– Гм… вот именно это я имела в виду, когда говорила насчет хитрости. Я не еврейка.
– Как это?
– Ну, просто я пришлась твоей маме по душе, вот она и решила…
– Но, Джоани…
– Зови меня просто Жанной.
Впрочем, Орлеанской Девой он ее не называл никогда. И они жили долго и счастливо – в не слишком прибранном замке.
Адя – сокр. от «адиёт» – идиот.
Бар-мицва – празднование религиозного совершеннолетия, наступающего в 13 лет.
Вырванные годы – даром потерянное время.
Гефилте фиш (или «рыба фиш») – фаршированная рыба.
Ента – женщина благородного происхождения, однако с начала ХХ века слово употребляется чаще в значении «сваха», «сводня».
Замолчи свой рот – перестань болтать.
Кныш (или «книш») – пирожок с картофелем, грибами или мясом.
Лимонная морда – кислая мина.
Литвяк – еврей, выходец из Литвы. Как правило, образован, но педант, худ, сух, лишен чувства юмора и при этом проницателен и хитер. В устах мамы Лэнса, галицийской еврейки, это звучит как ругательство; антипатия между этими ветвями еврейского рода, как говорят, восходит к Каину и Авелю, один из которых был литвяк, а второй – галициец… на мой взгляд, чушь полная.
Мацелатхес – оладьи или блинчики из муки, получаемой из крошек от мацы. В исполнении моей мамы похожи на мельничные жернова.
Мишингер – немножно больной на голову.
Нудить – ну, сами понимаете…
О! – может включать в себя практически любое чувство и переживание.
Пупик – пупок.
Шикса (или «гойка») – девушка или женщина нееврейского происхождения. Применительно к мужчине это звучит как «гой».
Шмутц – грязь.
Шлимазл – совсем сумасшедший, тупица.
Штымповка – процесс деторождения. От слова «штымп» – человек, персона.
Таки – усилительная частица.
Танте – тётя.
Цимес – сладкое блюдо из тушеной в меду моркови. В переносном смысле – «самое оно», «самый смак».
«Эли-Эли» – известная еврейская песня, написанная в 1896 году Якобом Коппелем Сандлером. Название в переводе означает «Боже, боже» – из псалма 22.2 Ветхого Завета. Популярностью своей обязана кантору Иосифу Розенблатту, который записал ее и неоднократно исполнял на концертах в начале ХХ века. У Эла Джонсона тоже неплохо выходило. Но определенно не из тех песен, которые стали бы записывать Брюс Спрингстин или хотя бы Перри Комо.