– Все началось с моей матери, – с отвращением произнес Нат Клейсер. Господи, стыд какой. Не просто лежать в кабинете у психоаналитика, не только страдать от необходимости почти слово в слово повторять то, что Рот обессмертил своим «Портным», но еще и выкладывать все это женщине, стараясь сдержать эмоции. И ко всему прочему начинать с матери…

– Вы часто занимаетесь самоудовлетворением? – спрашивала герр доктор Фелиция Бреммер, выпускница Шпицбергенской Копфшмерценклиник, 38-21-35.

– Мне этого не нужно, доктор. В этом-то все и дело, – ответил Нат. В голове, за правым глазом зарождалась боль. Он услышал, как пальцы его левой руки сами собой, против воли скребут ногтями по зеленому как трава кожезаменителю.

– Будьте так добры, мистер Клейзер, чуть подробнее, – попросила д-р Бреммер. – Боюсь, я не до конца уловила суть проблемы.

– Ну хорошо, слушайте, например, вот, – он попытался сесть, однако она мягко, но решительно положила руку ему на грудь, и он покорно вытянулся на кушетке. – Вы ведь широко известный специалист по проблемам… гм… сексуального характера, так? Так. Поэтому я сел на самолет в Торонто и прилетел в Чикаго, чтобы поговорить с вами. И вот, на самолете были две стюардессы, обе хорошенькие, и первая, Крисси как там ее принесла мне подушки и мягкие тапочки, а потом ее напарница Джора Ли принесла мне бокал шампанского – прежде, чем все остальные пассажиры получили вообще хоть что-то – и когда наклонялась, чтобы поставить шампанское на столик, она укусила меня за ухо. А через десять минут они обе подрались из-за меня на кухне, и пассажиры пришли в ужас и напрасно жали на кнопки вызова стюардесс, а они долго не выходили, а когда вышли, каждые несколько минут спрашивали меня, какой я хочу стейк, средней или полной прожарки, или предлагали мне мятные конфеты… поверьте, это очень утомительно. И так продолжалось весь этот чертов полет, и они едва не задушили друг друга кислородными масками на шлангах, и все из-за того, кто из них ляжет со мной в постель в Чикаго, и я уже начал бояться, что не выйду из этого чертова самолета живым, и когда мы приземлились, они так никого и не обслужили, и весь самолет мечтал наложить на меня руки, если бы не влюбился в меня по уши, и, наверно, мне пришлось бы силой пробиваться к выходу, и мне пришлось бы солоно, если бы не маленький черный мальчик, летевший со своей мамой (которая весь полет строила мне глазки): он заблевал свое и соседнее кресла и даже проход, и я проскользнул к выходу, пока они пытались заглушить вонь, засыпав блевотину кофейной гущей.

Д-р Бреммер медленно покачала головой.

– Как ужасно. В самом деле, ужасно.

– Ужасно? Да это просто кошмар какой-то! Хотите знать чистую правду, доктор? Я до потери пульса боюсь, что меня залюбят до смерти!

– Ну… – протянула д-р Бреммер. – Вам не кажется, что вы немного, ну, самую капельку драматизируете ситуацию?

– Что вы делаете, доктор?

– Ничего, мистер Клейзер, ничего такого. Просто пытаюсь сосредоточиться на проблеме.

– Сосредоточиться? Да вы, наверное, шутите, доктор. Я так просто не могу думать ни о чем другом. Слава богу, я зарабатываю на жизнь карикатурами. Я могу работать на дому; если бы мне пришлось выходить на улицу, к другим людям, от меня через десять минут ничего не осталось бы.

– Мне кажется, мистер Клейзер, вы немного преувеличиваете.

– Ну да, вам-то легко говорить, вы не бывали в моей шкуре. Но так было всегда, с самого детства. В классе я всегда был любимчиком, на белый танец меня всегда приглашали первого, все всегда старались заполучить меня в свою команду, во что бы мы ни играли: в футбол или разрывные цепи. А училки – те с самого начала жаждали моего тела…

– В колледже? – уточнила д-р Бреммер.

– В колледже? Ха! В детском саду! Я не знаю никого другого, кого изнасиловали бы в раздевалке для девочек – и это в четвертом классе! Вы просто не понимаете, черт подери! Меня залюбят… до смерти! – он едва не срывался на крик, и д-р Бреммер попыталась его успокоить.

– Страх того, что за вами следят, что вам хотят причинить боль, даже – в особо тяжелых случаях паранойи – того, что вас хотят убить… что ж, эта проблема мне хорошо знакома, мистер Клейзер. Паранойя. Она достаточно широко распространена, а в последнее время расползлась куда как шире. Но то, что вы мне рассказываете, совсем другого рода. Я бы сказала, противоположного. С таким я еще не встречалась. Я даже не знаю, как это назвать.

Нат зажмурился.

– Я тоже, – признался он.

– Возможно, «эротофобия». Боязнь любви, – предположила она.

– Класс. Теперь мы знаем, как это назвать. Вот теперь все наверняка будет зашибись. Доктор, мне по барабану терминология, у меня проблемы с сексом!

– Мистер Клейзер, – мягко произнесла она, – вы не можете ожидать мгновенного результата. Вам придется со мной поработать.

– Поработать? Черт, да мне лежать на этой кушетке наедине с вами не стоило бы!

– Не волнуйтесь, мистер Клейзер, не надо…

– Что это вы делаете?

– Ничего.

– Вы блузку расстегиваете, я слышу шорох! Мне знаком этот звук!

Нат вскинулся на кушетке, сбросив с нижней части туловища ногу психотерапевта. Она уже почти разделась: точнее говоря, она успела снять мини-юбку, топик, туфли, бюстгальтер и почти сняла трусики – а он лежал и ничего не подозревал! Внутренний голос подсказал Нату, что он имеет дело с профессионалом. Охваченный паникой, он сорвался с зеленой кушетки и бросился к двери.

Доктор Бреннер стремительно подвинулась вбок в попытке преградить ему путь. Рука ее скользнула по столу, сбив на пол подшивку «Псайколоджи тудей». Она схватила его за рукав.

– Господи! – вскричал Нат, съеживаясь.

– Упс, прости, милый, – пробормотала д-р Бреммер, пытаясь перехватить его покрепче. Он вырвался и, шатаясь, устремился дальше. Она погналась за ним на четвереньках и успела-таки ухватить его за лодыжку.

– Возьми меня, пожалуйста, ну пожалуйста, делай со мной все, что хочешь, бей меня, унижай меня, обижай меня, я люблю тебя, люблю! Безнадежно, безумно люблю!

– Боже, боже, – бормотал Нат, ухватившись за дверную ручку, чтобы не упасть. Тут дверь кабинета отворилась внутрь, ударив его в плечо и лишив равновесия, в результате чего он невольно наступил психоаналитику на спину.

– Да, да, – хрипло молила она, – да, правь мной, делай мне больно, я столько лет отказывала себе в таком, я не знала, что такое полюбить такого мужчину, как ты, возьми меня как… О, о да… да…

В открытую дверь вступила медсестра д-ра Бреммер, пухлая дама лет пятидесяти, которая пялилась на Ната, пока он ждал в приемной. Глаза ее округлились при виде простертой на полу начальницы, и она мгновенно принялась отрывать руки почти голой д-ра Бреммер от натовой лодыжки.

Нат нырнул в дверь прежде, чем ее удивление сменилось желанием. Он отрикошетил от пары стен, на бегу толкнул стеклянную дверь офиса и успел проскочить ее, не разбив ни стекла, ни головы.

Прежде, чем обе женщины пришли в себя и поднялись на ноги, Нат Клейзер успел пробежать весь коридор, нырнуть в лифт и нажать кнопку. Он хорошо знал, что бывает с теми, кто не успел вовремя сделать ноги.

Уже на улице, на бегу в направлении Мичиган-стрит, он услышал крики и, задрав голову, увидел д-ра Бреммер, свесившуюся своим шикарным голым бюстом из окна восемнадцатого этажа. Вопли доносились издалека, но он все же разобрал, что она кричит:

– Если ты меня бросишь, я убью себя!

«Что ж, какой-никакой, а все-таки выбор», – подумал Нат, не сбавляя скорости.

В офис д-ра Бреммер Нат приехал прямо из аэропорта, не сняв гостиничного номера для ночлега. Поэтому и укрыться ему теперь было негде. Вообще-то он уже шесть лет не покидал своего укромного дома в Торонто на срок более двух часов. Ему отчаянно хотелось выпить. Да и в глазах адским наваждением маячили дымящиеся сосуды и вилочки для фондю.

Взгляд его задержался на неоновой вывеске «Будвейзера» над темной дубовой дверью, и он поспешно забежал внутрь. Ему повезло. Он угодил точно в мертвый час между тайными алкоголиками, приходящими, чтобы наскоро пропустить три стопки, прежде чем вернуться в пригород к сорнякам и супругам, и барными завсегдатаями, которых не оттащить от стойки до самого закрытия. Бар оказался пуст… ну, почти. Он проскользнул в темную кабинку, задул свечу, горевшую в металлическом подсвечнике, и принялся ждать официанта в надежде на то, что это будет мужчина.

Увы, это оказалась официантка. Юбка колоколом, чулки в крупную клетку, длинные шпильки – довольно стильно.

Он низко опустил лицо и заказал три двойных бурбона «Маккормик», воды не надо, льда не надо, да и без стакана можно обойтись – плесните просто мне в пригоршню. Она внимательно посмотрела на него.

– Я не могла вас где-то… – начала она.

– Нет, не могли! – рявкнул Нат настолько грозно, насколько мог. Получилось, правда, похоже на кваканье. – Я только что вышел из Даннеморы, отмотал восемнадцать лет из пожизненного за то, что изнасиловал, убил и съел мальчика из церковного хора… или сначала съел, а потом проделал все остальное?

Она испарилась, а питье ему принес сам бармен, старавшийся держаться подальше от стола, даже когда Нат расплачивался.

Так продолжалось примерно три – три с половиной часа, пока Нат не почувствовал себя достаточно комфортно для того, чтобы завязать разговор со странным человечком с мутными как йогурт глазами. Неожиданно для самого себя Нат поделился с ним своими невзгодами, а человечек, не уступавший ему по количеству выпитого, предлагал различные, но одинаково нереальные способы решения его проблем.

– Слышь, ты мне симпатичен, – заявил человечек после очередной порции бурбона, – поэтому, так уж и быть, попробую тебе помочь. Видишь ли, я, типа, тоже вроде психолога. Поначитался разных книжек. Фромм, Фрейд, Беттельгейм, Халиль Джебран… ну, в общем, в этом роде. И вот что тебе скажу: у каждого из нас есть мужское начало, а есть женское, сечешь? Вот я и думаю: это пытается заявить о себе твое женское начало. Ты никогда не подумывал о грубом сексе с мужчиной?

Тут Нат ощутил на бедре чью-то руку. Нет, это решительно невозможно! Не может быть настолько длинных рук, чтобы дотянуться до него через стол! Он взвизгнул и заглянул под столешницу. Там стояла на четвереньках официантка.

Нат пулей вылетел из бара и не останавливался до тех пор, пока не оказался на людном перекрестке.

Стоило Нату остановиться на переходе в ожидании зеленого света, как он понял, что дело плохо. Он стоял на Стейт-стрит, и народ как раз начал выходить из клубов.

За ним гнались пятнадцать кварталов, и от последних двух женщин – шикарной чернокожей девицы с обалденным бюстом и тетки в возрасте, пытавшейся заарканить его норковой накидкой – он оторвался только на захламленной строительной площадке. Еще некоторое время он слышал за спиной их затихавшие крики, но темпа не сбавлял.

На углу Огайо и Шор-драйв он, наконец, остановился у небольшого мотеля и как мог оправил на себе остатки одежды. Хорошо хоть кошелек с кредитными картами не потерялся, когда отряд гёрл-скаутов (гёрл-скаутов?!!!) оборвал рукава его пиджака.

Оказавшись в вестибюле он на короткий момент почувствовал себя в безопасности и снял номер. Дежурный администратор, шепелявый молодой человек в белоснежной рубашке, белоснежном галстуке и с белоснежным лицом посмотрел на него с нескрываемым обожанием и предложил номер для новобрачных.

– Одноместный, подальше от входа, – настоял Нат и направился к лифту, оставив администратора пускать слюну за его спиной.

Номер оказался маленький, тихий. Нат задвинул шторы, запер дверь, подпер ее на всякий случай стулом и устало опустился на краешек кровати. Посидев так некоторое время, он почувствовал себя относительно трезвее, относительно спокойнее, хотя тошнота усилилась. Он медленно разделся и принял горячий душ.

Намыливаясь, он лихорадочно размышлял. Как оказалось, в душе хорошо думается.

В Торонто он мог, по крайней мере, сносно существовать. Он даже привык к такому образу жизни – не слишком веселому, но… как бы это сказать… сносному, да. Но после Лоис, принявшей три пузырька антидепрессанта, он понял, что должен что-то предпринять, попытаться справиться с тем, что с каждым годом его жизни становилось все хуже. Всего двадцать семь лет, а надежды в жизни никакой, подумал он. Как думал каждый год с тех пор, как достиг половой зрелости.

А потом он услышал о д-ре Бреммер и некоторое время колебался. В конце концов, она была женщина. Однако отчаяние глухо к разумным доводам, и он по телефону договорился о приеме. Теперь все пошло псу под хвост, к тому же его раздели только что не до нитки. Все сделалось гораздо хуже. Эта поездка в Чикаго с самого начала была неудачной идеей. И что теперь делать? Как выбираться с вражеской территории?

Он повернулся и посмотрелся в большое, в человеческий рост зеркало.

Он увидел себя нагишом.

Черт, а тело у него, и правда ничего.

И лицо тоже вполне симпатичное, можно даже сказать красивое. Весьма и весьма привлекательное.

Пока он смотрел, его образ дрогнул и стал меняться прямо на глазах. Волосы сделались длиннее и светлее, натурально-блондинистые; на груди возникли две выпуклости, а шерсть, напротив, куда-то исчезла. Наконец трансформация завершилась, и он смотрел на самую красивую женщину, какую когда-либо видел. Слова человечка из бара мелькнули у него в голове и тут же исчезли, осталось только восхищение этим фантастическим созданием в зеркале.

– Я тебя люблю, – произнес он заплетающимся языком.

Он протянул к ней руку, и она отодвинулась.

– Лапы убрал, да? – произнесла она.

– Но я люблю тебя… правда, люблю!

– Я не из таковских, – отрезала она.

– Но я ведь не просто жажду твоего тела, – настаивал Нат; в голосе его звучали умоляющие нотки. – Я хочу любить тебя, быть с тобой до конца жизни! Мы сможем стать хорошей семьей. Я ждал тебя всю жизнь.

– Ну… – задумчиво сказала она. – Что ж, мы могли бы поговорить. Только рук не распускай.

– Не буду, – пообещал Нат. – Не буду распускать рук.

И они жили долго и счастливо.