В ВР-крыле строжайшего режима «Нового Алькатраза» нет освещения. Да оно и не нужно. Заключенных кормят аэробиологическим методом: пять раз в день в камерах распыляют смесь микроскопических частиц питательных веществ, пыльцы, поглощающих бактерии спор, чистящих веществ и депиляторов. Все отходы превращаются в гель, собираются в комки и высасываются из зоны нулевой гравитации сквозь вытяжные отверстия в стерильном, белоснежном полу из пирекса. Немногие предметы обстановки: пухлые кресла, светильники-ночники, образцы планетных грунтов, пиалы для сакэ – свободно плавают в воздушных потоках, разгуливающих по камерам.

Эти артефакты некриминального происхождения хранятся в камерах. По большей части они являются собственностью охранника Эммануэля В. Бёркиса, коллекционирующего бытовые безделушки прошлых веков. Их загрузили в лишенные гравитации камеры строжайшего режима вместе с отбывающими пожизненный срок, возвращающими долги обществу заключенными, поскольку с местами для хранения в стопроцентно автоматизированном «Новом Алькатразе» изрядная напряженка. Получив должность надзирателя на Скале, Бёркис помимо пристойного жалованья от Департамента Исполнения Наказаний правительства Соединенных Штатов получил практически неограниченные возможности заниматься своим хобби. Скала – место уединенное и тихое.

Отбывающие пожизненный срок не жалуются на плавающую по камере мебель. Они и сами плавают вместе с ней. Они существуют в загробной виртуальной реальности, видят свои особые сны, покачиваясь и медленно вращаясь на шаловливых сквозняках, вечно гуляющих в крыле строжайшего режима. Они отбывают свой пожизненный срок, зависнув в забытьи невесомости, становясь год от года все более округлыми, но теряя при этом естественный цвет кожи. Они ударяются о стены, они застревают в местах, где вертикальные плитки сходятся с потолком – и только для того, чтобы рано или поздно, ночью или днем (между которыми, собственно, нет никакой разницы) преставиться в разгар своего особого сна. Одна лишь смерть, которая оттягивается насколько это только возможно, дабы удовлетворить жаждущее возмездия общество, способна пересмотреть условия приговора. Пересмотреть в сторону перемещения их в место (процитируем строки универсального приговора) «гораздо ужаснее, чем тот ад, в котором они отбывают свое заключение». Мы ведь гармоничная нация, да?

Чарли кормил кур на заднем дворе, когда услышал, как визжит Робин. Он уронил жестяной таз с просом и, спотыкаясь и падая, бросился обратно в ресторан.

Ворвавшись в зал через дверь за стойкой, он увидел, как четверо посетителей срывают с Робин ее одежду. Они опрокинули ее навзничь на один из столиков, и один из закованных в кожу байкеров уже сорвал с нее блузку. Передник висел у нее на локте. Другой байкер раздвинул ей ноги и уже расстегивал ширинку своих кожаных штанов в обтяжку. Самый низкорослый из этой четверки, с выбритой левой стороной головы, вспарывал юбку Робин чем-то вроде ножа для разделки рыбы.

Четвертый сидел за стойкой спиной к Чарли, присосавшись к бутылке пепси-колы.

Они вошли и заказали субботнее блюдо из курятины. Чарли сказал, что пойдет и приготовит заказ, но Робин попросила его выйти и покормить кур. «Цыплята и печеньки от Лумшбогена» на шоссе № 5. Чарли поцеловал жену, улыбнулся приветливым байкерам, выстроившим два своих «Харлея», «Индиан» и «Мотто Гуцци 750» в ряд перед входом, и вышел на задний двор. За кудахтаньем кур он не сразу услышал крики жены.

Тип за стойкой услышал Чарли и крутанулся на барной табуретке, не отнимая бутылки ото рта. Тыльной стороной ладони Чарли ударил по донышку бутылки, вогнав ее горлышком в рот байкеру. Горлышко вышло наружу чуть выше затылка. Байкер успел вскочить, но тут же опрокинулся на остальных троих, пытавшихся изнасиловать жену Чарли.

Падая, он зацепил коротышку с наполовину бритой головой – того, что приехал на «Амбассадоре 750». Тот пошатнулся, и его нож для разделки рыбы вонзился в живот Робин. Та вскрикнула еще громче прежнего.

Чарли схватил тесак, которым они разделывали кур для субботнего блюда, и выскочил из-за стойки. Еще проходя спецназовскую подготовку в Форт-Беннинге, он случайно проговорился, и его однополчане дразнили его теперь ненавистной кличкой, которую присвоили ему еще на детской площадке. Они звали Чарли Лумшбогена «Чарли Пунш-Буги», и он попал под пятнадцатую статью за то, что избил двоих соседей по казарме.

Чарли Пунш-Буги продолжал рубить и расчленять даже после того, как приехали копы. Им пришлось оглушить его своими дубинками-парализаторами, и только после этого на него смогли надеть наручники.

Даже наличие тела Робин, распростертого без одежды на скатерти в шашечку, не спасло его от гнева закона и приговора жюри. Слишком уж живописными вышли фотографии с места преступления. Стены обеденного зала оказались изукрашенными наподобие полотна абстрактного экспрессиониста.

Овдовевший, осужденный, утративший все, кроме жизни (да и то как посмотреть), Чарли Лумшбоген и в тюрьме вел себя не слишком примерно. Убил соседа по камере, покалечил охранника, напал на надзирателя. Даже суда не потребовалось в нашей гармоничной стране, чтобы изменить ему меру наказания. Его перевели в ВР-крыло.

– Должен заметить, мистер Бёркис, они вовсе не кажутся несчастными.

– Ну, сенатор, это только потому, что они пребывают в виртуальной реальности. Они… о! Вон тот! Видели, он шевельнулся?

– Нет, боюсь, я это проглядел. За что он сидит?

– Распространял детскую порнографию в Юте. Специализировался на фильмах, в которых снимались реальные сцены изнасилований и убийств. Настоящий монстр.

– Я вижу, он здесь с алтарем в стиле ар-деко.

– Да, от лондонских «Маплз и компании». Славный экземпляр! Я бы датировал его 1934-м. Как только Департамент одобрит финансирование нового строительства, я заберу отсюда большую часть этих предметов.

– Гм… Ну да, конечно. Что ж, это во многом зависит от моего отчета – вне зависимости от того, как к бюджету отнесется спикер.

– Что ж, я искренне надеюсь на то, что вы высоко оцените проделанную мной здесь работу. Она, знаете ли, не из самых легких. Ни одного помощника, только я и мои машины… ну, еще один-два техника.

– И вы говорите, все эти мужчины и женщины получают более строгое наказание, нежели в старые времена… когда они сидели по камерам, или работали в поле, скованные цепью, или штамповали номерные знаки?

– Именно так, сенатор. И позвольте заметить – исключительно из чувства восхищения – что ваша новая прическа идет вам гораздо более, нежели та, что была у вас в прошлый ваш визит. Она добавляет вам роста.

– С вашего позволения, охранник…

– Ох, простите. Ну да, они плавают так до самой смерти, но это нельзя считать «избыточно жестоким обращением», поскольку мы не делаем с ними абсолютно ничего. Никаких телесных наказаний, ничего, что могло бы угрожать их здоровью. Мы просто оставляем их взаперти в их собственных сознаниях, заставляя снова и снова переживать одно конкретное событие из их прошлой жизни.

– Как это снова и снова? Как у вас это получается?

– Техники называют это «памятью Мёбиуса». Замкнутые нейронные цепочки. При поступлении к нам мы снимаем подробнейшую ментограмму, можно сказать, получаем полную картину того, что они помнят и большую часть того, что не помнят, а потом оцифровываем это, редактируем и выбираем один момент их прошлого, который больше других пугает или расстраивает наших голубчиков. А потом – бац! – и они оказываются в невесомости с имплантированным им в мозг проигрывателем. Это вроде как сон. Очень, очень страшный сон, который не кончается никогда. Наказание под стать преступлению.

– Мы же гармоничная нация.

– Я бы сказал, добрая. Более гуманная. Однако же нам нужны новые площади: здесь уже становится тесновато.

– Мы проследим за этим, мистер Бёркис.

Чарли Пунш-Буги любил свою мать. Любил ее больше всех на свете. Она не отходила от его кроватки, когда он болел коклюшем. Она готовила ему тосты с корицей на завтрак. Она встала на его сторону, когда в третьем классе учитель заявил, что он неисправим. Он любил свою мать.

Они ехали в Эштабулу. На узкой проселочной дороге, вьющейся по берегу реки, их обогнал грузовик-лесовоз. Свисавшие бревна на повороте дороги угрожали ударить по машине, и мать свернула в попытке избежать столкновения.

Машина слетела с дороги, перемахнула через кювет и, снеся на пути несколько деревьев, съехала по пологому берегу в реку. В воду погрузилась только передняя часть машины: в салон вода почти не попала. Чарли очнулся в темноте. Крышу машины продавило стволом упавшего дерева. Он попытался пошевелиться, но не смог. Он позвал мать.

– Мама! – звал он. Ему никто не ответил. Он не мог пошевелиться. Его придавило чем-то тяжелым, зажав тело между дверью и сиденьем.

Всю ночь он пролежал так, плача, пытаясь позвать мать, но так ее не дождался. А когда рассвело, и он проснулся, страдая от жажды, голода, холода и страха, он открыл глаза и увидел перед собой мертвое лицо матери, которой пробило грудь рулевой колонкой. Это ее тело придавило его, не давая пошевелиться. Он не мог пошевелиться и не мог отвести взгляда. Он смотрел в открытые глаза и страшно зияющий рот своей мамы!

Машину нашли на четвертый день. Был август.

Стояла страшная жара. Окна салона оставались подняты, но мухи все равно проникли внутрь. Они отложили яйца. В салон проникли и другие мелкие твари. К моменту, когда машину нашли, Чарли Пунш-Буги почти сошел с ума. Страшнее в жизни с ним не случалось ничего.

Они плавают в невесомости, в чистых камерах с белоснежными стенами, в темноте и прохладе. Память проигрывает один и тот же момент, снова и снова, без перерыва. Они получили по заслугам. Мы – страна Закона. Мы – люди сострадательные. Мы отменили исключительную меру наказания. Никто этого не слышит, но время от времени плавающее в невесомости разжиревшее, лысое умирающее существо шепчет: «Мама!», а иногда, примерно раз в год, по щеке его сбегает слеза, которая почти мгновенно высыхает. Мы гармоничная нация.