Единственный сын деда Никишки с Верхней улицы проживает в городе. Говорят, он там какой-то начальник. Несмотря на это, в деревне его по старой привычке до сих пор кличут Никишка Киркки. Мы, ребята, зовем его — дядя Киркка. У этого дяди так же, как и у его отца — один единственный сын, по имени Якруш.

Каждое лето отец привозит, сыночка на своей таганообразной машине к дедушке.

Вот и нынче они прикатили в начале июня. Не успели, как говорится, заехать домой, Якруш тут же выскочил на улицу на своем велосипеде и без передышки проехался три раза по деревне. Гордо сидел он в седле, словно победитель скачек на рысаках. Рыжие волосы развевались на ветру как флаг над нашим сельсоветом.

Якруш — дерзкий и грубый мальчишка. Он терпеть не может, когда ему перечат. Любит все по-своему переиначить. А станешь возражать — пропадешь. Ни за что не простит. А разозлится, тут же в драку лезет. Сразу же за камень или за палку хватается. Его даже и Кируш-Длиннуш побаивается.

Как увидели мы Якруша, так у нас душа в пятки ушла. Опять пришла беда. В прошлом году Якруш все лето не давал нам покоя, да еще, вдобавок, напраслину на нас возвел. Забрался он втихомолку в сад деда Степана, нарвал яблок, впопыхах сломал большую ветку у яблони. Сам нашкодил, а вину свалил на нас. Сам же отправился к деду и сказал, что, мол, видел своими глазами, как Симуш и Михась выходили из сада, набив пазуху яблоками. Дед Степан, расстроенный до помрачения, не долго думая, затрусил в правление колхоза. Оттуда он привел комиссию и она, оценив на месте нанесенный хозяйству урон, предъявил счет нашим родителям. За это и мне, и Симушу досталось по здоровенному подзатыльнику. В своей невиновности никого невозможно было убедить. С той поры, при встречах с дедом Степаном наши лица краснели, словно яблоки из его сада.

Когда Якруш прибыл в деревню, Тимуш, презрительно сплюнув, выдавил сквозь зубы:

— Прибыл папенькин сыночек! Снова начнет воду мутить!

— А мы с Михасем решили с ним вообще не знаться,— твердо заявил Симуш.— Пускай в одиночку живет. Верно, Михась?

— Точно,— подтвердил я.— Я этого Якруша видеть теперь не могу. Живут же такие люди на свете!..

Вскоре разнесся слух, что колхоз решил организовать у нас пионерский лагерь и разместят его в колхозном саду. Из города привезли новенькие туристские палатки, и дед Степан вместе с учителями расставил их в дальнем конце сада. И река под боком и яблони прямо в палатку заглядывают. Чем не жизнь! Конечно, это известие мы оживленно обсудили.

— Вот,— подытожил Симуш.— Отдохнем на славу и от Якруша избавимся на время. Не знаю, как вам, а мне это затея нравится!

— Да? — ехидно рассмеялся Тимуш.— А повкалывать не хочешь? Утром — на работу, вечером — на работу!

— Врешь! — возмутился Симуш.

— Чтоб мне провалиться на этом месте! — заверил Тимуш.

— Правильно. Наша школа взяла шефство над колхозным садом. Что в этом плохого? — вмешался в разговор Кируш.— А вам бы только на песке валяться да с удочками на пруд бегать.

Тимуш и Симуш промолчали. Но настроение, честно говоря, у всех испортилось. Что же это за лагерь, если там нужно только работать! А как же отдых, веселые игры?

Дня через два всех ребят, действительно, позвали в правление колхоза. Собрались мы спозаранку. На крыльцо вышел председатель колхоза, Иван Иванович. Мы, ребята, втайне все очень уважали Ивана Ивановича за справедливость, веселый нрав, твердый характер, а главное — за его недюжинную физическую силу. Каждый из нас мечтал стать таким, как он. Как Иван Иванович сказал — значит, все. Точка. Так и будет.

Иван Иванович снял фуражку с потрескавшимся козырьком, погладил гладкую, точно репка, лысину, зачем-то посмотрел на небо, вздохнул.

— Ребятки,— сказал он и вдруг осекся. И все сразу поняли, почему. За прошедшую зиму все так повытянулись, подросли, стали такими ладными, крепкими подростками, что его обращение было явно не по адресу. Кто-то в толпе хихикнул. Кируш хлопнул по плечу Симуша, Симуш ответил тем же.

— Ребятки-козлятки! — залился Кируш-Длиннуш.— Ну, Иван Иванович, скажет же!

Иван Иванович тоже улыбнулся. Покачал головой и сказал:

— Правильно! Какие вы — ребятки! Удальцы-молодцы вот кто! Так слушай мою команду, гвардия! — вдруг зычно рявкнул он. Это пришлось нам по душе. Все выстроились и вытянулись, точно на параде. Кируш тут выгнул грудь колесом и косился одним глазом на нас,— он-то был самый рослый, сильный, высокий.— По решению правления колхоза,— продолжал, между тем, Иван Иванович,— создается ударный трудовой пионерский отряд. Городок уже вам приготовили. Небось, видели? Вся жизнь в отряде — на добровольных началах! Нянек у нас нету, носы вытирать некому. Значит, сами будете кашеварить, будете и трудовую вахту нести. Колхоз поручает вам уход за общественным садом. Следить за ним надо, как за малым дитем. Землю рыхлить, удобрять химикатами, очищать от сорняков,— одним словом, выращивать урожай! Это позволит нам часть колхозников перевести на другие работы. Окажете большую помощь колхозу. Кто боится работы, в лагерь может не ехать. Дело это, повторяю, добровольное. Согласны?

— Согласны! Согласны! — закричали ребята хором. Всем чертовски захотелось в лагерь.

Я вопросительно посмотрел на Симуша. Он стоял молча. «Если не ехать, опять с Якрушом здесь столкнемся! А ехать — от работы никакого спасу не будет!» — подумал я с огорчением. Я толкнул Симуша и прошептал:

— Ну как? Едем или нет?

Симуш пожал плечами. Видимо, он тоже ничего не решил. Вздохнув, глубокомысленно заметил:

— Негоже от ребят отрываться. Придется, наверное, ехать! И Якруша там не будет. На время хоть от него избавимся.

— Ехать, так ехать,— согласился я.— Мне-то все равно…

Катюша по поручению Ивана Ивановича составляла список добровольцев. Записались и мы. Потом нам сказали, какие вещи нужно с собой взять, и на этом наш митинг закончился.

На другой день все начали собираться у правления колхоза. Там нас уже ожидали три грузовые машины. Возле них суетился наш учитель, Николай Иванович. Увидев его, мы оторопели. Стало ясно, что в лагере нам покоя не будет.

— Пропали мы с тобой, дружище! — прошептал мне Симуш.

— А я что говорил! — тут же подхватил я.— Сидели бы дома спокойно, пасли бы коров да ловили рыбу. Сам ведь не послушался!

Симуш, не отвечая, начал пятиться назад, явно задумав дать деру, но Николай Иванович уже нас заметил.

— Быстрее! Быстрее! На машину! — весело скомандовал он.— Не задерживаться!

Делать было нечего и мы полезли в грузовик. Вокруг слышались смех, шутки, неумолкающий ребячий гомон. Поджидали опаздывающих. Николай Иванович бегал, суетился, распоряжаясь погрузкой и посадкой.

Но вот моторы заурчали, зафыркали и, подняв столбы пыли, грузовики один за другим стали выезжать на дорогу. До колхозного сада от деревни было километра три или четыре, и нас, очевидно, решили доставить туда со всей торжественностью.

На передней машине зазвучала задорная пионерская песня. Было видно, как Николай Иванович, стоя в кузове, вдохновенно дирижировал.

Симуш оглянулся на оставшиеся позади дома деревни и грустно сказал:

— Прощай моя деревня, прощай мой дом родной!

— Там теперь одна малышня осталась,— кивнул я.— Правильно сделали. Какая от них польза? Только яблоки будут есть. Еще весь урожай уничтожат…

— Счастливчики! — вздохнул Симуш.— Все лето на воле! Куда хочу — туда иду. Никто не остановит! А мы — ать, два! Ать, два! И на обед, и на речку…

— Но зато вместе! С товарищами! — с возмущением оказал я.

Симуш не ответил и скучающе уставился в сторону.

А песня, перелетев с одной машины на другую, уже звенела во всю силу. Подхватили ее и мы. Громче всех орал Кируш-Длиннуш, вытянув свою длинную шею как гусак:

Песня летела вслед за машинами. Ее звонкое эхо катилось по полям и оврагам. И в одном месте, где дорога огибала березовый лесок, шугнула с берез большую грачиную стаю…

Но вот показались и ворота колхозного сада. Машины их миновали и поехали по дороге, петлявшей среди развесистых яблонь.

Они тянулись стройными рядами, все в белом цвету. Земля под ними была устлана белыми облетевшими лепестками, как будто первой осенней порошей. В густой траве выглядывали полевые цветы. Жужжали пчелы, звонко щебетали птицы, а воздух был настоен на таком пьянящем вкусном аромате, что поневоле хотелось вздохнуть всей грудью. Я толкнул Симуша:

— Посмотри! Какая красота! Здорово!

Симуш безучастно повернул ко мне лицо и буркнул, глядя на цветы:

— Ерунда! Одни сорняки!

На меня словно вылили холодный ушат воды. Я даже задохнулся от возмущения и не нашелся, как ему ответить. Симуш повернулся ко мне спиной и словно бы потерял всякий интерес. «Ну, ладно,— разозлился я.— И не буду с тобой разговаривать! Поглядим, как запоешь!»

Грузовики сделали последний разворот и замерли подле палаток. Перед ними лежал огромный сонный пруд, в котором, точно в зеркале, блистало яркое утреннее солнце.

Первым, конечно же, заорал Кируш-Длиннуш.

— Вот это да-а, ребята! Рай истинный! Что я говорил?

Он лихо поставил ногу на борт и спрыгнул на землю. За ним, как горох, посыпались остальные. Симуш, напротив, неспеша спустился последним, досадливо отряхнул запачканную штанину, лениво сплюнул… Всем своим видом он выражал полнейшее равнодушие.

Николай Иванович деловито подавал команды. Началась разгрузка. Не успели ее закончить, как он закричал:

— Ста-но-вись!

Симуш хмыкнул за моей спиной.

— Ну, что? Сказал же!.. Началось,— пробурчал он.

— Еще не поздно изменить свое решение,— ехидно заметил я.— Садись и уезжай. Машины еще не ушли. Вольному — воля! Ну, что же ты?

Симуш так на меня глянул, что я подумал: без драки не обойдется. Но он круто повернулся и встал в строй. Посмеиваясь, я пристроился ему в затылок.

Опять послышалась команда, и мы отправились готовить завтрак.

Так началась наша жизнь в лагере.

Признаться, поначалу нам все это не очень-то понравилось. Работы было — хоть отбавляй! Чего только не проделали мы за эти две недели!

Вначале навели порядок на территории лагеря: окопали клумбы, почистили и выровнили дорожки, разместили волейбольную площадку и врыли столбы. Даже смастерили вышку для прыжков в воду! Конечно, она была невысокая и мало походила на настоящую, спортивную. Но все же это была вышка. Каждый мечтал показать свое искусство и не как-нибудь, а «ласточкой» или «солдатиком». Кируш хвастался, что сделает «сальто», но ему, конечно, никто не верил. Эта вышка немного отвлекла нас от грустных мыслей. Загорелся и Симуш.

Долго прохлаждаться нам не дали. Дела звали. А было их — непочатый край! Сад не маленький — двадцать шесть гектаров! На работу мы отправлялись сразу же после завтрака. Работали до полудня. После обеда отдыхали, строем ходили купаться. Вечером ребята гоняли в футбол, вытеснив девочек с волейбольной площадки. Покидали мы площадку только тогда, когда вмешивался Николай Иванович. Но едва он скрывался из виду, мальчики снова вытесняли, девчонок.

Мало-помалу мы с Симушом стали ко всему привыкать, и такая жизнь начала нам даже нравиться. Но тут случилось событие…

Как-то в лагерь прикатил газик председателя колхоза. Каково же было наше удивление, когда из кабины вместе с Иваном Ивановичем появился… Якруш! Он хмуро посмотрел на нас и, переминаясь с ноги на ногу, стоял у машины. Иван Иванович легонько подтолкнул Якруша — не стесняйся, мол, двигай. И, улыбаясь, сказал:

— Вот, еще одного героя привез. Скучновато ему в деревне. Возьмете?

— Отчего же! — ответил начальник лагеря.— Пополнению мы рады. Верно, ребята?

Мы молчали.

Николай Иванович переглянулся с председателем и сделал вида что ничего не заметил. Тут-то Якруш сказал Ивану Ивановичу:

— Что я вам говорил? Отвезите меня обратно. Не хочу я сюда!

— Э-э, так не пойдет! — решительно взял его за плечи Николай Иванович.— Ты же пионер! Значит и для тебя существует дисциплина. А пионер всегда там, где он нужен. Пошли!

И Николай Иванович повел Якруша к палаткам. Председатель колхоза, улыбаясь, посмотрел им вслед, потом внимательно взглянул на нас с Симушом, неопределенно хмыкнул, сел в машину и уехал.

Симуш ткнул меня в бок.

— Видал? — прошептал он.— Ну, теперь начнется! Драпать отсюда надо, точно тебе говорю. Этот Якруш выкинет еще штуку!

— Поживем — увидим,— неуверенно ответил я.

А сам подумал: «Уж если драться полезет, так это просто ему не пройдет! Не в деревне! На пионерской линейке сразу приструнят!»

Первое время все вроде было спокойно. Якруш вел себя тихо, не озорничал и не придирался. Даже в споры старался не вступать, хотя страсть как любил спорить. Якруш гордился тем, что он «городской», видел больше и читал больше нас. И этим тыкал нас в глаза, стоило ему возразить, как он выходил из себя и начинал драку. А тут ходит, помалкивает.

Прошла неделя. И Якруш, что называется «сорвался». Натура не выдержала. Побил Антошу. Тот нашел где-то-спелую землянику и притащил горсть ягод, чтобы похвастаться. Якрушу захотелось ягод попробовать, но Антоша не давал. И Якруш его ударил. На вечерней линейке Николай Иванович его так отчитал, что Якруш стоял ни жив, ни мертв. Но мы с Симушом видели, что он затаил зло. Особенно на нас с Симушом, потому что мы заступились за Антошу. Якруш, вставая в строй, так выразительно покосился в нашу сторону, что мы поняли — война объявлена!

Прежнее наше благодушное настроение лопнуло, как мыльный пузырь! Теперь только и жди пакостей.

В эту пору поспела и клубника. Работать нам довелось по-настоящему. В иной день весь отряд по пять-шесть часов не уходил с грядок. Клубники было так много, что машина, прикрепленная к нам для перевозки ягод, не успевала вывозить собранный урожай.

У каждого из нас была норма: собрать по две корзины клубники в день. Лентяй Якруш еле-еле успевал. Он чаще в рот клал клубнику, чем в корзину. Заметив, что тощий Тимуш опережает всех и собрал третью корзину, Якруш пристал к нему: дай, мол, я сдам. Тимуш воспротивился. Тогда Якруш, будто нечаянно, толкнул и опрокинул его корзину. Ягоды рассыпались по земле. Это заметила Катя и подскочила к Якрушу.

— Как ты смеешь? На стыдно? Собери ягоды! — потребовала она.

— Еще чего! — набычился Якруш.

Он уже собрался уходить, но Катюша вцепилась в его рубаху.

— Собери! — повторила она.

Якруша словно муха укусила. Не помня себя, он размахнулся и хотел ударить Катюшу. Но та вдруг присела, и Якруш, потеряв равновесие, шлепнулся на землю. На громкий смех и крик ребят прибежали и мы с Симушом. Якруш, поднявшись, отряхивал с колен пыль.

— Ну, подожди! — погрозил он Катюше.— Я с тобой еще посчитаюсь!

Хмуро посмотрев на наши решительные лица, подхватил пустое ведро и скрылся за деревьями.

Шел день за днем. Незаметно лето перевалило на вторую половину. Жизнь в лагере протекала своим заведенным порядком. Мы купались, трудились в саду, отправлялись в туристические походы, пели у костра пионерские песни. Начали созревать яблоки. Теперь каждое звено, каждый пионер боролись за лучшие показатели. Около столовой к завтраку всегда вывешивалась свежая «Молния».

С Симушом мы по-прежнему держались вместе. Как-то обходя свой участок, мы натолкнулись на странную яблоню. На ней не было яблок. В то время, когда ветки других деревьев провисали под тяжестью урожая и под них приходилось ставить подпорки, эта безмятежно шелестела пустой листвой. Мы удивленно переглянулись.

— Что бы это значило? — спросил я Симуша.

— Видно, померзла весной. Не цвела,— ответил он.— Вот и не уродилось ни одного яблока.

И тут я увидел на верхушке красное спелое яблоко.

— Смотри! — показал я Симушу.— Яблоко! Большущее! Ой, какое яблоко!

— Где? Где же? — силился разглядеть его Симуш.

Наконец, разглядел. Яблоко и в самом деле было на редкость спелое, красное, заманчивое. Я таких крупных что-то и не видывал. У Симуша вспыхнули глаза.

— Достанем? — предложил он.— А вдруг это какой-нибудь необыкновенный сорт? Может, ветку кто-то уже обобрал? А это яблоко не заметил?

— Не знаю,— пожал я плечами. Но яблоко и мне захотелось попробовать. А что? Может, так оно и есть, как говорит Симуш. Обидно, если мы никогда не узнаем, что за вкус у этого сорта. Но, смерив глазом расстояние до яблока, я спросил Симуша:

— Как же мы его достанем?

Симуш ни слова не говоря, разбежался, подпрыгнул, уцепился за толстый сухой нижний сук и вскарабкался на дерево.

Он быстро добрался до верхних веток, но яблоко висело почти на конце одной из них, и как Симуш не ловчился, дотянуться до него не мог. Он тряс ветки, качал ствол яблони, но все было безуспешно. Снизу я подавал ему советы. Изловчившись, Симуш уже было почти дотянулся до яблока, как вдруг раздался предательский треск, ветка надломилась и Симуш грохнулся вниз. Я так и похолодел. «Ну, все! — мелькнула мысль.— Или ногу сломал, или разбился.. А ветка!! Что теперь будет?!»

Я кинулся к Симушу. Он лежал под яблоней и смотрел на меня большими испуганными глазами. Не успел я и рта раскрыть, он прижал палец к губам и зашипел, как гусь:

— Тс-с! Тихо! Услышат…

Я упал рядом с ним на землю и также шепотом спросил:

— Что делать? Ой, и попадет теперь!..

— Надо что-то придумать. Иначе худо станет,— отвечал Симуш, оглядываясь.— Выгонят из лагеря. Как пить дать!

Убедившись, что никто нас не видел, мы вскочили и убежали из сада.

Дед Степан обнаружил сломанную ветвь на другой же день. И, конечно, сказал об этом Николаю Ивановичу. Лагерь загудел, как разбуженный улей. Нас немедленно собрали на «линейку».

— Кто сломал яблоню? — строго спросил Николай Иванович, хмуро оглядев строй.— Думаю, что тому, кто это сделал, лучше признаться сразу. Все равно мы узнаем об этом! Ложь никогда не может остаться в тайне. Ну, так кто же?

На площадке воцарилась мертвая тишина. Все затаили дыхание. Я понуро уставился в землю. Как же, признайся! А чем это кончится? Выгонят из лагеря, да еще оповестят родителей, дойдет дело до правления колхоза! Ого, тогда будет дело! Нет уж, дудки! Пускай других дурачков поищут. Мне показалось, что и Симуш думал так же. Я слышал, как он обиженно сопел за моей спиной.

Молчание ребят, видно, рассердило Николая Ивановича. Он раздраженно заходил взад-вперед перед строем. Неожиданно круто повернувшись, он уставился на Симуша.

— Ты чего дрожишь, как в лихорадке? — спросил Николай Иванович.— Что с тобой?

Симуш молчал. Взгляды ребят обратились в нашу сторону. Симуш то бледнел, то становился пунцовым, как галстук на его шее, но не отвечал.

— Ему нездоровится, Николай Иванович,— пришел я на помощь другу.— Еще с утра жаловался. Голова…

— Ах, вот оно что… Нездоровится… Придется вызвать врача… — заметил Николай Иванович. Потом подумав, обратился ко воем.— Вижу, виноватых нет. Так, что ли? Будем считать, что это сделал кто-то посторонний. Но если я ошибаюсь и есть пионер, которому не хватило смелости признаться в содеянном, считаю, что он сделал второй дурной проступок, и, на мой взгляд, более тяжкий чем первый. Больше мне сказать нечего. Разойдитесь, и пора за дело!

Николай Иванович резко повернулся и ушел в свою палатку. Весь отряд смотрел ему вслед, не проронив ни звука. Также молча, мы разбрелись кто куда. Но у меня осталось впечатление, что Николай Иванович догадался, кто виновник. «Неспроста он смотрел так на нас,— думал я.— Решил подождать, пока сами скажем об этом. И как он мог догадаться? И почему учителя все наперед знают? Ничего от них не скроется!»

Какой-то шум привлек мое внимание. Это девочки собрались возле своей палатки и о чем-то спорили. Слышен был голос Катюши.

— Таких пионеров исключать надо! — громко говорила она.— Он недостоин своего звания! Когда узнаем, кто это сделал, поставим вопрос об этом на пионерском сборе!

Я взглянул на Симуша. Лицо у него было серое. «Ы-ых! — разозлился я на Катюшу.— Можно подумать, что у нее ошибок не бывает. Сначала надо разобраться, как все случилось, а потом решать! А то — исключать! Сразу! Ну и язык же у нее, как осиновый лист трепещет!»

Мы с Симушом пошли к пруду. Выбрали место подальше от лагеря, сели. Вокруг — тишина. Солнце купается в воде, шелестят листья от легкого ветерка, посвистывают в камышах птахи. Симуш угрюмо молчит, о чем-то думает. Я не выдержал, спросил его:

— Думаешь, значит?

— Думаю и тебе советую,— недовольно буркнул он.

— У лошади голова больше, пусть она думает,— пошутил я. Симуш зло покосился на меня, но, ничего не сказав, вдруг встал и ушел.

Весь день мы не разговаривали. Держался он как-то обособленно, не играл со всеми в футбол, не появлялся на волейбольной площадке. Все время старался уединиться. И если ему кто мешал — сердился. Но к ужину вроде повеселел, заговорил со мной, как ни в чем не бывало. Я думаю, что он мне объяснит что-либо, но Симуш помалкивал. Так в таинственном молчании он отправился спать.

А утром нас ожидало событие. Николай Иванович объявил, что вчера он нашел у себя записку.

— Вот она,— сказал он, показывая клочок бумаги.— Слушайте, я ее вам прочитаю: «Яблоню сломал Н. Е. К. Своими глазами видел. Подписываться не буду, потому что от таких хулиганов, как Н. Е. К., можно ожидать что угодно. Орлиный глаз». Как видите,— сказал он после паузы,— автор записки свою подпись все-таки поставил. Не очень оригинальную, но…

Я с удивлением оглянулся на Симуша. Он и глазом не моргнул, как будто бы его это не касалось. «Неужели Симуш до этого додумался?» — не поверил я, хотя был абсолютно убежден, что это его рук дело. Просто некого было заподозрить. И потом — мы-то знали кто виновник! «Это ужасно! Это просто нечестно!» —возмутился я.

А ребята зашумели.

— Что значит — Н. Е. К.? Кто он? И кто написал эту записку? Оба трусы! Пускай выйдут из строя, поглядим, что это за герои!..

Неожиданно все замолчали. В напряженной тишине из строя шагнули Якруш и Гоша. И тут все догадались, что инициалы — Н. Е. К.— этих ребят. У Якруша фамилия — Никишов, имя — Евграф, а отчество — Кириллович, а у Гоши — Николаев Егор Константинович. Надо же! Но кто тогда из них сломал яблоню? Все посмотрели на Николая Ивановича.

И вдруг я почувствовал, что Симуш заволновался. Он начал переминаться ни с того ни с сего, ковырять носком сандалия бугорок на земле.

— Стой спокойно, чего пинаешься? — ткнул я его в бок.

Симуш бросил на меня сердитый взгляд.

— Сам стой спокойно. Нечего приставать к людям, как оса! — сквозь зубы процедил он сердито.

Николай Иванович спросил Якруша и Гошу:

— Вы можете нам что-нибудь объяснить?

— Я не ломал яблоню,— спокойно ответил Якруш.

— Я — тоже! — сказал Гоша.

Повисла тишина. Николай Иванович велел всем разойтись, а Якруша и Гошу попросил зайти к нему в палатку.

Весь лагерь взволнованно обсуждал это событие. Напряжение росло. Но вот Якруш и Гоша вернулись от Николая Ивановича, а все оставалось по-прежнему. Ясности не было.

Этот день у нас был свободный. Я еще с утра собирался отправиться на рыбалку. После завтрака побежал к пруду на облюбованное место. Симуша я не позвал, хотя с вечера мы договорились пойти вместе. После утренних событий у меня душа к нему не лежала. «Взял бы да честно рассказал обо всем, и дело с концам,— думал я.— И чего воду мутит? Трус! Трус… и больше никто. Вот если бы я…» Тут я даже остановился на тропинке, ведущей на берег пруда. «Действительно, что бы сделал я? Хватило бы у меня смелости признаться на месте Симуша? Ведь осудят же! Чего доброго и родителям скажут, могут и из пионеров исключить! Как тогда смотреть в глаза товарищам?»

От волнения я даже присел на бугорок и в задумчивости сорвал травинку. Нет, все это не так просто, как мне думалось! «И кто же написал записку? Конечно же, Симуш! Больше некому! Может быть, он хотел отомстить Якрушу за прошлогоднюю проделку? Но ведь инициалы в записке указаны не только Якруша, по и Гоши? А что, если записка дело рук кого-то другого, а не Симуша? Ведь Симуш от меня никогда и ничего не скрывал! Нет, нет. Тут что-то не так. Бог с ним, с этим Якрушом. Мне его не жалко. А вот Гоша мучается понапрасну. Это нечестно! Приду и расскажу всем ребятам. Пускай Симуш обижается, его дело. На простит ли он меня потом, поймет ли? Он ведь парень с характером!» Я словно наяву увидел, как он цедит сквозь зубы: «Предатель! Товарища выдал!» И не хочет ничего слушать в оправдание. «Ох, как же тут быть?..»

Я поднялся и пошел по тропинке. Вскоре показался берег, на солнце блеснула вода. Мое сердце не выдержало, учащенно забилось: «Эх, и половлю сегодня! Пусть Симуш сам расхлебывает…»

Не помню уж, сколько я сидел на берегу с удочками, может быть, час, а, может, и два… Клевали окуни да и плотва. Только знай, червей насаживай. Но тут оттуда, где купались ребята, я услышал тревожные крики, шум. Я прислушался. Крик не умолкал. Бросив удочки, я побежал по берегу.

Едва я выбрался из-за зарослей ивняка на песчаный берег, где был у нас пляж, как кто-то налетел на меня, чуть не сбив с ног. Это был Гоша.

— Беда! Симуш утонул! — крикнул он на ходу, и побежал дальше, к лагерю.

— Стой! Стой! — закричал я.— Как утонул? Что ты мелешь? Симушу и Волга нипочем…

Симуш у нас считался одним из лучших пловцов. И я не поверил своим ушам.

Гоша остановился.

— Ничего я и не мелю! — обиделся он.— Не веришь? Беги туда. Судорога его схватила! На самой середине камнем ко дну пошел. Честное слово! — поклялся Гоша.

— Утонул… — упавшим голосом повторил я.— Совсем-совсем утонул?..

— Хорошо, Якруш рядом плыл,— сказал Гоша.— Он и нырнул. Якруш, понимаешь? И вытащил его на берег.

Гоша еще хотел что-то сказать, но махнул рукой и побежал.

Сердце у меня готово было выскочить из груди. Ком подкатил к горлу, мешая дышать.

На берегу толпились ребята. Девочки, отбежав в сторону, уткнув лица в ладони, тихонько плакали. Все смотрели испуганно на кого-то лежавшего на песке. Я пробился сквозь живую стенку и выбрался на середину. На песке лежал Симуш. Рядом с ним на корточках сидели Николай Иванович и наша фельдшерица Нина.

Симуш, видно, только очнулся. Лицо у него было белое-белое, а губы — точно синенькая полоска. Николай Иванович гладил его по голове, о чем-то спрашивая. Но Симуш словно бы не понимал, что с ним. Он оглядывался и молчал. Я подошел поближе, присел перед ним и погладил друга по плечу.

— Ах, Симуш, Симуш,— сорвалось у меня.— Как же так? Нельзя тебя, оказывается, оставлять одного, без присмотра.

Симуш хотел улыбнуться мне в ответ, но улыбка у него не вышла. Силы оставили Симуша, он закрыл глаза. Из лагеря прибежал Гоша с ребятами. Они принесли носилки. Симуша уложили на них и понесли в лагерь.

К вечеру ему стало получше. Он улыбнулся, заговорил. Но когда ему рассказали, что его спас Якруш, нахмурился, нелюдимо замолчал.

Я сидел около его постели, когда в палатку пришел Николай Иванович. Он потрогал лоб больного, пощупал пульс.

— Как дела? — присев на край кровати, спросил он Симуша. Погладив его по голове и вглядевшись в лицо, воскликнул: — Э-э-э, так не пойдет! До чего же ты хмурый! Знаешь, когда ребятам сказали, что тебе стало лучше, они закричали «ура»? А ты, брат, скис. Что, плохо себя чувствуешь?

— Плохо,— мрачно ответил Симуш.— Очень мне худо, Николай Иванович. Ошибся… Простите… Ветку яблони ведь я сломал! Ни Якруш, ни Гоша тут ни при чем…

— Вот оно что,— задумчиво произнес Николай Иванович. И, помолчав, твердо добавил: — Ладно, об этом сейчас не будем говорить. Дня через два уже возвращаемся домой. Там во всем и разберетесь. А теперь успокойся. Спи!

Он обнял Симуша за плечи, прижал к себе и поднялся. Когда мы вышли на волю, Николай Иванович остановился, посмотрел на темное небо, мерцающие далекие звезды, вздохнул и сказал:

— А ведь Симуш, действительно, выздоровел…

В темноте я видел, что Николай Иванович улыбается...

Перевод с чувашского Виктора Синицына.

Художник В.Я. Арапов.