Отец Симуша — дядя Савась — работает на пасеке. Он — искусный пчеловод. Его уважают жители не только всех окрестных деревень, но даже в городе знают. Да и как его не уважать? Заслужил. Зря что ли пишут о нем хвалебные статьи в газетах и журналах? И по радио его имя вспоминают частенько.

По труду и честь.

Многие зовут дядю Савася «хозяином меда». В этом есть большая доля правды. Пасека приносит немалый доход колхозу. Нет, наверное, на земле человека, который бы не отведал его пахучего медку.

Славный человек дядя Савась. Кто бы не пришел на пасеку — всех встретит с доброй улыбкой, поговорит, пошутит, познакомит со своим хозяйством, медком угостит. Поэтому и ходить к нему приятно.

Пасека расположена недалеко от деревни, в молодой роще за лугом. Ну, роща-то уж и не так молодая, как говорят. Она высоко вытянулась к небу, и стволы у некоторых деревьев потолще тощего Тимуша. Лесок этот очень красивый, частый, какой-то даже опрятный. В нем растут самые разные деревья: дуб, клен, береза, орешник, осина, вяз, ольха, рябина и калина, черемуха, липа, яблони… Особенно много здесь лип и черемухи. Когда они начинают цвести, лес так заполняется звоном пчел, что невольно думаешь: где-то тут, рядом, играет какой-то прекрасный оркестр. Даже птичьи голоса не могут перекрыть пчелиный звон. Всюду залетают эти маленькие трудяги в поисках нектара. Куда не ткнись — там они.

— Не надо бояться! укуса пчел — они полезны,— вразумляет нас дядя Савась. И, видимо, для того, чтобы его слова звучали убедительнее, ловит подвернувшуюся пчелку и силком сажает себе на руку — заставляет ужалить. А сам даже глазом не моргнет, словно кожа у него вообще не чувствует никакой боли. Удивительно!

И между ульями дядя Савась ходит свободно, похоже, что пчелы его и не замечают,— не трогают совсем. То ли привыкли, то ли сам он так уж хорошо знает пчелиные секреты… Не понятно.

Зато чужого человека на пасеке пчелы каким-то чудом чуют издалека. И тут же начинают кружиться вокруг головы. Словно встречают долгожданных гостей и не таят никакого зла Но так кажется только сначала. Если пчелы начинают летать вокруг тебя, рассекая воздух как пули, то это не к добру — они собираются напасть всерьез. В таких случаях лучше и не пытайся отбиваться, втяни голову в плечи и ныряй в чащу. Не то зажалят.

— Перед тем, как идти на пасеку, не ешьте лук или чеснок, не душитесь одеколоном — пчелы не любят резкого запаха,— учит нас отец Симуша, посмеиваясь так светло, словно радуясь, что пчелы у него такие умные. Потом гордо добавляет: — Пчелы — очень умный народ, их не обманешь…

И сегодня мы учли все наставления дяди Савася: не притронулись ни к луку, ни к чесноку. Пусть, думаем, пчелы встретят нас добром, как своих друзей.

И правда, до пасеки мы дошли по-хорошему: пчелы, вроде бы, и не замечают нас, трудятся себе. Считай, на каждом цветке сидит по пчеле, а то и по две. Лес звенит — словно в нем завели бесконечную музыку. В такую пору дядя Савась обычно говорит: «Весь лес ведь дрожит, а! Слышите?» Постоишь, прислушиваясь к пчелиной музыке, и в самом деле начинает казаться, что лес — дрожит.

Пройдя по тропинке мимо старого омшаника, мы подошли к избушке пасечника. Избушка, хотя и старая, но стоит еще крепко. Крыта она железом, покрашена зеленой краской, три окна, а сени больше самой избы. Все здесь аккуратно прибрано, нет ничего лишнего, валяющегося без надобности. В сенях хранятся только предметы ежедневно необходимые, но и они каждый на своем месте: топоры, фуганки, пилки — на полочке, пчелиные рамы — на перекладине. В одном углу стоят три-четыре пустых улья, совсем еще новые, свежеоструганные, по середке — медогонка. Она покрыта большим зеленым покрывалом. Вокруг нее кружатся пчелы, стараясь пролезть под покрывало. Да, запах меда они, видимо, чуют за несколько километров!

Вскоре и дядя Савась появился. В руке у него — дымарь. Из носа дымаря валит дым, пахнущий как-то совсем-совсем особенно, вкусно. Такого запаха, кроме как на пасеке, нет больше нигде на свете.

— А-а, мальцы-удальцы заявились! Вот и отлично! В самый раз пришли, мне как раз нужны помощники,— сказал он, сразу заулыбавшись. И, поставив на пол дымарь, сняв шляпу с сеткой, торопливо вошел в избушку. Две-три пчелы, стараясь не отставать от хозяина, нырнули за ним в дверь.

Скоро дядя Савась вышел на волю, все так же улыбаясь. Бывают же такие люди: всегда веселые, всегда приятные! Их добрый характер — у них на лице. Наверное, дядя Савась за всю свою жизнь не произнес плохого слова, не сделал никому худого. Уж как тут не позавидовать Симушу. Что бы он ни сделал, что бы ни натворил — по шее никогда не получит, да и уши у него на месте, никто их ему не дерет. Только разве мать… Та у него порешительнее… Но мать все же мать. Сердце у матерей, что бы ни было, а помягче мужского. Взять хотя бы моего отца. У него нрав чересчур крутоват. Ни малейшей провинности не спустит, сразу ухватит за ухо. Не зря же у меня левое ухо чуть отвисло. Это все потому, что хватают меня обычно за одно ухо…

Дядя Савась поправил покрывало на медогонке и повернулся к нам.

— Ну, друзья мои,— оказал он добродушно,— что сегодня делать будем? Меня требуют на заседание правления, а сторож, как на грех, заболел. Здесь сторожить некому. А в такое время оставлять пасеку без надзора — нельзя. Пчелы вот-вот начнут роиться, надо быть начеку. Ну, что вы думаете, а? — вопросительно посмотрел на нас дядя Савась.

Мы с Симушом переглянулись и без слов поняли, что нам придется остаться на пасеке за пчеловода и сторожа. И безо всяких отговорок согласились. Еще бы! Такое доверие нам дядя Савась оказывает!

— Ну и молодцы,— похвалил нас дядя Савась.— Сразу поняли мое положение. Хорошо, хорошо. Плохи были бы мои дела, не подоспей вы вовремя. Ну, ладно. Теперь я пойду спокойно. Не ходить нельзя. А то в последнее время у правления нет никакого внимания к пасеке. Придется вот поговорить на заседании правлении. — И, показывая на ровные ряды ульев, добавил: — Вон, на тот, десятый улей в третьем ряду с зеленой крышей, обратите особое внимание, видите?

— Видим,— ответили мы разом.

— В этом улье пчелы могут начать роиться. Как только заметите, что они начали густо кружиться, один из вас — пулей ко мне, в правление. Велосипед вон, за сенями. Поняли?

— Поняли.

С этими словами дядя Савась еще раз придирчиво осмотрел пасеку и, помахав нам на прощанье, торопливо зашагал по тропинке вниз по косогору.

Мы остались вдвоем. Постояли, постояли и от нечего делать присели на скамью перед дверью.

— Что же делать будем дальше? — спросил я у Симуша через некоторое время, стараясь проникнуть в его мысли.— Так и будем сидеть до вечера?

— А что делать? — зевнув, уныло ответил Симуш.— Не хочешь сидеть, лежи.

Он встал со скамейки и растянулся на траве.

— Для нас здесь больше и дела-то нет. Обождем маленько, а потом, может, сбегаем, искупаемся.

Вскоре стало совсем жарко. Чем выше поднималось солнце, тем душнее, горячее становился воздух. В небе не было видно ни облачка: оно висело над головой синее-синее, чистое-чистое. Только пчелы гудели на все лады. Работали, бедняги. Черными точками так и сновали по всем направлениям. Торопились покуда ясная погода.

На скамейке стало сидеть невмоготу.

Я вынес висевшую в сенях старую шубу, расстелил ее под вязом и прилег. Какое, оказывается, блаженство лежать в тени на мягкой шубе и смотреть в бездонную синь неба! В голове рождаются разные, разные мысли… Вспомнил я, как мы летали на самолете… Вспомнил о рыбалке, о велосипеде… Мысли мои толкались беспорядочно, как пчелы в воздухе. Одна появится и исчезнет, вспомню еще что-то, а там уже наплывают другие воспоминания. И так, без конца… Я и не заметил, как задремал…

Проснулся от крика Симуша.

— Миха-ась, вставай скорее — пчелы улетают! Ай-яй-яй-яй! — визжал он, размахивая руками.— Беги скоре-ей!..

Я вскочил и, еле двигая затекшими ногами, поспешил к Симушу. И вправду, над ульем, о котором говорил дядя Савась, вилось облако пчел. А Симуш, то ли перепуганный этим, то ли рехнулся совсем — взял где-то небольшой кусок железа и ну колотит им по заслонке! Будто подыгрывает пчелиной свадьбе, чтобы пчелы плясали еще сильнее. Увидев это, я застыл на месте. Стою, протираю глаза и думаю: что с ним случилось? А он знай себе колотит в заслонку!

Ну и маскарад!

— Ты что это делаешь?! — закричал я, подбегая к нему.— Надо что-то делать, действовать!

Но Симуш, не говоря ни слова, сунул мне в руки заслонку с железякой — мол, стучи! — а сам, петляя между ульями, понесся к водопроводному крану. Летел он, не обращая внимания даже на то, что вокруг его головы вились пчелы. Наклонился вперед и мчит во весь дух. Но добежать до крана Симуш не успел: споткнулся обо что-то и покатился по склону, как мяч. Жалея его, я даже про заслонку с железкой забыл. Стою, думаю: эх, никогда этот растяпа ничего не замечает, сломал, наверное, ногу. А Симуш поднялся с травы и, скривив лицо, начал было грозить мне кулаком, но вдруг с ним снова что-то случилось, он зашлепал по себе руками и, втянув шею как петух, убегающий от дождя, кинулся в мою сторону, к избушке. Меня только волна воздуха обдала, когда он пронесся мимо. И не успел я моргнуть, как Симуш уже скрылся в сенях. И тут… тут в моих волосах что-то тоненько зазвенело и… как уколет! Я вздрогнул, словно электрическим током в голову ударило. Заслонка и железяка как-то сами вылетели из рук. И я тоже рванулся в сени так, будто мне кто под пятки горящих углей подкинул!

За мной в сени ворвалось-таки несколько пчел.

— Сетку, сетку надевай скорее! Вон — на гвозде! — закричал мне Симуш, как только я вбежал в сени.— А то искусают до смерти, в такое время они знаешь какие злые!

Мы напялили шляпы с сеткой и, успокоившись, зашагали между ульями. Симуш отправился к водопроводной трубе. Он открыл кран, потом взял шланг, надетый на конец трубы и начал поливать, как дождем, беснующихся над зеленым ульем пчел. А я тарабаню в свою заслонку…

От этого нашего маскарада пчелы, вроде бы, успокоились. Набились на летке и собрались в настоящий клубок.

— А что теперь делать? — спросил я у Симуша.— Как их загоним обратно в улей? Потом бы можно заткнуть дыру и все… Тогда бы уж никуда не улетели…

Симуш рассмеялся.

— Эх, чудной же ты, Михась. Как их теперь назад заронишь? Пчелы — это тебе не овечье стадо. У них все зависит от матки. Зайдет она — все зайдут, не зайдет — и другие не зайдут. А надумают — тут же в другое место улетят. Сейчас, значит, матка там сидит, вот они и собрались вокруг нее все. Рабочие пчелы от нее ни на пальчик не отлетят,—объяснил мне Симуш как настоящий пчеловод. Я взглянул на него с завистью: «Молодец, оказывается, Симуш, дело знает…»

— А вдруг она надумает улететь сейчас же. Как же ее остановить? — продолжал я расспросы.— Может, побежать за твоим отцом?

— Нет, остановим сами,— решительно отрезал Симуш.— А это на что, по-твоему? — потряс он шлангом.— Пусть только двинутся с места — брызнем на них водой. Мигом успокоятся. Если ты хочешь знать, пчелы боятся дождя, как огня. Ты когда-нибудь видел, чтобы пчелы в дождь летали? В такое время их нигде не увидишь, смирненько дома сидят. А с другой стороны… Этих я и в лукошко могу собрать. Пусть и сидят до прихода отца,— Симуш выпрямился, сунул мне резиновый шланг и помчался к избушке.

А пчелы словно только этого и ждали: они вдруг загудели, клубок их распался, будто кто разбил его кулаком. Пчелы разом поднялись в воздух и, выстроившись в строй, как солдаты, помчались в сторону старого дуба, стоящего в метрах в трехстах от пасеки. Я не успел не только брызнуть водой, а даже и рта раскрыть — как вся армада скрылась из глаз.

В это время появился Симуш с лукошком в руках.

— Ну, как там? — спросил он еще издали.— Посиживают?

— Нет, ушли… — буркнул я, отводя глаза.— Не успел я…

— Брось-ка ты шутить, Михась. Накличешь еще беду,— не поверил мне Симуш, подходя ближе к зеленому улью. Но, увидев, что пчелиного клубка нет и в самом деле, вдруг разозлился: — Эх ты, тетеря! — крикнул он с таким видом, словно хочет влепить мне по уху.— Стоишь, как ворона!.. Заметил хоть, куда полетели?

— Вон туда,— показал я в сторону дуба.— Айда, посмотрим, может, собрались где-нибудь там…

— Собрались тебе, дожидайся… — буркнул Симуш недовольно.— Ходи теперь по лесу из-за тебя, ищи. Деревьев здесь много, каждое осматривать — на сто лет хватит!

Он сплюнул с досады, перекинул лукошко за спину и зашагал в сторону дуба. Я поплелся за ним.

Долго мы бродили по лесу, а пчел как не бывало, словно сквозь землю провалились. Обозлившись вконец, махнули мы рукой и повернули назад, к пасеке. Топаем себе не спеша, а глазами все же обшариваем каждое дерево. От постоянного глазенья вверх у меня аж шея заныла.

И вдруг Симуш, идущий впереди, замер на месте. От неожиданности я наткнулся носом ему в спину.

— Постой-ка, постой,— оказал он, отстраняя меня.— Слышишь, гудят?

Я навострил уши. И правда, где-то совсем недалеко, чуть левее от нас, слышалось пчелиное гудение. Раздвигая ветви орешника, мы вышли на небольшую поляну. Смотрим: и правда пчелы, наши пчелы! На ветке небольшого клена, метрах в трех-четырех от земли как шапка висит пчелиный рой! И сучок-то ведь небольшой, тоненький совсем. Тряхнуть хорошенько — пчелы, наверняка, упадут в лукошко, если его подвести под них. Но стоит клубку промахнуться, он, шлепнувшись с четырехметровой высоты, может сильно помяться. И пчел много погибнет. Семья-то молодая. Порань ее в самом начале — может захиреть.

Симуш, недолго раздумывая, опустил сетку шляпы, вручил мне лукошко, поплевал на ладони, обхватив ствол клена ногами, как обезьяна, проворно полез вверх. Усевшись на нижний сук, Симуш велел подать лукошко. Лезть ему сразу стало труднее, но Симуш упрямо взбирался все выше. При этом он бормотал ругательства, проклиная лукошко за то, что оно цеплялся за сучки, мешая ему карабкаться вверх.

Я стоял и следил за ним, не дыша. Аж сердце заколотилось.

Но вот Симуш добрался до того сучка, повесил лукошко на ветку, вынул из него черпак и потянулся к пчелиному рою: хотел, видимо, просто зачерпнуть его, но дотянуться не смог. Всего вершка ему не хватило, поднатужься чуть-чуть, может быть, и достал бы до пчел, но ведь не на земле стоишь, сорваться можно… С такой высоты и шею свернуть недолго! Что делать? Как загнать этих чертей в лукошко?

Вдруг в голове у меня мелькнула мысль. Надо по нижней ветке пробраться поближе к сучку и стряхнуть пчел. Тогда и черпак будет не нужен, рой сам шлепнется в лукошко…

Я, размахивая руками, объяснил Снмушу свою идею. Симуш пригляделся к нижнему суку и, видимо, согласился со мной. Взяв лукошко, он спустился до него и начал пробираться к рою.

— Смотри, держись покрепче,— предупредил я, боясь, что друг может сорваться вниз и пораниться.

Но не успел я договорить, как ветка под ногами друга треснула и резко согнулась вниз. Симуш не удержался, пальцы его разжались, и ом… с шумом и треском нырнул вниз. Тюкнулся он на землю прямо рядом со мной, следом свалилось лукошко. Хорошо, что я успел отскочить в сторону, иначе бы он грохнулся мне на голову. Я кинулся к Симушу. Он, обхватив обеими руками правую ногу, волчком крутился на месте.

— Ой, ой! — стонал он, сморщив испуганное лицо.— Ой, нога! Сломал, наверное! Хотел в десантники пойти… Как же теперь?

— Ну, десантником ты уже стал,— успокаивал я его.— И как тебе угораздило? Не пойму!

Симуш гладил ногу и продолжал стонать. Я осмотрел пострадавшего. Ничего, вроде бы. Ни перелома, ни вывиха, кажется, нет.

— Ладно уж, не маленький, перестань стонать,— сказал я.— Нога твоя в порядке. Если бы был перелом, нога болталась бы, как тряпка. А у тебя вон, всего-навсего царапина…

Услышав это, Симуш сразу же успокоился и пробовал стать на больную ногу. Лицо у него было испуганное, ожидающее. Видимо, боялся боли. Но все обошлось благополучно. Симуш даже притопнул ею, как ягненок и засмеялся. Но, вспомнив о пчелах, он сразу посерьезнел. Задрав голову, посмотрел на зашевелившихся от встряски дерева рой и сказал:

— Ну, что будем теперь делать? А? Улетят же.

— Все может быть,— спокойно ответил я.— Не только пчелы, даже медведи сбежали бы от такой катавасии.

— Эй, ты, вечный критикан! — обозлился Симуш.— Попробовал бы сам, тогда говорил бы. Это тебе не мед из чашки черпать!

И правда, это не мед черпать. Дело действительно сложное. Если уж нет умения, то лучше и близко не подходи. Вон как мучают они нас, «пчеловодов»!

Но Симуш нашел-такя выход. Сбегал куда-то за деревья и скоро вернулся обратно. В руках у него была рогатина.

— На, держи. Подвесь лукошко на эту вот рогатину и подними ближе к рою. А я залезу снова на дерево и тряхну тот проклятый сучок издали,— приказал он мне строго.— Только помни: как только пчелы окажутся в лукошке, ты быстро опустишь его на землю и сразу же накроешь сверху рединкой. А не то разлетятся.

И Симуш тут же вскарабкался на клен. Я, пристроив лукошко на рогатину, кое-как подвел его к рою. Симуш, изловчившись, ухватился за сучок и потряс его из всех сил. И пчелиный рой шлеп! — прямо в лукошко. Теперь — дело стало за мной. Надо было скорее приземлить лукошко. Но это оказалось делом не очень-то легким. Лукошко сразу потяжелело и рогатину повел из стороны в сторону, она цеплялась за сучки.

— Гляди, лукошко не бросай! Всех пчел придавишь! — завопил Симуш.

Весь красный от натуги я прошипел:

— Сил у меня больше нету!

— Опускай! Опускай! — заорал Симуш.—Поворачивайся!

Но тут у меня опять произошла заминка. Лукошко снова зацепилось за какую-то ветку и, как только, пыхтя от усилия, я оторвал его, рогатина метнулась в противоположную сторону и уцепилась за соседнее дерево. Пчелы зашевелились, и начали кружиться над лукошком. Я же все еще продолжал воевать с рогатиной.

Неожиданно Симуш пискнул на дереве тонким, не своим голоском: «Ай! Ой!» — и с шумом полетел вниз. Я успел опустить лукошко на землю. Но над ним вилась большая туча пчел. Подхватив рединку, я замер на секунду, не решаясь приблизитеья, и увидел, что Симуш быстро, быстро на четвереньках ползет по поляне, вскрикивая и лягаясь, и, наконец, добравшись до кустов, нырнул в них головой, как в омут. И тут над моим ухом загудела пчела. Не успел я и глазом моргнуть, как две других впились мне в затылок. А третья забралась за рубаху, да как типнет!.. Подскочив на месте, как дикий олень, я ринулся, перелетев одним махом через лукошко, и швырнув одновременно на него рединку, со всего ходу врезался в кусты.

Вышли мы обратно на поляну лишь тогда, когда пчелы успокоились.

Покрывало лукошка, чтобы оно не открывалось в пути, мы перевязали лыком. Я взял черпак, Симуш — лукошко, и мы деловито зашагали на пасеку. Затащив лукошко в сени, мы облегченно вздохнули. Все же не напрасно потрудились!

Но у меня нестерпимо болели макушка и опухший нос. На затылке выросла шишка с добрую картофелину. А живот горел так, будто к нему приложили горящие угли…

Симуш, глянув на меня, вдруг ухватился за живот и с хохотом упал на землю. Я ничего не мог понять. Наконец, он с трудом проговорил сквозь слезы:

— Ох, и разделали тебя пчелы! Ну и вид у тебя! Хуже обезьяны!

Вдруг он смолк и потрогал верхнюю губу. Та у него вздулась так, что лицо перекосилось. Один глаз у Симуша совсем заплыл, на лбу красовалась шишка величиной, наверное, с сосновую.

— Лучше на себя посмотри! — позлорадствовал я в свою очередь.— Чистый Фантомас! Разрази меня гром!

Однако, когда мы дня через два зашли снова на пасеку, дядя Савась встретил нас, как дорогих гостей. Конечно, в первую очередь он угостил нас свежим, только что снятым, янтарным медком. Похвалил. А потом повел к ульям.

У крайнего ряда он остановился и хитро подмигнул нам. Последним в этом ряду стоял новенький, свежеотструганный улей, на котором большими синими буквами было написано:

УЛЕЙ СИМОШИ И МИШИ.

Чуть ниже стояла цифра — 225. Это — номер нашего улья.

— Вот, ребята,— улыбаясь, сказал дядя Савась.— Видели, сколько теперь ульев на нашей пасеке. В этом есть и ваша заслуга. Между прочим, самый богатый рой, какой у меня в этом году вывелся. Так-то, братцы! — озабоченно оглядел он наши лица и снова подмигнул.— А о синяках не переживайте, до свадьбы все заживут! Пчелиный укус он полезен. Конечно, если в меру.

И мы втроем весело рассмеялись…

Спускаясь по тропинке, мы еще раз оглянулись на наш улей. Он, выкрашенный желтой краской, с нашими именами, выделялся среди других, как сказочный теремок!

Не пропали даром наши страдания.