Парусник причалил к берегу, и Ангелос, выпрыгнув из него, протянул руку Талии. Она неуклюже упала в его объятия, потому что ноги ее дрожали.

Бледность на ее лице сменилась румянцем, потому что паника стала затихать, а на смену ей пришло не менее ужасное смущение.

– Должно быть, ты подумал… – пробормотала она, отступая от него.

– Я подумал, что ты очень храбрая, потому что поехала на этой лодке ради моей дочери, – пробормотал Ангелос. Он все еще держал ее за плечи, она ощущала тепло его рук сквозь тонкую ткань платья. – Спасибо тебе, – добавил он, а затем, отпустив ее, помог Софии выйти из лодки.

Слова эти крутились в ее голове, когда они расположились на пляже возле пристани. Сняв босоножки, Талия прошлась по берегу, песок был теплым и мягким.

«Я подумал, что ты очень храбрая». Неужели Ангелос и вправду подумал это? Ведь она не была храброй. Она была жалкой трусихой, неспособной выдержать и часа плавания на лодке. Какой болван не мог выдержать это?

Талия так давно смирилась со своими комплексами, что они перестали ее волновать. По крайней мере, она так думала. Но теперь, столкнувшись с жизнью, с Софией и Ангелосом, она стала понимать, какими тусклыми были ее последние семь лет… и как много она еще хотела.

Утро они провели на пляже, потом отправились в город Хору на ланч. Когда они приблизились к белым домикам и красочным кафе, с поднятыми ставнями и столиками снаружи, Талия увидела, что София стала зажиматься, уходя в себя. Зачесав волосы на лицо, она ссутулила плечи, и все ее поведение говорило о том, что девочка хочет спрятаться ото всех.

За две недели, проведенные на Каллосе, Талия привыкла к лицу Софии – к ее яркой улыбке, красивым глазам, а также к большому красному шраму на щеке. Талия перестала его замечать, и София почувствовала уверенность в себе. Но сейчас девочка снова смутилась и поникла, и Ангелос, почувствовала Талия, тоже заметил это. Он нахмурился, увидев, что дочь его зачесала волосы на лицо, низко опустив голову.

– Куда мы пойдем? – весело спросила Талия.

Она была настроена решительно. Этот день должен был стать для Софии счастливым и радостным. Ведь не каждый день исполняется девять лет. На ломаном греческом она спросила Софию, где она хочет пообедать.

– Вон там, – сказала София, указав на кафе в конце улицы, и они направились к нему.

– Ты уже немного говоришь на греческом, – заметил Ангелос, когда они уселись за столики снаружи.

– Меня научила Ава. Я просила Марию спросить тебя…

– Да, я помню. Я согласился. И мне приятно, что ты приложила к этому усилия. – Ангелос улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки, и Талия чуть не растаяла от радости.

Она так редко видела его улыбку.

Они заказали еду и стали греться на солнышке, болтая на греческом и английском, и Талии на несколько мгновений показалось, что они – семья. Что Ангелос на самом деле любит ее.

Осознав, что это всего лишь грезы, она так резко выпрямилась на стуле, что чуть не расплескала свою воду.

Перестав улыбаться, Ангелос внимательно посмотрел на ее бледное лицо и крепко сжатые губы.

– С тобой все в порядке? – тихо спросил он. – Это не слишком много для тебя?

– Все замечательно, – заверила его Талия с дрогнувшей улыбкой. И на самом деле все было замечательно. Она, которая так долго избегала толпы и городов, действительно наслаждалась, сидя в кафе, как нормальный человек.

Больше всего ее беспокоила София, но фантазии об Ангелосе вскоре завладели всеми ее мыслями. Неужели она действительно хочет, чтобы он полюбил ее?

Любит ли его она?

– Талия? – Голос Ангелоса был напряженным, когда он, нахмурившись, с тревогой взглянул на нее.

– Все в порядке. – Она притронулась к его руке, но тотчас же отдернула свою руку, будто ее обожгло. Слишком острым было ощущение его кожи. – Со мной все в порядке, правда.

И все же мысли о нем не оставляли ее, когда они после завтрака решили прогуляться по уличному рынку. Любовь была для нее необъяснимым явлением, с которым ей не приходилось сталкиваться в жизни. С романтической любовью, по крайней мере.

Но ведь ты не можешь влюбиться в Ангелоса. Ты едва знаешь его. Всего одна неделя, проведенная вместе, и единственная ночь утешения…

Талия бездумно стала рассматривать ткань, разложенную на прилавке: зеленый шелк с золотистыми нитями. Ангелос присоединился к ней. Он встал так близко, что она почувствовала тепло его тела, вдохнула запах его одеколона, и ей пришлось закрыть глаза, когда волна желания обрушилась на нее.

– Тебе пошла бы эта ткань, – сказал он, указав на шелк.

Сердце Талии взволнованно забилось.

– О, я не знаю… – пробормотала она. У нее вдруг возникло безумное желание прижаться к нему, ощутить на себе его сильную руку.

Что с ней происходит?

– Почему бы мне не купить отрез тебе на платье? – Ангелос заговорил с продавцом на греческом, и тот просиял от удовольствия.

– Мне не нужно платье…

– Ты носишь одно и то же платье, которое привезла с собой, – напомнил ей Ангелос. – Но тебе, возможно, нужно что‑нибудь особенное. Возможно, всем нам нужно. – Он указал на другой отрез, ярко‑розового цвета. – А это для Софии, – сказал он, снова обратившись на греческом к продавцу.

Талия импульсивно взяла его за руку.

– Спасибо, – тихо и прочувственно сказала она, и Ангелос повернулся к ней, скептически скривив рот.

– Это всего лишь кусок шелка.

– Я имела в виду не это. Я благодарю тебя за Софию. – Талия кивнула в сторону девочки, рассматривавшей тряпичных кукол на другом конце прилавка. – Она так рада, что ты проводишь время с ней. Я знаю, что это очень важно для нее.

Пожав плечами, Ангелос отвел глаза.

– Это так мало.

– Даже так…

– Это я должен благодарить тебя за то, что ты объяснила мне, что София хочет общаться со мной.

– Почему ты решил, что она не хочет?

Ангелос повернулся к ней спиной. Лицо его помрачнело.

– Потому что я ужасно разочаровал ее. Я был никуда не годным отцом. Такой отец был ей не нужен.

– Но ты нужен ей, Ангелос, потому что ты ее отец. И не важно, что было прежде…

Он покачал головой. Резким движением взяв сверток с отрезами и расплатившись с продавцом, он сказал:

– Не будем говорить об этом.

Талия смотрела, как он подошел к Софии и показал ей свою покупку. Лицо девочки осветилось застенчивой улыбкой, и сердце Талии болезненно заныло. Почему Ангелос решил, что он плохой отец?

Почему так долго игнорировал свою дочь? Ей хотелось знать ответ, но она сомневалась, что Ангелос ответит на ее вопросы.

К вечеру они пребывали в приятной истоме. Подходя к лодке, Ангелос коснулся пальцем носа Талии.

– Ты немножко подгорела.

– Значит, не будет видно моих веснушек, – ответила она с игривой гримасой.

– Мне нравятся твои веснушки, – ответил Ангелос, и, когда Талия уставилась на него открыв рот, повернулся к Софии и что‑то ей сказал.

Ангелосу нравятся ее веснушки? Она, наверное, сошла с ума, если подумала, что может ему нравиться. У нее не было никакого опыта в любовных делах, она не умела флиртовать. Она понятия не имела, как ей оценивать чувства Ангелоса и даже свои собственные. И все же его простые слова приятно возбудили ее, будто она только что выпила бутылку шампанского.

– Ты нормально перенесешь обратную дорогу? – тихо спросил Ангелос, помогая Софии подняться на борт яхты.

– Думаю, да. – Талия улыбнулась ему, стараясь не вглядываться в его лицо, когда в ней продолжало бурлить шампанское. Он тоже загорел, и его бронзовая кожа стала еще более красивой. Его резко очерченные скулы и золотисто‑карие глаза были такими красивыми, что у нее перехватывало дыхание, когда она смотрела на них. – На самом деле я поражена, как легко я перенесла этот день, – призналась Талия. – Я очень давно не бродила вот так по городу, среди людей.

– С тех пор, как?.. – спросил Ангелос, нахмурив брови, и Талия кивнула.

– Я не могла выносить толпы. Но сегодня вынесла. – «Потому что я была с тобой. С тобой я чувствую себя защищенной, в безопасности». Но она не сказала этих слов, а вместо этого улыбнулась. – Спасибо тебе.

– Я не имею к этому никакого отношения…

– Имеешь, – настойчиво сказала Талия, а затем, отбросив всякую предосторожность, объяснила: – Когда ты обнял меня в ту ночь… я впервые за семь лет почувствовала себя в безопасности. Это придало мне уверенности в себе, Ангелос, и ведь я думала, что навсегда утратила ее. Поэтому ты имеешь к этому отношение. И я благодарна тебе за это.

Она не смела взглянуть на него, боясь открыть слишком многое, поэтому, покраснев, сама забралась в лодку и уселась рядом с Софией.

Над Эгейским морем поднялась луна, и парусник скользил по темной воде. Прохладный ветерок овевал их загоревшие на солнце лица. София, задремав, прижалась к Талии, а Ангелос уселся на корме, положив руку на румпель. Он кивнул на Софию.

– Сегодня у нее был знаменательный день.

– Он был знаменательным для всех нас.

– Да. – Он помедлил, и в сгустившихся сумерках она не смогла разглядеть его лицо. – Я горжусь тобой, Талия. Ты смогла преодолеть свои страхи. Не каждый имеет мужество сделать это.

– Я уже сказала тебе, что именно ты помог мне в этом. – Она была рада тому, что в темноте он не видел ее разгоревшихся щек. – По правде сказать, я не собиралась их преодолевать. Но когда я оказалась здесь и увидела, как София… – Талия замолчала, боясь затронуть слишком болезненную для Ангелоса тему.

– Что София? – спросил он.

– Она напомнила мне меня, – тихо сказала Талия. – Я так долго скрывалась ото всех. Стыдилась себя.

Она почувствовала, как напрягся Ангелос, хотя он был в нескольких метрах от нее. Когда он заговорил, в его голосе послышалась боль.

– Ты думаешь, София стыдится себя? – тихо спросил он. – Или… своего шрама?

– Конечно, она переживает по поводу шрама, – осторожно сказала Талия. Ей не хватило смелости добавить: «Особенно тогда, когда ты рядом». – Ты заметил, как она закрывает свою щеку волосами?

– Конечно, заметил, – стиснув зубы, сказал Ангелос и отвел взгляд в сторону. – Но у нее нет причины стыдиться. Никакой. Она прекрасная девочка – и снаружи, и внутри.

– Может быть, ты скажешь ей об этом, – предложила Талия. – Мне кажется, она будет очень рада услышать это.

– Да, скажу, – ответил Ангелос. – Только давай больше об этом не говорить, – добавил он, и его тон был категоричным.

Талия поняла, что спорить с ним было нельзя.

До Каллоса они ехали в молчании. И вот на горизонте показалась вилла, залитая лунным светом. Причалив к берегу, Ангелос бросил якорь и осторожно взял Софию на руки. Она трогательно прильнула к нему, прижавшись раненой щекой к его груди.

Увидев эту сцену нежности, Талия сглотнула комок в горле. У этого мужчины было столько любви, которую он мог дарить другим, а он предпочитал держать свое сердце на замке.

Или, может быть, она напрасно надеялась, что он способен ее полюбить? Не глупо ли это было?

Но Талия знала: она его уже полюбила, разумно это было или нет. Она, конечно, была неопытна в любовных делах, но даже она могла распознать томительную боль в своем сердце, надежду в своей душе и влечение, наполнявшее ее тело. Все эти чувства будоражили и переполняли ее. Молча Талия последовала за Ангелосом к вилле через пляж.

В доме было тихо и темно, когда они вошли. Мария уже ушла спать. Ангелос пошел наверх, чтобы уложить Софию в постель, а Талия медленно последовала за ним. Идя по коридору, она думала о том, что это был конец чудесного, замечательного дня. А завтра, возможно, Ангелос снова замкнется в своей деловой скорлупе и снова будет игнорировать ее и Софию. Ей была ненавистна эта мысль.

Вздохнув, она подошла к своей спальне, но замерла, услышав приглушенный голос Ангелоса, раздавшийся в темноте.

– Спасибо тебе, Талия.

– За что? – Она повернулась, и сердце ее забилось, когда она увидела его, стоявшего в темном коридоре. Сквозь высокие окна проникал лунный свет, серебривший его волосы. Талия не видела его лица, но ощущала его искренность.

– За этот день, – сказал он. – За то, что ты дала мне понять, что это необходимо. Ты убедила меня, я принял твою точку зрения. София нуждается во мне, хотя я не…

– Что «не»? – тихо подбодрила его Талия, когда он умолк, слегка покачав головой.

– Хотя я не тот отец, каким хотел бы быть. Каким должен был быть.

Сделав к ней шаг, он оказался совсем близко от нее. Так близко, что она могла дотронуться до него рукой. Ей так захотелось прикоснуться к его сильной груди, положить на нее ладонь – и утешить его и себя.

– Ты уже говорил это, Ангелос, и я не понимаю этого. Не могу в это поверить. Я знаю, что ты любишь Софию. Почему же ты не можешь быть отцом, которым хотел бы быть? Тем отцом, который нужен Софии?

– Слишком много произошло, – пробормотал он. – Произошло то, что нельзя простить.

– Все можно простить.

– Ты действительно так думаешь? – Тон его стал резким. – Ты простишь людей, которые похитили тебя?

Талия заморгала, опешив.

– Разве ты можешь сравнивать себя с этими негодяями?

– Ты не знаешь меня, Талия. Ты не знаешь о том, что…

– Я знаю тебя, – прервала она его, и в голосе ее прозвучала уверенность. – Я наблюдала за тобой последние несколько дней, и я знаю, ты любишь Софию. Я знаю, ты можешь быть отцом, который ей нужен, и мужчиной, которого я… – Она запнулась, ужаснувшись тому, что она сейчас хотела сказать. «Мужчиной, которого я люблю».

– Мужчиной, которого ты… что? – спросил Ангелос. Он ближе придвинулся к ней, и в глазах его вспыхнул огонь.

– Мужчиной, которого я… хорошо теперь знаю, – ответила Талия, запнувшись от смущения. – Я хорошо тебя изучила за последние несколько дней, Ангелос. И мне… мне понравился мужчина, которого я узнала. – «И гораздо больше чем понравился». Но она и так уже слишком во многом призналась.

– Талия… – Голос Ангелоса сорвался, и вдруг, прежде чем она что‑то смогла понять, он привлек ее к себе, и она ощутила его губы на своих губах.

В последний раз она целовалась десять лет назад, но и это было всего лишь школьное увлечение. А так, как сейчас, ее никто никогда не целовал. Все чувства ее воспрянули к жизни, все нервы ее напряглись, когда Ангелос, прижав ее к себе, стал страстно целовать.

Ее охватило такое жгучее желание, что оно было почти непереносимым. Запустив руки в его волосы, Талия стала отвечать на его поцелуи.

Она была неуклюжей и неумелой – не знала, что ей делать с губами или языком, – но знала только одно – она хочет большего.

Талия почувствовала, как его рука, скользнув вниз, обхватила ее грудь. Ладонь его была горячей и твердой. Из ее груди вырвался вскрик удивления и восторга.

Этого вскрика было достаточно, чтобы вывести Ангелоса из любовного дурмана. Уронив руку, он перестал ее целовать и отступил назад.

– Прости, – выдохнул он.

– Нет… – Талия прижала дрожавшую руку ко рту, будто пытаясь сдержать свои слова. – Нет, не надо извиняться, – прошептала она. – Это было чудесно.

– Этого не должно было быть…

– Почему?! – с вызовом воскликнула она. Ей отчаянно хотелось вновь ощутить его, и ей хотелось, чтобы он был тесно связан с ней – не столько физически, сколько эмоционально. Ангелос молчал, и она заставила себя вновь спросить его: – Почему нет, Ангелос?

– Потому что ты – мой работник, и я воспользовался этим, – процедил он сквозь зубы. – Это неприлично.

– Меня не волнуют приличия! – вскричала Талия. Она понимала, что крик ее был отчаянный, и даже жалобный, но это ее не волновало. Она хотела его. Он был нужен ей. – Меня волнуешь ты, – призналась она почти шепотом, и на лице Ангелоса мелькнуло изумление. Он покачал головой, и это движение было жутко решительным.

– Нет, Талия, – ровным голосом сказал он ей, – я не должен тебя волновать.

И, не дав ей времени ответить, Ангелос повернулся к ней спиной и зашагал к своей спальне.

Талия осталась в темном коридоре, а ее тело все еще дрожало от страсти, пробужденной им. Она слышала, как закрылась дверь – тихо и решительно, – и, прерывисто вздохнув, направилась к себе.

Талия разделась в темноте, вскрикивая от каждого движения, пробуждавшего в ней болезненные вспышки желания. Ей так хотелось, чтобы Ангелос раздевал ее, прикасаясь к ней так, как никто не прикасался. И теперь ей казалось, что она не сможет жить без этого. Его губы на ее губах, его руки на ее коже…

Но он явно не испытывал к ней подобных чувств, а она унизила себя, умоляя его о том, чтобы он продолжал целовать ее. И еще сказав ему, что он ее волнует.

Вздрогнув от этой мысли, Талия свернулась калачиком на кровати и попыталась заснуть. Казалось, прошла целая вечность, пока она не погрузилась в тревожный прерывистый сон. Проснулась она от солнечных лучей, проникших сквозь ставни, и звука вертолета, жужжавшего вдалеке.