Глава 1 Мери Джордан

— Но это же полностью меняет дело, — сказала Таппенс.

— Да, — подтвердил Томми. — Я был… я был просто потрясен.

— Почему он тебе это сказал?

— Я не знаю. Я подумал… у меня возникло предположение…

— Что он за человек, Томми? Ты ничего мне о нем не рассказал.

— Он желтый, — сказал Томми. — Желтый, огромный и толстый, а в остальном обычный и в то же время — как бы это сказать? — совсем необычный, ни на кого не похожий. Он… ну, словом, как сказал мой давний друг, это человек, находящийся на вершине.

— Это про певцов говорят, что они находятся на вершине славы.

— Ну почему, это выражение можно употреблять не только применительно к певцам.

— Так в чем же дело? Создается впечатление, что он, сам того не желая, приоткрыл тебе завесу тайны.

— Все это было так давно, — сказал Томми. — Давным-давно кануло в Лету. Сейчас все это уже не имеет никакого значения. Ты только посмотри, сколько давних событий предано гласности. Многое уже не скрывается. Рассказывают, как все на самом деле было. Что написал один, и что сказал другой, и по поводу чего разразился такой-то скандал, и почему о том-то и о том-то умалчивалось прежде.

— Когда ты говоришь вот так, — сказала Таппенс, — я окончательно перестаю что-либо понимать. Все, оказывается, было не так, как мы считали прежде, да?

— Что ты хочешь сказать этим «не так»?

— Ну, я хочу сказать, не так, как мы считали раньше. Я хочу сказать… Что я хочу сказать?

— Продолжай, пожалуйста, — сказал Томми. — Проясни, что ты имеешь в виду.

— Именно то, что сказала. Все идет насмарку. То, что мы нашли в «Черной стреле», казалось нам вполне ясным. Кто-то зашифровал это сообщение в книге, вероятно тот мальчик, Александр, и, согласно его сообщению, кто-то из них — по крайней мере, он пишет «один из нас», — словом, кто-то из семьи или из домочадцев причастен к смерти Мери Джордан, но мы понятия не имеем, кто такая Мери Джордан, и мы оказались в тупике.

— Что верно, то верно, ничего понять невозможно, — согласился Томми.

— Ну, тебе-то не показалось, что все так уж непонятно. А я в полном недоумении. Мне не удалось ничего о ней разузнать. По крайней мере…

— Судя по тому, что удалось выяснить тебе, она была немецкой шпионкой, ты это имеешь в виду?

— Да, так все о ней говорят, и я считала, что это именно так. А вот теперь…

— Да, — подтвердил Томми, — теперь мы знаем, что это неправда. Она была не немецкой шпионкой, а наоборот.

— Нечто вроде английской шпионки.

— Ну да, служила, как у нас говорят, в контрразведке или в органах безопасности. И явилась сюда в некоем качестве, чтобы что-то выяснить. Разузнать об этом… как его фамилия? Жаль, что я так плохо запоминаю фамилии. Я имею в виду этого офицера… не помню, морского или армейского. Того самого, который продал немцам секретные чертежи подводной лодки или что-то в этом роде. Ну да, теперь я уверен, что здесь было целое гнездо немецких шпионов, совсем как прежде, во времена «Н или М?», и они творили свои грязные дела.

— Похоже, что было именно так.

— И, надо полагать, ее послали сюда, чтобы она все разведала об их делах.

— Понятно.

— Итак, «один из нас» означает совсем не то, что мы думали. «Один из нас» означает «кто-то из соседей». Из тех, кто жил в этих краях. Но этот человек был как-то связан с домом или просто бывал там по каким-то делам. Значит, она умерла не своей смертью, а потому, что кому-то стала известна ее подлинная миссия. А Александр каким-то образом об этом проведал.

— Вполне возможно, что она притворилась немецкой шпионкой. И подружилась с капитаном… как там его звали?

— Назовем его капитан Икс, — сказал Томми, — если ты не в состоянии запомнить его фамилию.

— Ну ладно, пусть будет капитан Икс. Итак, она с ним подружилась.

— Кроме того, — продолжал Томми, — там находился еще один вражеский агент. Он был главой крупной организации. Жил в маленьком коттедже на побережье и, я сильно подозреваю, активно занимался пропагандой — писал всякие статьи, утверждая, что нам лучше всего объединиться с Германией, вступить с ней в союз и так далее.

— Все так запутано, — сказала Таппенс. — Все эти планы и секретные документы, заговоры и шпионаж. Невозможно во всем этом разобраться. Ясно одно: мы, скорее всего, искали не там, где следует.

— Ну, я не совсем с тобой согласен, — сказал Томми. — Я так не думаю.

— Почему это? Почему ты не согласен?

— Да потому, что если эта Мери Джордан была послана сюда для выяснения каких-то обстоятельств и если она действительно что-то выяснила, тогда они — я имею в виду капитана Икс и других людей из той же шайки, ведь были же у него наверняка подручные, — так вот, когда они обнаружили, что она что-то выяснила…

— Опять ты сбиваешь меня с толку, — сказала Таппенс. — Когда ты говоришь вот таким образом, я вообще перестаю что-либо понимать.

— Так вот, когда они обнаружили, что ей известно об их закулисной деятельности, им ничего не оставалось, кроме как…

— Заставить ее замолчать, — закончила за него Таппенс.

— Это звучит совсем как у Филипса Опенгейма, — сказал Томми. — А он писал гораздо раньше четырнадцатого года.

— Ну, как бы там ни было, им пришлась заставить Мери Джордан замолчать, прежде чем она успеет сообщить о том, что она узнала.

— Вполне возможно, что ей к тому же удалось завладеть какими-нибудь важными документами или письмами.

— Да, понимаю, что ты имеешь в виду. Мы должны искать не там, где искали раньше, а среди других людей. Если она была лишь одной из тех, кто должен был умереть от ядовитых трав и корений, ошибочно попавших в кухню из огорода, тогда я никак не могу понять, почему Александр пишет «один из нас». Ясно, что это не мог быть один из членов его семьи.

— Совсем не обязательно, чтобы отравителем был кто-то из домочадцев, — сказал Томми. — Любой человек мог набрать ядовитых листьев, похожих на те, что идут в пищу, связать их в пучок и подбросить на кухню. И совсем не обязательно они должны были оказаться смертельными. Вполне достаточно было того, чтобы все почувствовали себя неважно, вызвали врача, и врач, взяв на анализ пищу, обнаружил бы в ней присутствие ядовитого растения, которое по ошибке попало на кухню, а потом в пищу. Никто не подумал бы, что это было сделано нарочно.

— Но тогда умерли бы все, кто находился за столом, — возразила Таппенс. — Или по крайней мере заболели бы.

— Совсем не обязательно, — сказал Томми. — Предположим, они хотели отравить определенного человека, в данном случае Мери Джордан. Так вот, они дали бы ей смертельную дозу перед обедом, скажем с коктейлем, или же после обеда вместе с кофе, добавив туда чистый дигиталин или аконит — словом, то, что содержится в наперстянке.

— Аконит содержится совсем в другом растении, оно так и называется — аконит, или борец, — уточнила Таппенс.

— Не надо демонстрировать свою эрудицию, — сказал Томми. — Важно то, что все получают слабую дозу яда, все чувствуют себя плохо, но умирает только один человек. Разве не понятно, что если однажды все заболевают после обеда или ужина, то тут же выясняется причина и обнаруживается отравление — такие вещи случаются сплошь и рядом? Всем известны случаи отравления ядовитыми грибами, дети часто отравляются ядовитыми ягодами. Все понимают, что это обыкновенная ошибка, и человек совсем не обязательно умирает. А если умирает кто-то один из всей компании, то всегда можно сказать, что у этого человека аллергия на определенный продукт, поэтому именно он умер, тогда как остальные живы. Ты понимаешь, все с готовностью отнесут случившееся на счет банальной ошибки и не станут дознаваться до истинной причины случившегося.

— Возможно, она, как и все другие, почувствовала себя неважно, а потом, позже, ей дали настоящую дозу, добавив яд в утренний чай или кофе, — предположила Таппенс.

— Я уверен, что у тебя на этот счет найдется масса разных предположений.

— Да, именно на этот счет, — согласилась Таппенс. — А как же все остальное? Кто, зачем и почему? Кто это «один из нас»? Говоря «один из нас», мы имеем в виду: у кого была возможность это сделать? Человек, который жил в доме, возможно, чей-нибудь друг? Кто-нибудь привез, например, письмо, скорее всего подложное, в котором говорилось: «Окажите любезность моей приятельнице миссис имярек такой-то, которая живет в ваших краях. Ей так хочется увидеть ваш прелестный садик» — или что-нибудь в таком же духе. Ничего не может быть проще.

— Согласен.

— В таком случае, — сказала Таппенс, — в доме, возможно, до сих пор хранится что-то, и этим объясняется то, что случилось со мной сегодня, да и вчера тоже.

— А что случилось вчера, Таппенс?

— Когда я катилась с холма на этой дурацкой тележке, у нее отвалилось колесо, и я полетела вверх тормашками прямо в колючий куст. Я чуть не… все действительно могло плохо кончиться. Этот глупый старик Айзек должен был как следует позаботиться о том, чтобы все было в порядке. Он заверил меня, что действительно осмотрел тележку и что она была в порядке.

— На деле оказалось не так.

— Конечно. Потом он говорил, что кто-то, наверное, трогал эту тележку и что-то сделал с колесами, потому они и соскочили.

— Таппенс, — сказал Томми, — ты понимаешь, что уже не первый раз с нами здесь что-то случается? Помнишь, как что-то свалилось мне на голову в библиотеке?

— Ты хочешь сказать, что от нас хотят избавиться? Но это означает…

— Это означает, — сказал Томми, — что что-то есть, причем это что-то находится здесь, в нашем доме.

Томми и Таппенс озадаченно посмотрели друг на друга. Тут было о чем подумать. Таппенс три раза порывалась заговорить, но каждый раз удерживалась, продолжая думать. Первым заговорил Томми:

— Как он реагировал на случившееся? Что сказал по поводу «Верной любви»? Я имею в виду Айзека.

— Он сказал, что этого следовало ожидать, что тележка старая, что там все сгнило и проржавело.

— Но ведь он также сказал, что, наверное, кто-то трогал эту тележку?

— Да, — подтвердила Таппенс. — Он совершенно определенно это утверждал. «Да, — говорил он, — эти ребятишки до нее добрались. Экие пострелята. Им нравилось снимать и надевать колеса». Я, правда, никого там не видела. Но они, конечно, постарались бы сделать это незаметно, так, чтобы я их не поймала. Дожидались, верно, когда я уйду из дому… Я спросила, не думает ли он, что это просто… ну, просто шалости.

— Что же он на это ответил? — поинтересовался Томми.

— Он даже не знал, что сказать.

— Мне кажется, это вполне могла быть обыкновенная шалость, — сказал Томми. — Люди иногда склонны пошутить.

— Ты хочешь сказать, что кто-то предполагал, что я буду продолжать кататься, как дурочка, на этой тележке, а потом колесо соскочит и она разлетится? Но это же глупо, Томми.

— Звучит действительно глупо, — согласился Томми, — но глупости иногда оборачиваются серьезными делами. Все зависит от того, где и почему они случаются.

— Не могу себе представить это «почему».

— Можно попробовать догадаться — представить себе наиболее вероятное объяснение, — сказал Томми.

— И что ты считаешь наиболее вероятным?

— Можно предположить, что нас хотят отсюда выжить, хотят, чтобы мы уехали из этого дома.

— Но почему же? Ведь если кому-то хочется заполучить этот дом, можно было бы просто предложить нам продать его.

— Да, конечно, это вполне можно было сделать.

— Вот я и не понимаю… Ведь, насколько мне известно, никто не собирался покупать этот дом. Считалось, что он продается достаточно дешево, но только потому, что он такой старомодный, и еще потому, что в него необходимо было вложить достаточно много денег.

— Не могу поверить, что кому-то понадобилось от нас избавиться. Разве что им не понравилось, что ты задаешь слишком много вопросов, что-то разнюхиваешь, что-то выписываешь из книг.

— Ты хочешь сказать, что я расшевелила нечто, что, по мнению некоторых людей, шевелить отнюдь не следует?

— Что-то в этом духе, — подтвердил Томми. — Я хочу сказать, если бы нам вдруг разонравилось жить здесь и мы съехали бы отсюда, выставив дом на продажу, это их вполне устроило бы. Я не думаю, что они…

— Кого ты имеешь в виду, говоря «они»?

— Понятия не имею, — признался Томми. — Кто такие «они», попытаемся выяснить позже. А пока это просто они, и только. Есть мы, и есть они. Мы должны разделять эти два понятия.

— А Айзек?

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Сама не знаю. Просто подумала, не замешан ли он в этих делах.

— Он очень старый человек, давно здесь живет и многое знает. Как ты думаешь, если бы ему сунули пятерку, согласился бы он сделать с тележкой то, что было сделано?

— Вряд ли, — возразила Таппенс. — У него не хватило бы мозгов.

— Мозги для этого не требуются, — продолжал Томми. — Много ли нужно мозгов для того, чтобы взять пятифунтовую бумажку и отвинтить пару винтиков или сломать какую-нибудь деревяшку, так чтобы в следующий раз, когда тебе вздумается поиграть с тележкой, ты полетела бы с горы вверх тормашками?

— Мне кажется, ты выдумываешь, все это глупости, — сказала Таппенс.

— Ну что же, ты тоже кое-что выдумала, не умнее, чем это.

— Но все, что я выдумывала, сходилось, — сказала Таппенс. — Все сходилось с тем, что мы впоследствии узнавали.

— Да, но результаты моих расспросов или расследований, если тебе угодно их так называть, показывают, что все, что мы узнали, оказалось не совсем верным.

— Ты подтверждаешь то, что я только что сказала, а именно: твои данные полностью опровергают наши домыслы. Я хочу сказать: мы теперь знаем, что Мери Джордан не была вражеским агентом, совсем наоборот, она была агентом британским и находилась здесь со специальным заданием. Вполне возможно, что она свое задание выполнила.

— В таком случае, — сказал Томми, — исходя из полученной мною информации, следует предположить, что ее задача заключалась в том, чтобы добыть определенные сведения.

— Скорее всего, собрать сведения о капитане Икс, — сказала Таппенс. — Ты должен узнать его имя, как-то скучно называть его все время капитаном Икс.

— Ладно, — проворчал Томми. — Но ты же знаешь, как это трудно.

— И она эти сведения собрала и отправила соответствующее донесение. А оно, возможно, попало не по назначению, — сказала Таппенс.

— Какое еще донесение? — удивился Томми.

— Ну, сообщение, которое ей предстояло передать через связного.

— Ну а дальше?

— Как ты думаешь, мог это быть ее отец, или дед, или другой какой-нибудь родственник?

— Мне кажется, не мог, — сказал Томми. — Подобные вещи так не делаются. И вообще, вполне возможно, что она просто взяла себе псевдоним Джордан или так решило ее начальство, потому что фамилия эта вполне заурядная и вполне подходящая, если она должна была считаться наполовину немкой. Возможно также, что ее перебросили сюда с другого задания, не связанного с немцами.

— Не связанного с немцами, — повторила Таппенс, — и не здесь, а за границей. Итак, в каком качестве она здесь появилась? О боже, нам предстоит начать с выяснения, в качестве кого… Как бы то ни было, она явилась сюда и что-то обнаружила и либо передала это кому следует, либо нет. Я хочу сказать, она, возможно, даже ничего не писала, а просто поехала в Лондон и передала то, что нужно, на словах. Встретилась, к примеру, с кем следует в Риджент-парке.

— Обычно, — сказал Томми, — это делается так. Ты связываешься с человеком из того посольства, с которым имеешь дело, и встречаешься с ним именно в Риджент-парке, и…

— Или оставляешь соответствующую информацию в дупле определенного дерева. Кажется невероятным, да? Больше похоже на влюбленных, которые оставляют в дупле письма друг для друга.

— Если им приходится прибегать к этому способу, то передаваемая информация зашифровывается в форме любовных писем.

— Отличная идея! — воскликнула Таппенс. — Только мне кажется, что они… Господи, ведь все это было так давно! Как трудно сдвинуться с места! Чем больше узнаешь, тем труднее понять, что к чему. Но ведь мы не собираемся на этом останавливаться, верно, Томми?

— Ни минуты не сомневаюсь, что ты-то уж точно не остановишься, — со вздохом проговорил Томми.

— А тебе хотелось бы все это бросить?

— Пожалуй, да. Насколько я понимаю, это дело…

— Ну, знаешь, — перебила его Таппенс, — не могу себе представить, что ты можешь бросить свежий след. Это невозможно. А мне и подавно было бы трудно это сделать. Я хочу сказать, что все равно буду об этом думать и волноваться. Вполне могу даже лишиться аппетита.

— Дело вот в чем, — сказал Томми. — Мы как будто бы знаем, с чего все началось. Шпионаж. Шпионаж с нашей стороны. Определенные цели. Возможно, в какой-то степени цель эта была достигнута. Но мы не знаем второго действующего лица. Со стороны противника. Я хочу сказать, что здесь непременно должен был действовать некто, и этот некто был человеком из органов безопасности. Предатель, который маскировался под преданного слугу своей страны.

— Да, — сказала Таппенс. — Вполне с этим согласна. Это весьма вероятно.

— И Мери Джордан должна была установить связь с этим человеком.

— Установить связь с капитаном Икс?

— Мне кажется, да. Или же с друзьями капитана Икс и выяснить, что на самом деле происходит. Для того чтобы это сделать, ей, по-видимому, необходимо было приехать сюда.

— И ты считаешь, что Паркинсоны — нам, похоже, никак не обойтись без Паркинсонов, если мы вообще хотим что-то выяснить, — причастны к этому делу? Что Паркинсоны работали на противника?

— Да нет, это маловероятно, — сказал Томми.

— Тогда я вообще не понимаю, что к чему.

— Мне кажется, что большую роль во всем этом деле играет дом, — сказал Томми.

— Дом? Но ведь здесь после них жили другие люди, разве не так?

— Ну конечно, жили. Но я не думаю, что эти люди были похожи… были похожи на тебя, Таппенс.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, они не интересовались старыми книгами, не делали выписок, в книгах не обнаруживались интересные вещи. Они ничем не напоминали мангустов. Они просто селились в доме и жили в нем, а в верхних комнатах с книгами жили, скорее всего, слуги, туда хозяева даже не заходили. Вполне возможно, что в доме что-то спрятано. Может быть, это сделала Мери Джордан. Спрятала, чтобы кто-то это взял, а может быть, она сама потом собиралась извлечь из своего тайника спрятанное и передать кому нужно в Лондоне, отправившись туда под каким-нибудь предлогом. К зубному врачу, например. Или навестить старую приятельницу. Ничего нет проще. Она раздобыла какие-то документы или письма и спрятала их в доме. Тебе не кажется, что они до сих пор находятся в доме?

— Нет, я так не думаю. Но нам ведь ничего не известно. Кто-то боится, что мы можем это обнаружить или уже обнаружили, и хочет выжить нас из дома или же заполучить то, что мы, возможно, нашли, — ведь им самим так и не удалось ничего найти, хотя они, несомненно, искали все эти годы, а потом, наверное, решили, что интересующая их вещь спрятана не в доме, а где-то снаружи. О, Томми, ведь так еще интереснее, правда?

— Но ведь это всего лишь наши догадки, — заметил Томми.

— Ах, не будь таким занудой. Буду искать теперь и вокруг дома, а не только внутри…

— Что же ты собираешься делать? Перекопать весь огород?

— Нет. Осмотреть все шкафы, чуланы, словом, все закоулки. Кто знает? О, Томми!

— О, Таппенс! А ведь мы так мечтали о тихой, спокойной старости.

— Никакого покоя пенсионерам! Кстати, это тоже идея.

— Что?

— Поеду-ка я в клуб и поговорю со стариками-пенсионерами. Раньше я как-то об этом не подумала.

— Ради всего святого, Таппенс, будь осторожна, — взмолился Томми. — Мне впору сидеть дома, чтобы присматривать за тобой. Но ведь я должен завтра ехать в Лондон, мне нужно там кое-что разузнать.

— А я буду заниматься расследованием здесь, — заявила Таппенс.

Глава 2 Таппенс ведет расследование

— Надеюсь, я вам не помешала, — сказала Таппенс. — Свалилась как снег на голову. Надо было, конечно, предварительно позвонить, на случай если вас не окажется дома или вы заняты. Но я зашла просто так и могу сразу же уйти, если хотите. Я нисколько не обижусь, уверяю вас.

— Да что вы, мне очень приятно вас видеть, миссис Бересфорд.

Миссис Гриффин слегка подвигалась в кресле, чтобы было удобнее спине, и посмотрела на Таппенс с явным удовольствием:

— Так приятно, знаете ли, когда в наших краях появляются новые люди. Мы уже так привыкли друг к другу, что каждое новое лицо доставляет нам радость. Настоящую радость! Надеюсь, вы с мужем как-нибудь приедете ко мне отобедать. Я не знаю, когда ваш муж возвращается домой. Он ведь почти каждый день ездит в Лондон, не так ли?

— Да, вы правы, — ответила Таппенс. — Это очень любезно с вашей стороны. Надеюсь, вы тоже приедете к нам посмотреть на наш дом, когда мы окончательно приведем его в порядок. Каждый день я говорю себе, что теперь вроде бы все в порядке, но потом оказывается, что еще что-то недоделано.

— В этом смысле все дома похожи один на другой, — заметила миссис Гриффин.

Миссис Гриффин было девяносто четыре года. Эта информация поступила к Таппенс из различных источников, таких, как приходящая прислуга, старик Айзек, девушка Гвенда из почтового отделения и многие другие. Старушка всегда старалась сидеть прямо — так ее меньше мучили ревматические боли, — и эта прямая посадка в сочетании с аккуратным подтянутым видом способствовала тому, что выглядела она значительно моложе. Несмотря на морщинистое лицо и седые волосы, прикрытые кружевным шарфом, завязанным под подбородком, она чем-то напоминала Таппенс ее двоюродных бабушек. Она носила бифокальные очки и слуховой аппарат — впрочем, к его помощи ей приходилось прибегать довольно редко. Держалась она достаточно бодро и, судя по ее виду, могла бы прожить лет до ста, а то и до ста десяти.

— Чем вы все это время занимаетесь? — спросила миссис Гриффин. — Насколько я знаю, электрики уже сделали все, что нужно, и больше вам не докучают. Мне об этом сказала Дороти, то есть миссис Роджерс. Раньше она жила у меня в прислугах, а теперь только приходит убираться два раза в неделю.

— Да, слава богу, кончили, — сказала Таппенс. — Я постоянно попадала ногой в отверстия, которые они устраивали. В сущности, я зашла вот зачем, — продолжала она. — Это, наверное, глупо, но просто стало интересно. Вам, наверное, тоже покажется, что это страшно глупо. Дело в том, что я приводила в порядок книжные полки. Мы купили у прежних владельцев дома вместе с некоторым другим домашним скарбом старые книги. В основном это детские книжки, очень старые, но среди них я нашла такие, которыми зачитывалась в детстве.

— Ах да, — сказала миссис Гриффин, — я вполне вас понимаю, понимаю, какое это удовольствие — снова подержать в руках любимые книжки, иметь возможность их перечитать. «Пленник Зенды», например. Кажется, «Пленника Зенды» читала мне моя бабушка. А потом я и сама ее перечитывала. Замечательная книжка. Такая романтичная. Это первый роман, который детям разрешали читать. Вообще-то романы детям в те времена читать не давали, их чтение не поощрялось. Моя мать и бабушка не разрешали мне читать романы по утрам. Раньше их почему-то называли «историями». По утрам можно было читать только исторические книги и вообще что-нибудь серьезное, а «истории» — это для удовольствия, и потому их разрешалось читать только вечером.

— Да, я знаю, — сказала Таппенс. — Словом, я нашла множество книг и с удовольствием их читаю. Например, книги миссис Молсуорт.

— «Комната с гобеленами»! — воскликнула миссис Гриффин с энтузиазмом.

— Ну да, «Комната с гобеленами» — моя любимая книжка.

— Ну а мне больше нравилась «Ферма на четырех ветрах», — сказала миссис Гриффин.

— Да, эта книжка тоже там есть. И еще много других. Самые разные авторы. Но когда я дошла до нижней полки, то обнаружила под ней довольно глубокий пролом в полу — видимо, пробитый чем-то тяжелым при перестановке мебели, — а в нем уйму разных вещей. В основном старые потрепанные книги, но среди них — вот это.

Таппенс достала пакет, завернутый в коричневую бумагу.

— Это книга записи дней рождения, — сказала она. — Старинная книга памятных дат. Там я нашла и ваше имя. Ведь ваша девичья фамилия была Моррисон. Уинифрид Моррисон, верно?

— О господи! Совершенно верно.

— И она значится в этой книге. Вот я и подумала, что вам, возможно, будет интересно, и принесла, чтобы вы сами посмотрели. Может быть, вы там найдете имена ваших старых друзей, а может, и другие, которые будет приятно вспомнить.

— Ах, как это мило с вашей стороны, моя дорогая. Я с большим удовольствием посмотрю. Знаете, в старости так приятно вспомнить что-то из прошлого! Вы очень, очень любезны.

— Она такая старая и потрепанная, и чернила местами выцвели, — сказала Таппенс, протягивая книгу миссис Гриффин.

— Ну-ка, ну-ка, — говорила миссис Гриффин, — и верно. Вы знаете, в свое время у каждого была своя книга дней рождения, но потом этот обычай отжил. Мое поколение было, вероятно, последним в этом смысле. А вот нам это очень нравилось. У каждой из моих школьных подруг была такая книга. Ты записывала свое имя в их книги, а они — в твою.

Она взяла у Таппенс книгу, открыла ее и стала читать, водя пальцем по страницам.

— Боже мой, боже мой, — бормотала она. — Как оживает прошлое! Да, конечно. Вот Элен Джилберт, а вот и Дейзи Шерфилд, да, прекрасно ее помню. У нее еще была во рту такая штучка, которую вставляют, чтобы выпрямить кривые зубы. Кажется, она называется скобка. И она постоянно ее вынимала. Говорила, что терпеть ее не может. А вот Эдди Кроун и Маргарет Диксон. Да, да. Какой у них у всех прекрасный почерк. Теперь девушки так не пишут. А уж запись моего племянника! Ничего не могу в ней разобрать. Словно написано не буквами, а какими-то иероглифами. Приходится просто догадываться, что означает то или иное слово. Молли Шорт. Да, она немного заикалась. Как все это живо вспоминается.

— Думаю, сейчас уже немного осталось, я хочу сказать… — Таппенс замолкла, боясь допустить какую-нибудь бестактность.

— Вы, наверное, думаете, что никого из этих девушек уже нет на свете. Ну что же, вы правы. Большинство из них действительно умерли, однако не все. У меня сохранилось еще немало знакомых со времен моей молодости. Правда, живут они не здесь, потому что многие девушки, с которыми я дружила, вышли замуж и покинули эти места. Кто-то уехал за границу следом за мужем-военным, другие просто переселились в другие города. Две мои самые старинные подруги живут в Нортумберленде. Да, все это очень интересно.

— А Паркинсоны? — спросила Таппенс. — Помните ли вы кого-нибудь из них? В этой книге не значится никого с такой фамилией.

— О нет, они жили гораздо раньше. А вы хотите что-нибудь узнать о Паркинсонах?

— Да, вы правы. Из чистого любопытства. Просто, разбирая старые бумаги, я наткнулась на имя мальчика, Александра Паркинсона, а потом, бродя однажды по кладбищу, увидела его могилу. Оказывается, он умер в отроческом возрасте. Вот мне и захотелось узнать о нем побольше.

— Да, он очень рано умер, — подтвердила миссис Гриффин. — Все тогда думали, как это грустно, когда умирает такое юное существо. Это был очень одаренный мальчик, и ему прочили блестящее будущее. Он ведь и не болел, просто отравился, съел что-то неподобающее во время пикника. Так мне рассказывала миссис Хендерсон. Она много чего помнит об этих Паркинсонах.

— Миссис Хендерсон? — живо переспросила Таппенс.

— Вы ее, наверное, не знаете. Она живет в доме для престарелых. Он называется «Медоусайд». Это недалеко отсюда, милях в двенадцати-пятнадцати. Поезжайте туда и поговорите с ней. Она многое может вам рассказать о доме, в котором вы теперь живете. В ту пору он назывался «Ласточкино гнездо». Теперь-то вроде называется как-то по-иному, верно?

— «Лавры».

— Миссис Хендерсон старше меня, хотя она была самой младшей в огромной семье. Одно время она служила гувернанткой. А позже стала чем-то вроде компаньонки или сиделки для миссис Беддингфилд, которой тогда принадлежало «Ласточкино гнездо», или по-теперешнему «Лавры». Она очень любит поговорить о старых временах. Вам следует непременно поехать и повидаться с ней.

— Но, может, ей будет неприятно…

— О, моя дорогая, напротив, ей будет очень приятно. Непременно поезжайте. Так и скажите, что это я вам посоветовала. Она меня прекрасно помнит, и меня, и мою сестру Розмари, и я иногда навещаю ее, только вот в последние годы не ездила, потому что мне трудно передвигаться. А еще повидайте миссис Хенли, она живет… как же это теперь называется?.. кажется, «Эпл-Три-Лодж». Это тоже заведение для стариков. Уровень несколько иной, но условия вполне приличные, а уж сплетен там! Я уверена, они очень обрадуются вашему визиту. Им ведь ужасно скучно, так что всякое новое лицо доставляет им огромное удовольствие.

Глава 3 Томми и Таппенс обмениваются информацией

— У тебя усталый вид, — сказал Томми, когда супруги Бересфорд, закончив обедать, направились в гостиную, где Таппенс тяжело опустилась в кресло. Она несколько раз глубоко вздохнула, а потом зевнула.

— Усталый вид? У меня просто нет сил.

— Чем же ты занималась? Надеюсь, не трудилась в саду.

— Если я и переутомилась, то не от физической работы, — холодно сказала Таппенс. — Я делала то же самое, что и ты. Занималась расследованием.

— Весьма утомительное занятие, вполне с тобой согласен. Где же именно? Позавчера, когда ты была у миссис Гриффин, тебе, по-видимому, удалось узнать не особенно много интересного, разве не так?

— А мне кажется, что я узнала достаточно. Правда, от первого визита толку было мало. Но, во всяком случае, кое-что я раздобыла.

Открыв сумочку, она принялась рыться в ней, пытаясь отыскать свою объемистую записную книжку. Наконец ей это удалось.

— Каждый раз, узнав что-нибудь интересное, я беру себе на заметку. Здесь, например, у меня имеется меню китайского обеда.

— Ну и что из этого воспоследовало?

— В результате я узнала множество гастрономических тонкостей. Например… Я беседовала с двумя стариками, чьих имен не запомнила…

— Вот имена и фамилии надо непременно запоминать.

— Да, но меня интересуют не имена людей, с которыми я беседую, а то, что они мне рассказывают. А они пришли в невероятное возбуждение, рассказывая об одном званом обеде, на котором они присутствовали, и великолепном блюде, которое там подавали. По-видимому, им тогда впервые довелось отведать салат из крабов. Им приходилось слышать, что в самых богатых и фешенебельных домах после мясного блюда подается именно такой салат, однако пробовать его никогда прежде не доводилось.

— Ну, в такой информации мало полезного, — заметил Томми.

— Ты ошибаешься, кое-что полезное есть, потому что они навсегда запомнили этот день. Я спросила, почему они его запомнили. Оказывается, потому, что в этот день проводилась перепись.

— Что? Какая перепись?

— Ну, ты же знаешь, время от времени проводится перепись населения. У нас она проходила в прошлом году… нет, кажется, в позапрошлом. Это когда все граждане отвечают на многочисленные вопросы и все сообщаемые сведения фиксируются в соответствующих бланках. Если у вас в доме кто-то гостит или останется в этот день ночевать, ему или ей также предстоит пройти через процедуру переписи вместе с вами. Короче говоря, во время званого обеда в дом явились переписчики, и всем гостям, а их было множество, пришлось отвечать на вопросы. По мнению моих собеседников, это была дурацкая процедура и абсолютно неприличная, потому что присутствующим на обеде пришлось отвечать на множество неудобных вопросов. Например: есть ли у вас дети, а если есть, то состоите ли вы в браке, или, допустим, вы обязаны сообщить, что дети у вас есть, хотя в браке вы не состоите. И тому подобные вопросы. Все гости были ужасно расстроены и чувствовали себя неловко. Мои собеседники тоже были огорчены. Но огорчены они были не процедурой переписи, а тем, что в тот вечер случилось.

— Перепись может оказаться весьма полезной, если тебе известна точная ее дата, — заметил Томми.

— Ты хочешь сказать, что можно это проверить?

— Ну конечно. Если речь идет о каком-то конкретном человеке, это совсем нетрудно сделать.

— Они вспомнили, что в тот вечер шел разговор о Мери Джордан. Все говорили о том, как она им раньше нравилась, какой славной девушкой она казалась. Они никогда в жизни не поверили бы… ну, ты же знаешь, что говорится в таких случаях. А потом еще: «Она же наполовину немка, нужно было хорошенько подумать, прежде чем ее нанимать».

Таппенс поставила перед собой чашку кофе и поуютнее устроилась в кресле.

— Что-нибудь важное? — спросил Томми.

— Ничего особенного, — ответила Таппенс. — Впрочем, возможно, что-то и есть. Во всяком случае, им это было известно. Большинство из них слышали эту историю от своих старших родственников или еще от кого-нибудь. Рассказывались всякие случаи о том, как куда-то прятали или где-то находили какие-то вещи. В частности, о чьем-то завещании, спрятанном в китайской вазе. Что-то говорилось об Оксфорде и Кембридже, хотя не понимаю, как можно что-то спрятать в Оксфорде или Кембридже. Весьма маловероятно.

— А может, у кого-то был племянник-студент, — предположил Томми, — который и увез нечто важное в Оксфорд или Кембридж.

— Возможно, конечно, однако маловероятно.

— А о самой Мери Джордан что-нибудь говорилось?

— Только на уровне слухов — о том, что она была немецкой шпионкой. Никто не знал ничего определенного, только слышали — от тетушки, бабушки, мамашиной кузины, от приятеля дядюшки Джона, который служил во флоте и наверняка все знал об этом деле.

— А о том, как она умерла, говорили?

— Причиной ее смерти считали наперстянку, которую по ошибке приняли за шпинат. Все отравились, но остались в живых, а она умерла.

— Интересно. Та же самая история, только другой антураж.

— Слишком много высказывалось разных соображений, — продолжала Таппенс. — Одна из женщин, — кажется, ее зовут Бесси — сказала: «Я об этом слышала только от моей бабушки, она иногда об этом рассказывала, но все это случилось задолго до нее, и я уверена, что она что-нибудь да напутала». Понимаешь, Томми, когда все говорят одновременно, то невозможно ничего понять, все путается. Много говорилось о шпионах, об отравлениях во время пикника и так далее. Я не могла выяснить точную дату происшедшего — кто же может точно назвать дату, если он услышал эту историю от своей бабушки. Если она говорит: «В то время мне было шестнадцать лет, и я была просто потрясена», ты не имеешь ни малейшего понятия о том, сколько ей лет сейчас. Возможно, она скажет, что ей девяносто — старушки после восьмидесяти любят прибавлять себе лишние годы, — а вот когда ей семьдесят, она непременно скажет, что ей пятьдесят два.

— Мери Джордан, — задумчиво проговорил Томми, цитируя Александра Паркинсона, — умерла не своей смертью. Он что-то подозревал. Хотелось бы знать, не сообщал ли он о своих подозрениях полиции.

— Ты имеешь в виду Александра?

— Да. Вполне возможно, что он слишком много болтал и потому умер сам. От него ведь очень многое зависело, верно?

— Мы знаем точную дату его смерти, потому что она указана на могильной плите. Что же касается Мери Джордан, то мы до сих пор не знаем, когда она умерла и почему.

— Но в конце концов узнаем, — сказал Томми. — Если составить списки разных имен, с указанием дат и прочих сведений, то просто удивишься. Удивишься, сколько можно узнать, сопоставляя различные данные и случайные реплики.

— У тебя так много полезных знакомых, — с завистью заметила Таппенс.

— У тебя тоже.

— Да нет, не так уж много.

— Как же не много? Они у тебя действуют, — сказал Томми. — Ты отправляешься в гости к старушке, взяв с собой книгу дней рождения. Потом я узнаю, что ты виделась с кучей стариков и старушек в доме для престарелых — или как он там называется — и узнала все, что случалось во времена их бабушек — родных и двоюродных, какого-нибудь крестного, дядюшки Джона, а может быть, и старого адмирала, который рассказывал истории о шпионаже. Дай только зацепиться за какую-нибудь дату, что-то узнать и уточнить, и — как знать? — что-нибудь может получиться.

— Хотелось бы выяснить, кто были эти студенты, которые что-то там спрятали в Оксфорде или Кембридже.

— На шпионаж это не похоже, — заметил Томми.

— Нет, не похоже, — согласилась Таппенс.

— А что, если обратиться к докторам и старым священникам, попробовать их расспросить? — предложил Томми. — Впрочем, не думаю, что это способно нас куда-нибудь привести. Слишком все это далеко, а нам почти ничего не известно. Мы не знаем… Кстати, Таппенс, больше с тобой ничего подозрительного не случалось? Были еще попытки?

— Ты хочешь спросить, не покушался ли кто-нибудь на мою жизнь за последние два дня? Нет, никто не покушался. На пикники меня не приглашали, тормоза у машины в полном порядке, в кладовке, правда, имеется средство для борьбы с сорняками, но банка даже еще не откупорена.

— Айзек держит ее под рукой, с тем чтобы угостить тебя, когда тебе захочется съесть бутерброд.

— Бедненький Айзек, — сказала Таппенс. — Не нужно так плохо говорить о нем. Он становится моим лучшим другом. Кстати, интересно… это мне напоминает…

— О чем напоминает?

— Не могу вспомнить. Когда ты говорил про Айзека, мне вспомнилось…

— О господи, — вздохнул Томми.

— Про одну старушку говорили, — сказала Таппенс, — что она каждый вечер перед сном все свои драгоценности складывала в перчатку. Кольца, серьги и все прочее. А про другую говорили, что она пользовалась миссионерской копилкой. Знаешь, есть такие фарфоровые штуки со специальной этикеткой «Для падших и заблудших». Однако деньги, разумеется, предназначались отнюдь не для падших и заблудших. Она опускала туда пятифунтовые бумажки, копила их на черный день, а когда копилка наполнялась, покупала себе другую, а старую разбивала.

— А пять фунтов наверняка тратила, — заметил Томми.

— Вполне возможно, что так оно и было. Моя кузина Эмлин, бывало, говорила: «Никто не станет красть у падших и заблудших, а также у миссионеров. Если кто разобьет такую копилку, кто-нибудь непременно это заметит».

— Не попадались ли тебе старые проповеди среди книг, когда ты их разбирала?

— Нет. А что?

— Я просто подумал, что это самое подходящее место, для того чтобы что-нибудь спрятать. Какие-нибудь особенно скучные неудобочитаемые опусы, у которых вырвана вся середина.

— Ничего подобного там не было. Я бы непременно заметила.

— И что, стала бы читать?

— Ну конечно нет.

— В том-то и дело, — сказал Томми. — Читать не стала бы, просто выбросила бы, и все тут.

— «Венец успеха». Вот эту я запомнила. Там было два экземпляра. Ну что же, будем надеяться, что наши усилия увенчаются успехом.

— Что-то не верится. «Кто убил Мери Джордан?» Вот какую книгу нам с тобой придется когда-нибудь написать.

— Если мы это узнаем, — мрачно изрекла Таппенс.

Глава 4 Какие возможности таит в себе хирургическая операция

— Что ты делаешь сегодня вечером, Таппенс? Будешь помогать мне составлять эти списки имен, дат и прочих вещей?

— Пожалуй, нет, — отозвалась Таппенс. — Мы же все это уже делали. Ужасно скучно и утомительно записывать все на бумаге. К тому же я иногда ошибаюсь, верно?

— Ну, в этом тебе не откажешь. Ты действительно наделала ошибок.

— Мне хотелось бы, чтобы и ты иногда делал ошибки. Твоя аккуратность иногда действует мне на нервы.

— Так что же ты собираешься делать?

— Пожалуй, немножко подремала бы. Впрочем, нет, я не собираюсь расслабляться, — заявила Таппенс. — Пойду-ка я лучше вспорю брюхо Матильде.

— Прошу прощения?

— Я сказала, что пойду и вспорю брюхо Матильде.

— Что с тобой происходит, Таппенс? В тебе появилась какая-то жестокость.

— Я говорю о Матильде. Она находится в КК.

— О чем ты говоришь? Что значит — она находится в КК?

— Это то место, куда складывали всякий хлам. Матильда — это лошадь-качалка, та самая, у которой дырка в животе.

— Ах вот что. И ты… ты собираешься исследовать ее внутренности?

— Именно это я намерена сделать. Не хочешь пойти со мной и помочь?

— По совести говоря, нет.

— Томми, будь так добр, пойдем, пожалуйста, со мной и помоги мне, — взмолилась Таппенс.

— Если так, — вздохнул Томми, — то я вынужден согласиться. По крайней мере, не так скучно, как составлять списки. А где Айзек? Он где-нибудь поблизости?

— Нет. По-моему, у него сегодня выходной. И вообще, лучше обойтись без него. Мне кажется, он уже рассказал все, что мне требовалось.

— Он ведь много чего знает, — задумчиво произнес Томми. — Я это обнаружил вчера, когда с ним разговаривал. Он мне рассказал массу интересного, причем о таких вещах, которых сам он знать не мог.

— Но ведь ему уже почти восемьдесят, — сказала Таппенс. — Я в этом вполне уверена.

— Да, я знаю, но он рассказывал о том, что происходило еще раньше, до него.

— Люди постоянно слышат о том, что произошло тогда-то и тогда-то, — возразила Таппенс. — И никогда не знаешь, правда или нет то, что они слышали. Как бы то ни было, пойдем и распотрошим Матильду. Только нужно предварительно переодеться, потому что в этом КК ужасно грязно и полно паутины, к тому же нам придется копаться во внутренностях.

— Хорошо бы найти Айзека. Он бы помог положить Матильду на спину, и тогда было бы легче подступиться к ее животу.

— Ты говоришь так, словно в прежней жизни был хирургом.

— А что, вполне возможно.

— Но мы не собираемся удалять посторонние предметы из желудка несчастной Матильды, если это будет угрожать ее жизни — она и так в ней едва теплится. Напротив, мы ее покрасим, и, когда в следующий раз приедут Деборины детишки, они смогут на ней покататься.

— У наших внуков и без того уйма всевозможных игрушек.

— Это не имеет значения, — сказала Таппенс. — Детям совсем не обязательно, чтобы игрушка была дорогой. Они охотно играют с обрывком бечевки, с какой-нибудь облезлой тряпичной куклой или с куском старого ковра: свернут его в трубочку, приделают пару пуговиц вместо глаз — и вот у них уже мишка, да еще самый любимый. У детей свои собственные представления о ценности игрушек.

— Ну ладно, пошли, — сказал Томми. — Вперед, к Матильде. Отправляемся в операционную.

Опрокинуть Матильду, то есть привести ее в положение, необходимое для произведения операции, оказалось нелегким делом. Она была довольно-таки тяжелая. Помимо этого, она была крепко сколочена — в ней было достаточно гвоздей, которые порой больно ранили руки. Таппенс вытирала с рук кровь, а Томми крепко выругался, зацепившись за гвоздь пуловером, который тут же безнадежно разорвался.

— Черт бы побрал эту проклятую конягу!

— Ее давно нужно было бросить в огонь, — вторила ему Таппенс.

В этот самый момент неожиданно появился старик Айзек.

— Что это вы здесь делаете? — с удивлением спросил он. — Да еще оба вместе. Что вам понадобилось от этой старой клячи? Может, вам помочь? Вы хотите ее вытащить наружу?

— Не обязательно, — сказала Таппенс. — Мы хотим ее перевернуть, чтобы вспороть брюхо и извлечь то, что хранится у нее внутри.

— Вы хотите сказать, что собираетесь вытащить что-то у нее из нутра? Как это пришло вам в голову?

— Именно это мы и собираемся сделать, — подтвердила Таппенс.

— Думаете что-нибудь там найти?

— Ничего, кроме мусора, — сказал Томми. — Однако было бы приятно удалить эту грязь и освободить место для чего-нибудь другого. Может, нам самим захочется держать там какие-нибудь игры — крокет, например.

— Здесь была крокетная площадка. Только очень давно это было. Во времена миссис Фолкнер. Да. Там, где сейчас клумба с розами. Только она была не очень большая.

— Когда же это было? — спросил Томми.

— Что, крокетная площадка? Ну, это еще до меня. Люди любят вспоминать разные истории о том, что случалось в старые времена. Судачили о каких-то спрятанных вещах, о том, кому понадобилось их прятать и зачем. Много было всяких разговоров, да только и вранья порядочно. Впрочем, может быть, кое-что было и правдой.

— Вы очень умный человек, Айзек, — сказала Таппенс. — И все, похоже, знаете. Но откуда вам известно о крокетной площадке?

— Да ведь я видел ящик с шарами и молотками, он давно уже там лежит, бог весть сколько. Не знаю уж, осталось что от него или нет.

Таппенс оставила Матильду и направилась в угол, где стоял длинный деревянный ящик. С трудом приподняв крышку, покоробившуюся от времени, она обнаружила там пару шаров, которые были когда-то красного и голубого цвета, и один-единственный молоток, погнутый и покореженный. Больше там ничего не было — только паутина.

— Да-да, это было, верно, во времена миссис Фолкнер, думаю, именно тогда. Говорят, что она даже участвовала в соревнованиях, — сказал Айзек.

— В Уимблдоне? — недоверчиво спросила Таппенс.

— Да нет, не то чтобы в Уимблдоне, этого я не думаю. Местные бывали соревнования, здесь же, в этих краях. Я видел фотографии в лавке у фотографа.

— У фотографа?

— Ага. В деревне, его зовут Дарренс. Вы же знаете Дарренса, верно?

— Дарренс? — неуверенно переспросила Таппенс. — Ах да, это тот, который продает фотопленки и тому подобное, да?

— Ну да. Только имейте в виду, это не тот прежний Дарренс, это его внук, я бы даже не удивился, если бы оказалось, что правнук. Он продает в основном открытки — обыкновенные почтовые, рождественские, поздравительные с днем рождения и разные другие. Раньше к нему ходили фотографироваться, у него целые кучи старых фотографий. К нему тут одна приходила недавно. У нее потерялась фотография прабабушки — то ли сгорела, то ли истлела от времени, — так вот она спрашивала, не сохранился ли у него негатив. Только я думаю, не сохранился. Но там у него целая куча разных альбомов.

— Альбомов? — задумчиво повторила Таппенс.

— Я вам еще нужен? — спросил Айзек.

— Помогите нам немного с этой лошадью… как ее там, Джейн, что ли? — сказал Томми.

— Нет, не Джейн, ее зовут Матильда, а может, и не Матильда, кто ее знает. Но почему-то ее всегда называли Матильда. На французский манер, что ли?

— Французский или американский, — задумчиво проговорил Томми. — Матильда. Луиза. Что-нибудь в этом духе.

— Отличное место для того, чтобы прятать разные вещи, — сказала Таппенс, засовывая руку в отверстие в животе Матильды. Она вытащила оттуда красно-желтый резиновый мяч, от которого почти ничего не осталось — одни сплошные дыры. — Это, наверное, дети, — сказала Таппенс. — Они любят прятать разные вещи.

— Верно, им стоит только увидеть какую-нибудь дырку, — сказал Айзек. — Но был здесь один молодой человек, который, как я слышал, имел обыкновение оставлять в разных щелях письма. Использовал их вроде как вместо почты.

— Письма? А кому же они предназначались?

— Какой-то девице, как я думаю. Но это было еще до меня, — добавил он, по своему обыкновению.

— Все почему-то случалось до него, — проговорила Таппенс, после того как Айзек, положив Матильду поудобнее, оставил их под тем предлогом, что ему нужно закрыть рамы.

Томми снял пиджак.

— Просто невероятно, — сказала Таппенс, задыхаясь, после того как вынула грязную руку из разверстой раны в животе Матильды, — почему это людям нравится складывать туда всякий хлам и почему никому не пришло в голову навести там порядок.

— А зачем, собственно, нужно там наводить порядок?

— Верно, зачем? А вот мы наводим, правда?

— Просто потому, что не можем придумать ничего другого. Но и из этого ничего путного не выйдет. Оу!

— Что случилось? — спросила Таппенс.

— Я обо что-то поцарапался.

Он осторожно вытащил руку, потом снова сунул ее чуть правее и продолжал обследовать внутренности Матильды. Наградой ему послужил вязаный шарф.

— Бр-р, какая гадость!

Таппенс слегка оттолкнула Томми, нагнулась над Матильдой и сама стала шарить у нее в животе.

— Осторожнее, гвозди! — предостерег ее Томми.

— Что это такое? — Таппенс извлекла свою находку наружу. Это оказалось колесо от игрушечного автобуса или тележки. — По-моему, мы попусту теряем время, — в сердцах заметила она.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — подтвердил Томми.

— Но все равно нужно довести дело до конца, — сказала Таппенс. — Черт! У меня по руке ползут сразу три паука. Следующим номером появятся червяки, а я их ненавижу.

— Я не думаю, чтобы внутри Матильды оказались черви. Ведь черви водятся в земле. Вряд ли они выбрали бы Матильду в качестве своего постоянного местожительства, как тебе кажется?

— По крайней мере, мне кажется, что там уже пусто, — сказала Таппенс. — Ах нет, а это что такое? Господи, похоже на игольник. До чего странно обнаружить подобную вещь в таком месте. Там еще и иголки есть, только все ржавые.

— Его спрятала какая-нибудь девочка, которая не любила шить, — заметил Томми.

— Да, так, наверное, и было.

— Я что-то нащупал, похоже на книгу, — сказал Томми.

— Это может оказаться полезным. В каком секторе Матильдиных внутренностей?

— То ли около аппендикса, то ли возле печени, — сообщил Томми тоном профессионала. — Где-то справа. Я рассматриваю наши действия как операцию.

— Ладно тебе, хирург. Лучше вытаскивай эту штуку, посмотрим, что там такое.

Появившийся на свет предмет, который лишь с большой натяжкой можно было назвать книгой, оказался весьма древним. Корешок прогнил, и замусоленные страницы рассыпались в руках.

— Похоже, это учебник французского языка, — сказал Томми. — «Pour les enfants. Le petit Precepteur» [173].

— Понятно, — сказала Таппенс. — У меня возникла та же самая мысль. Девочка не желала заниматься французским языком. Вот она и «потеряла» свою книжку, спрятав ее у Матильды в животе. Добрая старая лошадка.

— Если Матильда находилась в нормальном положении, то есть стояла на ногах, то было довольно трудно добираться до отверстия у нее в животе.

— Только не для ребенка, — возразила Таппенс. — У них вполне подходящий для этого рост. Девочке или мальчику достаточно встать на колени и подлезть под живот. Смотри-ка, здесь еще что-то есть, на ощупь что-то скользкое, напоминает кожу какого-нибудь животного.

— Какая гадость! — с отвращением проговорил Томми. — Это, наверное, дохлая крыса, как ты думаешь?

— Да нет, не похоже. Но тем не менее довольно противно. Господи, снова я напоролась на гвоздь. Похоже, на этом самом гвозде оно и висит, я нащупала что-то вроде бечевки. Странно, что она не сгнила.

Таппенс осторожно вытащила свою находку.

— Это записная книжка, — сказала она. — Да, в свое время кожа была великолепная. Просто отличная кожа.

— Посмотрим, что там внутри, если там действительно что-то есть, — предложил Томми.

— Там что-то есть, — сказала Таппенс. — Может, толстая пачка денег, — с надеждой предположила она.

— Не думаю, чтобы это были бумажные деньги. Бумага непременно сгнила бы, разве не так? — сказал Томми.

— Ну, не знаю. Иногда, как ни странно, деньги сохраняются и не гниют. Мне кажется, пятифунтовые банкноты печатали в свое время на очень хорошей бумаге. Она была тонкая и чрезвычайно прочная.

— А вдруг это двадцатифунтовые? Очень пригодились бы в хозяйстве.

— Я считаю, что деньги были положены еще до Айзека, а не то он непременно нашел бы их. Ну ладно. Подумать только! Вполне возможно, что это и двадцатифунтовки. Жаль, что не золотые соверены. Впрочем, соверены всегда хранят в кошельке. У моей двоюродной бабушки Марии был громадный кошелек, полный золотых соверенов. Она, бывало, показывала его нам, детям. Говорила, что бережет их на черный день, на случай, если придут французы. По-моему, она опасалась именно французов. Во всяком случае, она берегла эти деньги на случай каких-то чрезвычайных событий. Прекрасные золотые монетки, толстенькие такие, красивые. Мне они ужасно нравились, и я всегда думала, как было бы замечательно, когда я вырасту, иметь такой кошелек, полный золотых соверенов.

— Кто бы тебе дал такой кошелек?

— Я не думала о том, кто мог бы мне его дать, — сказала Таппенс. — Просто думала, что вдруг, когда я вырасту, у меня будет такой кошелек. Когда по-настоящему вырасту и буду носить мантилью — так, по крайней мере, называли тогда плащ или пальто. Буду ходить в мантилье, и чтобы непременно было меховое боа и шляпка. И у меня будет толстый кошелек, набитый золотыми монетами, и, когда ко мне будет приезжать на каникулы любимый внук, я буду давать ему соверен.

— А как же девочки, твои внучки?

— Они, мне кажется, не получали никаких соверенов, — сказала Таппенс. — Но иногда она присылала мне половину пятифунтового банкнота.

— Половину банкнота? Но это же бессмысленно!

— Вовсе нет. Она разрывала банкнот пополам и посылала мне сначала одну половину, а потом, в следующем письме, вторую. Это делалось с определенной целью: чтобы никто не украл деньги.

— Скажите пожалуйста, какие предосторожности принимались в то время!

— Да уж действительно принимались. Ой, что это там такое?

Она в этот момент обследовала записную книжку.

— Давай-ка выйдем отсюда на минутку, — предложил Томми, — здесь ужасно душно.

Они вышли из КК. Снаружи можно было лучше рассмотреть находку. Это был толстый кожаный бумажник отличного качества. Кожа слегка затвердела от старости, однако ничуть не испортилась.

— Там, внутри Матильды, на него не попадала влага, — заметила Таппенс. — О, Томми, я, кажется, знаю, что там внутри.

— Знаешь? И что же, по-твоему, там такое? Думаю, что не деньги и уж точно не соверены.

— Конечно же, не деньги, — сказала Таппенс. — Мне кажется, это письма. Не знаю, сумеем ли мы их прочитать. Они такие старые, и чернила совершенно выцвели.

Томми очень осторожно раскладывал хрупкие желтые страницы писем, отделяя одну от другой, когда это было возможно. Они были написаны крупными буквами, очень темными синими чернилами.

— «Место встречи меняется, — прочел Томми. — Кен-Гарденс, возле Питера Пэна. 25-го, в среду, в 3.30. Джоанна».

— Мне кажется, — сказала Таппенс, — мы наконец до чего-то докопались.

— Ты хочешь сказать, что какому-то человеку, который собирался в Лондон, предлагалось отправиться туда в определенный день для встречи с кем-то другим, чтобы принести с собой документы или еще что-нибудь в этом роде? Но кто же, по-твоему, мог достать эти вещи из Матильды и кто мог их туда положить?

— Это не мог быть ребенок, — сказала Таппенс. — Это, должно быть, был кто-то, кто жил в доме и, соответственно, мог свободно передвигаться повсюду, не привлекая к себе внимания. Он мог получить то, что нужно, от шпиона, связанного с военным флотом, и переправить это в Лондон.

Таппенс завернула кожаный бумажник в шарф, который обычно носила на шее, и они с Томми вернулись в дом.

— Там есть и другие бумаги, — сказала Таппенс, — но в большинстве своем бумага испорчена, и они могут просто развалиться, когда их тронешь. Ой, что это такое?

На столе в холле лежал довольно толстый пакет. Из столовой вышел Альберт и доложил:

— Его прислали с посыльным, мадам. Лично для вас.

— Интересно, что это такое, — сказала Таппенс, беря в руки пакет.

Они с Томми вместе направились в гостиную. Таппенс развязала бечевку и сняла оберточную бумагу.

— Это похоже на альбом, — сказала она. — Мне кажется… Ах, здесь записка. Это от миссис Гриффин.

«Дорогая миссис Бересфорд, с Вашей стороны было очень любезно принести мне эту книгу для записи рождений. Мне доставило громадное удовольствие перелистывать ее и вспоминать разных людей и старые времена. Все так забывается. Порой помнишь только имя, а фамилию забываешь, а иногда, наоборот, помнишь только фамилию. Я тут недавно наткнулась на этот старый альбом. Он в общем-то и не мой. Мне кажется, он принадлежал моей бабушке, но в нем множество фотографий, и среди них две или три, которые принадлежат Паркинсонам, потому что бабушка была с ними знакома. Я думаю, Вам будет интересно посмотреть этот альбом, поскольку Вы интересуетесь всем, что было связано с Вашим домом и с людьми, которые в нем прежде жили. Пожалуйста, не трудитесь мне его возвращать, для меня лично он не представляет решительно никакой ценности, уверяю Вас. В доме всегда такая масса вещей, которые принадлежали тетушкам и бабушкам. Вчера, например, я заглянула в старый комод и обнаружила там целых шесть книжечек для иголок. Старые, как мир. Им, верно, не менее ста лет. И они принадлежали не бабушке, а бабушкиной бабушке, которая имела обыкновение дарить каждой горничной на Рождество такую книжечку для иголок. Эти она, должно быть, купила на распродаже, так что их хватило бы и на следующий год. Теперь они, конечно, никуда не годятся. Как подумаешь, сколько было лишних трат и как это все печально».

— Старый альбом для фотографий, — сказала Таппенс. — Ну что же, это может быть забавно. Давай-ка посмотрим.

Они сели на диван. Это был типичный для того времени альбом. Многие снимки совсем выцвели, но иногда Таппенс удавалось узнать какие-то уголки своего сада.

— Посмотри-ка, это араукария. Ну да, смотри, а это ведь «Верная любовь». А там вон глициния и пампасная трава. Это, наверное, званый чай в саду или что-нибудь в этом духе. Ну да, вот видишь — стол, а за столом целое общество. И под каждой фотографией — имя. Вот, например, Мейбл. Ну, эта Мейбл не красотка. А кто это?

— Чарльз, — сказал Томми. — Чарльз и Эдмунд. Чарльз и Эдмунд, судя по всему, играют в теннис. Какие-то странные у них ракетки. А вот Уильям, неизвестно, кто это такой, и майор Коутс.

— А вот там… о, Томми, это Мери.

— Ну да, Мери Джордан. И имя и фамилия написаны.

— А она хорошенькая. Очень хорошенькая, как мне кажется. Снимок, правда, основательно выцвел… О, Томми, просто удивительно, что мы обнаружили здесь Мери Джордан.

— Интересно, кто это снимал?

— Возможно, тот самый фотограф, о котором говорил Айзек. Тот, в деревне. У него, наверное, до сих пор хранятся старые фотографии. Нужно будет непременно наведаться к нему.

Томми отодвинул в сторону альбом и начал просматривать дневную почту.

— Что-нибудь интересное? — спросила Таппенс. — Я вижу три письма. Два из них — счета. А вот это, то, которое ты держишь в руках, оно совсем другое. А ведь я спросила, есть ли что-нибудь интересное, — повторила Таппенс.

— Возможно, — сказал Томми, — завтра мне снова придется поехать в Лондон.

— Очередной комитет?

— Не совсем, — сказал Томми. — Мне нужно кое с кем повидаться. Это, собственно, не в Лондоне. Кажется, где-то по направлению к Хэрроу.

— А в чем дело? Ты мне ничего об этом не говорил.

— Мне нужно повидаться с одним человеком, это полковник Пайкавей.

— Ничего себе имечко, — заметила Таппенс.

— Согласен, имя довольно странное.

— Я раньше его слышала?

— Возможно, я говорил тебе о нем. Это человек, который постоянно живет в атмосфере дыма. У тебя есть таблетки от кашля, Таппенс?

— Таблетки от кашля? Право, не знаю. Да, кажется, есть. У меня сохранилась большая коробка еще с зимы. Но у тебя же нет кашля. Я, по крайней мере, не заметила.

— Пока нет, но обязательно начнется, как только я попаду к полковнику Пайкавею. Насколько я помню, стоит пару раз вдохнуть, и тут же начинаешь кашлять. Смотришь с надеждой на окна, постоянно плотно закрытые, однако Пайкавей никаких намеков не понимает.

— Как ты думаешь, почему он хочет тебя видеть?

— Не могу себе представить, — сказал Томми. — Он ссылается на Робинсона.

— Это того, который желтый? Широкое желтое лицо и сплошная секретность?

— Ну да, тот самый, — подтвердил Томми.

— Ну что ж, — сказала Таппенс. — Возможно, то, во что мы сейчас впутались, тоже совершенно секретно.

— Маловероятно, принимая во внимание, что все это происходило — если вообще происходило — давным-давно, даже Айзек ничего не помнит.

— У новых грехов старые тени, — сказала Таппенс. — Так гласит пословица. Впрочем, я не совсем уверена. У новых грехов старые тени. Или наоборот: старые грехи отбрасывают длинные тени.

— Брось ты это. Ни то ни другое не звучит.

— Сегодня днем я собираюсь поговорить с фотографом. Не хочешь пойти со мной?

— Нет, — отказался Томми. — Я, пожалуй, пойду и искупаюсь.

— Искупаешься? Но сегодня ужасно холодно.

— Ничего. Мне как раз и нужно что-то холодное, бодрящее и освежающее, чтобы смыть с себя всю эту грязь, прах и паутину, которые облепили меня, — я чувствую их на шее, на ушах и даже между пальцами ног.

— Да, действительно, это грязная работа, — согласилась Таппенс. — Ну а я все-таки хочу заглянуть к этому мистеру Даррелу — или он Дарренс? Кстати, Томми, тут еще одно письмо, которое ты не распечатал.

— Вот как? А я и не заметил. Ну-ну, это может быть интересно.

— От кого оно?

— От одной из моих помощниц, — ответствовал Томми голосом, исполненным важности. — Той самой, которая все это время разъезжала по Англии, не выходила из Сомерсет-Хаус, разыскивая свидетельства о смертях, браках, рождениях. Ей приходилось рыться и в газетных подшивках, и в документах, касающихся переписи населения. Она отличный работник.

— Отличный работник и красивая женщина?

— Не настолько красивая, чтобы ты обратила на нее внимание, — ответил Томми.

— Очень рада, — сказала Таппенс. — Понимаешь, Томми, теперь, когда ты начинаешь стареть, у тебя вполне могут появиться довольно опасные мысли по поводу красивых помощниц.

— Разве ты в состоянии оценить, какой у тебя верный муж? — горько сказал Томми.

— Все мои подруги постоянно мне твердят, что про мужей никогда ничего нельзя сказать наверняка.

— Просто у тебя плохие подруги.

Глава 5 Беседа с полковником Пайкавеем

Томми пересек Риджент-парк, а потом долго ехал по многочисленным улицам, на которых ему уже давно не доводилось бывать. Они с Таппенс жили когда-то неподалеку от Белсайз-парка, и он вспомнил, как они гуляли в Хэмпстед-Хит, — у них тогда был пес, обожавший эти прогулки. Очень своевольный пес. Когда они выходили из дому, он всегда норовил повернуть налево, на дорогу, которая вела в сторону Хэмпстед-Хит. Все попытки Таппенс и Томми заставить его повернуть направо, в сторону магазинов, обычно оканчивались неудачей. Это была такса по имени Джеймс, в высшей степени упрямое животное. Он растягивался на тротуаре во всю длину своего похожего на сосиску тела, он высовывал язык и всем своим видом показывал, как ему тягостно оттого, что его хозяева не понимают, какая прогулка ему требуется. Проходящие мимо люди обычно не могли удержаться от комментариев.

— Посмотри-ка на эту миленькую собачку. Вон ту, с белой шерсткой. Она похожа на сосиску, правда? А дышит как, бедняжечка! Его хозяева не желают вести его туда, куда ему хочется. Он совсем изнемог, это просто ужасно.

Томми брал у Таппенс поводок и тащил собаку в направлении, противоположном тому, куда ей хотелось идти.

— Господи, — говорила Таппенс, — неужели ты не можешь взять его на руки?

— Что? Тащить Джеймса на руках? Он ведь ужасно тяжелый.

Джеймс, ловко перевернувшись, укладывал свое тело-сосиску как раз в том направлении, в котором ему было желательно идти.

— Смотрите, бедная собачка! Она, наверное, уже хочет домой.

Джеймс упорно тянул в свою сторону.

— Ладно уж, ничего не поделаешь, — сдавалась Таппенс. — Покупки придется отложить. Пойдем туда, куда хочется Джеймсу. Он слишком тяжелый и сильный, его никак не заставишь слушаться.

Джеймс смотрел на нее и вилял хвостом, казалось, говоря: «Вполне с тобой согласен. Наконец-то вы поняли, что требуется. Вперед, в Хэмпстед-Хит!» Тем обычно все и кончалось.

Томми пребывал в нерешительности. Он ехал по данному ему адресу, но, ведь когда он встречался с Пайкавеем последний раз, это происходило в жалкой комнатушке, полной дыма. Теперь, доехав до указанного в письме места, он обнаружил невзрачный маленький домик, выходивший фасадом на пустошь, недалеко от дома, где родился Китс. Ничего особо примечательного или поэтичного Томми не обнаружил.

Он позвонил в дверь. Открыла старуха, весьма смахивавшая на ведьму, во всяком случае, именно такой образ отвратительной старухи ассоциировался у Томми с ведьмой. Ее длинный нос и острый подбородок чуть ли не смыкались друг с другом. И взгляд у нее был отнюдь не дружелюбный.

— Могу я видеть полковника Пайкавея?

— Понятия не имею, — ответила ведьма. — А кто вы такой?

— Моя фамилия Бересфорд.

— А, теперь понятно. Он вас упоминал.

— Могу я оставить машину у дверей?

— Если ненадолго, то ничего. На нашей улице не так уж часто шастают контролеры. Никаких желтых линий, ничего такого. Но все-таки на всякий случай заприте ее, сэр. Кто знает, что может случиться.

Томми послушно выполнил распоряжение старухи и вошел в дом вслед за ней.

— Всего один пролет наверх, — сказала она, — не больше.

Уже на лестнице чувствовался сильный запах табака. Ведьма постучала в дверь, заглянула внутрь и доложила:

— Это, верно, тот самый джентльмен, которого вы хотели видеть. Сказал, что вы его ожидаете.

Она отступила в сторону, и Томми вошел, сразу ощутив знакомую атмосферу. От густого дыма у него тотчас же запершило в горле, и он закашлялся. Томми сомневался, что узнал бы полковника Пайкавея, если бы не эти клубы дыма и запах никотина. Он увидел очень старого человека, который сидел глубоко откинувшись в кресле. Кресло тоже было старое — подлокотники протерлись до дыр. Полковник внимательно посмотрел на Томми, когда тот вошел.

— Закройте дверь, миссис Коупс, — велел он, — а то напустите мне тут холода.

Томми подумал, что это совсем не помешало бы, однако он понимал, что не властен решать такие вопросы. Единственное, что ему дозволялось, — вдохнуть этот ужасный воздух и умереть.

— Томас Бересфорд, — задумчиво проговорил полковник Пайкавей. — Сколько же лет прошло с тех пор, как мы с вами в последний раз виделись?

Томми не нашелся что на это ответить.

— Много лет назад, — продолжал полковник Пайкавей, — вы явились ко мне с этим… как его фамилия, не помню… впрочем, какая разница, не все ли равно, как его звали? Роза, как ее ни назови, все равно будет пахнуть так же прекрасно. Это Джульетта так сказала, не правда ли? Какие глупости иногда Шекспир заставляет изрекать своих героев. Конечно, иначе он и не мог, он же поэт. Я никогда особенно не любил «Ромео и Джульетту». Сплошные самоубийства, будь они неладны. Вообще, их слишком много. Постоянно случаются. Даже в наши дни. Присаживайтесь, мой мальчик, присаживайтесь.

Томми слегка вздрогнул, оттого что его снова назвали мальчиком, однако последовал приглашению и сел.

— Вы не возражаете, сэр? — спросил он, освобождая единственный в комнате стул от наваленных на нем книг.

— Нисколько, скиньте их на пол. Просто я пытался кое-что найти. Очень, очень рад снова вас видеть. Вы, конечно, выглядите не так молодо, как в прошлый раз, однако вид у вас вполне здоровый. Инсульта у вас еще не было?

— Нет, — ответил Томми.

— Вот это хорошо. Слишком многие жалуются на сердце, на давление — словом, на всякие такие вещи. Слишком много люди работают. В этом все дело. Бегают туда-сюда, всем сообщают, как они безумно заняты, какие они важные персоны, как никто не может без них обойтись и все такое прочее. И вы такой же, как они все? Наверное, такой же.

— Нет, — ответил Томми, — я не чувствую себя такой уж важной персоной. Мне кажется… словом, я бы с удовольствием просто жил на покое.

— Отличная мысль, — сказал полковник Пайкавей. — Беда в том, что есть слишком много людей, которые не дают вам покоя. Что заставило вас покинуть свой дом и приехать сюда? Напомните мне, я забыл, как называется то место, где вы живете. Скажите еще раз.

Томми послушно назвал свой адрес.

— Да-да, совершенно верно. Значит, я правильно написал адрес на конверте.

— Ну, да, я получил ваше письмо.

— Насколько я понимаю, вы были у Робинсона. Он все еще не угомонился. Все такой же толстый, такой же желтый и такой же богатый, а может, еще богаче, чем прежде. И прекрасно все об этом знает. Я имею в виду деньги. Что же привело вас ко мне, мой мальчик?

— Понимаете, мы купили новый дом, и один из моих друзей сказал мне, что мистер Робинсон может помочь нам с женой разобраться в таинственных обстоятельствах, связанных с этим домом и относящихся к достаточно отдаленным временам.

— Теперь я вспоминаю. Мне кажется, я никогда не встречался с вашей женой, однако мне известно, что она очень умная женщина. Проделала в свое время отличную работу в этом, как его? В «Н или М?», верно?

— Да, — подтвердил Томми.

— А теперь снова взялись за старое? Высматриваете и вынюхиваете? Что, обнаружили что-нибудь подозрительное?

— Нет, — сказал Томми. — Дело не в этом. Просто нам надоела наша старая квартира, а хозяева к тому же все время повышали за нее плату.

— Гнусные твари эти хозяева. Только и знают, что нас обдирать. Все им мало. Самые настоящие пиявки. Итак, вы уехали жить в провинцию. Il faut cultiver son jardin[174]. — Пайкавей неожиданно перешел на французский. — Стараюсь не забывать язык, практикуюсь по возможности, — пояснил он. — Приходится поддерживать связи с Общим рынком, верно ведь? Кстати сказать, странные вещи здесь происходят. Всякие закулисные махинации. На поверхности-то ничего не заметно. Итак, вы переехали на житье в «Ласточкино гнездо»? Очень интересно было бы знать, что вас заставило туда переехать.

— Дом, в который мы переехали, теперь называется «Лавры», — сказал Томми.

— Глупое название, — заметил полковник Пайкавей. — Впрочем, в свое время оно было модным. Помню, когда я был мальчишкой, у всех викторианских особняков устраивались грандиозные подъездные аллеи, вымощенные тоннами гравия и обсаженные с обеих сторон лавровыми деревьями. Иногда с глянцевыми зелеными, а иногда с пестрыми, крапчатыми листьями. Считалось, что они выглядят весьма импозантно. Я думаю, что люди, которые в то время жили, называли свои дома «Лаврами», так название и привилось. Верно?

— Да. Я думаю, вы правы, — согласился Томми. — Правда, последние владельцы дома назвали его «Катманду». Они долго жили за границей, в каком-то месте, которое им очень нравилось.

— Ну да, конечно. «Ласточкино гнездо» — это очень старинное название. Именно об этом я и хотел с вами поговорить. О старых-старых временах.

— Вам знакомо это место?

— Что? «Ласточкино гнездо», оно же «Лавры»? Нет, я никогда там не бывал. Однако кое-где этот дом фигурировал. Он связан с некоторыми персонажами, относящимися к прошлому. К определенному периоду. К весьма тревожному для нашей страны периоду.

— Насколько я могу судить, вы располагаете информацией, связанной с особой по имени Мери Джордан. Во всяком случае, она была известна под этим именем. Так, по крайней мере, мне сообщил мистер Робинсон.

— Хотите знать, как она выглядела? Подойдите к каминной полке. Вон там, с левой стороны.

Томми встал, подошел к камину и взял в руки фотографию. Это была типичная фотография тех времен. Молодая девушка в шляпе с огромными полями и с букетом роз, который она подносит к лицу.

— Как глупо это теперь выглядит, верно? — заметил полковник Пайкавей. — Однако девушка была очень и очень ничего. К сожалению, она ведь умерла очень молодой. Очень все окончилось трагично.

— Я о ней ничего не знаю, — сказал Томми.

— Надо полагать, сейчас уже никто ничего не знает.

— В тех краях считалось, что она была немецкой шпионкой, — продолжал Томми. — Но мистер Робинсон сказал мне, что это не так.

— Правильно, все было иначе. Она была одной из наших. И отлично поработала в нашу пользу. Однако ее кто-то разоблачил.

— Это было в те времена, когда там жили некие Паркинсоны, — сказал Томми.

— Возможно, возможно. Я не знаю деталей. Теперь уже никто не знает. Лично я не был связан с этим делом. Позже очень старались во всем этом разобраться. Постоянно, знаете ли, что-то случается. В каждой стране бывают беспорядки. Повсюду в мире, и не только теперь. Обернитесь на сто лет назад, и вы увидите, что и тогда были беспорядки. Загляните еще глубже в историю, во времена крестоносцев, и увидите, что люди покидали свои страны и отправлялись в поход на Иерусалим. Или обнаружите войны, восстания и всякое такое прочее. Уот Тайлер[175] и другие. То-се — словом, всюду и всегда беспорядки.

— Вы хотите сказать, что и сейчас настало беспокойное время?

— Конечно. Я же говорю, все время происходит что-нибудь неладное.

— Но что именно?

— Ну, не знаю, — ответил полковник Пайкавей. — Даже ко мне, к старому человеку, и то пришли с расспросами — что я помню о разных людях, которые жили бог весть когда. Ну, я помню не так уж много, однако о некоторых людях мог бы рассказать. Иногда полезно обратиться к прошлому. Важно знать, что тогда происходило. Какими секретными сведениями люди располагали, какие они хранили тайны, что они скрывали, что выдавали за действительность и какова была эта действительность на самом деле. Вам вместе с вашей женой удалось в свое время сделать кое-что весьма важное. Вы и теперь продолжаете работать?

— Право, не знаю, — ответил Томми. — Разве что… Как вы думаете, могу я что-нибудь сделать? Я ведь старый человек.

— На мой взгляд, вы выглядите вполне здоровым, по правде говоря, здоровее многих людей, которые значительно моложе вас. Что до вашей жены, то она всегда отличалась способностью разнюхать и разузнать то, что нужно. Не хуже любой ищейки.

Томми невольно улыбнулся, робко спросив:

— Но в чем все-таки дело? Я, конечно, всегда готов сделать все, что нужно, — если, конечно, вы считаете, что я на это способен, — только я ничего не знаю. Мне никто решительно ничего не говорил.

— Насколько я понимаю, ничего и не скажут, — сказал полковник Пайкавей. — Мне не приказано что-либо вам сообщать. Да и Робинсон, наверное, ничего особенного вам не сказал. Этот толстяк умеет держать язык за зубами. Впрочем, кое-что я вам все-таки сообщу — только факты, и ничего, кроме фактов. Вы же знаете, как устроен наш мир — он ничуть не меняется, всегда все одно и то же. Насилие, обман, корыстолюбие, бунтующая молодежь — стремление к жестокости, вплоть до садизма — все то, что было характерно для гитлеровской молодежи. Все эти прелести. И выяснить, что же происходит не только в вашей стране, но и вообще в мире, не так-то просто. Общий рынок — хорошая вещь. Это то, чего мы всегда хотели, к чему всегда стремились. Но это должен быть настоящий, подлинный Общий рынок. Вот что следует себе уяснить совершенно отчетливо. Должна возникнуть объединенная Европа, то есть союз цивилизованных государств, основанный на цивилизованных идеях и принципах. Поэтому, когда что-нибудь неладно, прежде всего нужно выяснить, где именно это неладное происходит. Так вот, наш монстр, этот желтый бегемот, всегда знает, где и что, он все еще сохранил свое поразительное чутье.

— Вы имеете в виду мистера Робинсона?

— Да, я имею в виду мистера Робинсона. Они хотели дать ему титул пэра, однако он отказался. Вы, конечно, понимаете почему.

— Вы, наверное, хотите сказать, — сказал Томми, — что он предпочитает… деньги?

— Совершенно верно. Это не корыстолюбие, однако он прекрасно понимает, что такое деньги. Он знает, откуда они берутся, знает, куда они уходят, знает, почему уходят, знает, кто за всем этим стоит. Что стоит за банками, за промышленностью. Ему полагается знать, кто занимается определенными вещами — в чьих руках находятся огромные состояния, которые делаются на наркотиках; он должен знать всех этих распространителей и торговцев, которые посылают наркотики во все уголки земного шара. И за всем этим стоят только деньги, и ничто другое. Деньги — это не только возможность купить дом или два «Роллс-Ройса», это дальнейшая возможность делать деньги, еще и еще деньги, сметая на своем пути все прежние верования и идеалы. Веру в честность и справедливость. Равенство больше не нужно, нужны сильные и слабые — пусть сильные помогают слабым. Пусть богатые дают деньги бедным. Честность и добро нужны им только для того, чтобы на них смотрели снизу вверх и поклонялись им. Финансы! Все сводится к одним только финансам. Что они делают, чем занимаются, кого поддерживают, за кем или за чем стоят. Существуют люди, которых вы знали, люди из прошлого, у которых были власть и мозги, их власть и мозги приносили им деньги и возможности, их деятельность носила тайный характер, однако мы должны все о них узнать. Выяснить, кому они передали свои тайны, кто владеет теперь секретными материалами, кто сейчас стоит у кормила. «Ласточкино гнездо» было в свое время штабом. Штабом того, что я называю злом. Позже в Холлоуки было что-то другое. Вы помните что-нибудь о Джонатане Кейне?

— Только имя, — ответил Томми. — Больше ничего не помню.

— Говорят, что в свое время им восхищались, а позже называли фашистом. Это было еще до того, как стало известно, что на самом деле собой представляет Гитлер и все его окружение. Когда-то мы думали, что фашизм, возможно, превосходная идея, на основе которой следует перестроить весь мир. У этого Джонатана Кейна были последователи. Масса последователей всех возрастов — молодые, вполне зрелые люди и даже старики. У него были свои планы, свои источники влияния, он знал секреты многих влиятельных людей. Он располагал сведениями, которые давали ему возможность шантажировать разных людей. Шантаж везде и всюду — обычное дело. Мы должны узнать то, что знал он, мы должны узнать, что он делал. Я допускаю мысль, что его идеи продолжают жить, равно как и его сторонники и последователи. Молодые люди, которые заразились его идеями и до сих пор их разделяют. Существуют тайны — вы прекрасно знаете, что есть такие тайны, которые связаны с большими деньгами. Я не могу сказать ничего определенного, потому что ничего определенного не знаю. Беда в том, что никто ничего не знает. Мы думаем, что нам все известно, потому что у нас за плечами огромный опыт — война, мир, беспорядки, новые формы правления. Мы думаем, что все знаем, но так ли это на самом деле? Все ли нам известно о бактериологической войне? О газах, которые вызывают всеобщее отравление атмосферы? У химиков — свои секретные разработки, у ученых-медиков — свои, свои секреты есть у правительства, у морского и воздушного военного флота — у всех есть свои тайны. И не все они относятся к настоящему — часть из них скрывается в прошлом. Некоторые планы были на грани осуществления, однако осуществить их не удалось. Тогда еще не настало время. Но все было зафиксировано, изложено на бумаге; в тайные планы были посвящены определенные люди, а у этих людей были дети, у детей — тоже дети, так что, возможно, кое-что дошло и до нас. Сохранилось в завещаниях, в документах, у юристов-поверенных для передачи кому-то по прошествии определенного времени.

Полковник Пайкавей раскурил очередную сигару и продолжил:

— Некоторые люди даже не знают, чем они располагают, кое-кто просто уничтожил секретные материалы, выбросил, как ненужный мусор. Но мы обязаны узнать больше, чем нам пока известно, потому что разные события происходят постоянно. В разных странах. В разных местах — во Вьетнаме, в Иордании и в Израиле, даже в нейтральных странах. В Швеции и в Швейцарии — повсюду. Всюду есть эти страшные секреты, и мы обязаны найти к ним ключи. Существует мнение, что ключи эти следует искать в прошлом. Но мы не можем вернуться в прошлое, мы не можем пойти к доктору и попросить: «Загипнотизируйте меня, чтобы я мог видеть, что происходило в девятьсот четырнадцатом, или, скажем, в девятьсот восемнадцатом году, или даже еще раньше, например в восемьсот девяностом». В то время строились планы, которые так и не осуществились, возникали разные идеи. Дайте мне возможность заглянуть в прошлое. В Средние века, как нам известно, люди думали о полетах. У древних египтян тоже были идеи, которые не осуществились. Но поскольку идея однажды возникла, она непременно сохраняется и со временем попадает в руки того, кто располагает средствами к ее осуществлению, у кого соответствующим образом устроены мозги, и тогда может произойти все, что угодно, как хорошее, так и плохое. В последнее время у нас возникло подозрение, что изобретение некоторых средств бактериологической войны, к примеру, — это не что иное, как результат секретных исследований, которые были признаны несовершенными, но которые в настоящее время никак нельзя считать таковыми. Иначе это объяснить невозможно. Некто, в чьи руки попало это изобретение, усовершенствовал его соответствующим образом, так что теперь оно может принести устрашающие последствия. Результат может оказаться поистине страшным — человек трансформируется в чудовище, и все по той же причине: из-за денег. Деньги и то, что можно на них купить, то, чего можно с их помощью достигнуть. Сама власть денег может измениться. Что вы на это скажете, мой юный друг?

— Перспектива действительно устрашающая, — отозвался Томми.

— Да, конечно. Вам не кажется, что я говорю глупости? Вы не думаете, что старик просто фантазирует?

— Нет, сэр. Мне кажется, вы — человек, который знает, что к чему. Всегда считалось, что вам все известно.

— Хм-м… За это меня и ценят, не так ли? Являются ко мне, жалуются на дым. Уверяют, что просто не могут дышать, и тем не менее… помните эту историю с франкфуртским кольцом? Так вот, нам удалось ее остановить. Нам удалось ее остановить, потому что мы сумели выяснить, кто за этим стоит. Была некая личность — впрочем, не один человек, а несколько, за этим стояла целая группа лиц. Возможно, нам удастся узнать, кто они, однако даже если мы не узнаем — кто, то уж наверняка выясним, что это такое.

— Да-а… — сказал Томми. — Я начинаю понимать.

— Правда? И вам не кажется, что все это глупости? Обыкновенные фантазии?

— Я считаю, нет ничего более фантастического, чем правда, — ответил Томми. — Я в этом убедился на основании долгого опыта. Правдой оказываются самые странные вещи, то, чему просто невозможно поверить. Однако я должен вас предупредить: я не имею соответствующей квалификации и не располагаю необходимыми научными знаниями. Я всегда имел дело только с вопросами безопасности.

— Но ведь именно вам, — возразил полковник Пайкавей, — всегда удавалось найти и раскрутить то, что нужно. Вам. Вам и вашей партнерше, вашей жене. Должен вам сказать, у нее настоящий нюх. Ей нравится розыскная работа, и вы всегда берете ее с собой. Женщины, они такие. Умеют вынюхивать то, что от них пытаются скрыть. Если ты молода и красива, то действуешь, как действовала Далила. А если уже немолода? Должен вам сказать, была у меня двоюродная бабушка, так вот, кто бы ни пытался что-то от нее скрыть, она непременно доискивалась и узнавала все досконально. Если говорить о деньгах, то тут специалист Робинсон. Он знает, что такое деньги, знает, куда и кому идут деньги, почему они туда идут, откуда они берутся и что они делают. Он все понимает насчет денег. Все равно что доктор, который ставит диагноз по пульсу. Он чувствует финансовый пульс. Знает, куда деньги стекаются. Знает, кто их использует, на что и почему. Я вам все это говорю, потому что вы находитесь в нужном месте. Вы оказались в этом нужном месте случайно, и ваше присутствие ни у кого не вызывает подозрений. Вы — обычная пожилая супружеская пара, отошедшая от дел, вы купили симпатичный домик, чтобы доживать в нем свой век, вы обживаете его, знакомитесь с соседями. Услышанная случайно фраза здесь, слово там могут открыть вам нечто важное. Это единственное, что мне нужно. Осмотритесь вокруг. Послушайте легенды о добром или, напротив, недобром старом времени.

— Скандал в военно-морском ведомстве, чертежи подводной лодки и всякое такое — об этом до сих пор не смолкают разговоры, — сказал Томми. — Разные люди то и дело вспоминают о ходивших тогда слухах. Однако никто толком ничего не знает.

— Ну что ж, начало неплохое. Дело в том, что Джонатан Кейн жил там именно в то время. У него был коттедж недалеко от моря, оттуда он и вел свою пропагандистскую деятельность. Были у него последователи, которые считали его необыкновенным человеком. Для них это был знаменитый К-е-й-н. Что до меня, то я писал бы его имя иначе: К-а-и-н. Оно подошло бы ему гораздо больше. Целью его было разрушение и методы разрушения. Из Англии он уехал. Отправился, как говорят, через Италию в какие-то отдаленные страны. Не знаю, насколько достоверны слухи, которые о нем ходили. Был как будто бы в России, был в Исландии, потом отправился на Американский континент. Нам неизвестно, где он был, куда ездил, кто ездил вместе с ним и кто его слушал. Но мы знаем, что у него был дар общения и он всегда готов был помочь любому, поэтому, как нам известно, его любили соседи, они постоянно ходили к нему в гости и приглашали к себе. Однако должен вас предостеречь: оглядывайтесь вокруг. Старайтесь разузнать все, что можно, только, ради всего святого, остерегайтесь, остерегайтесь оба. Берегите свою… как ее зовут? Пруденс?

— Никто и никогда не называл ее Пруденс. Только Таппенс, — сказал Томми.

— Верно. Так вот, берегите Таппенс или скажите ей, чтобы она остерегалась. Следите за тем, что вы едите, что пьете, куда идете или едете, кто пытается с вами подружиться и с какой целью. А тем временем собирайте информацию, сколь бы незначительна она ни была. Все, что покажется странным и необычным: и какая-нибудь история, относящаяся к прошлому, которая может оказаться интересной, человек, который помнит что-то о своих предках или знакомых своих предков…

— Сделаю все, что смогу, — заверил Томми. — Оба мы будем стараться. Однако я совершенно не уверен, что нам что-нибудь удастся сделать. Мы слишком стары. И мы слишком мало знаем.

— Но у вас могут появиться идеи.

— Да. У Таппенс уже есть идеи. Она считает, что в нашем доме может быть что-то спрятано.

— Вполне возможно. Аналогичная идея возникала и у других людей. Однако до сих пор ничего найдено не было, хотя, возможно, искали недостаточно тщательно. Менялись дома, менялись владельцы — все менялось. Дом продавался, там поселялись другие люди, потом следующие и так далее. Лестрейнджесы, Мортимеры, Паркинсоны. В этих Паркинсонах нет ничего интересного, разве что мальчик.

— Александр Паркинсон?

— Значит, вы знаете? Как вам удалось о нем разузнать?

— Он оставил послание. В одной из книг Роберта Льюиса Стивенсона оказалось зашифрованное послание: Мери Джордан умерла не своей смертью. Мы его нашли.

— Судьбу каждого человека мы повесили ему на шею — так, кажется, где-то говорится? Ну что ж, дерзайте, попробуйте обмануть коварную судьбу, пройти через черный ход.

Глава 6 Судьба с черного хода

Ателье мистера Дарренса находилось примерно в середине деревни. Оно располагалось в угловом здании, в витрине было выставлено несколько фотографий: свадебные снимки, голый младенец на ковре, бородатые молодые мужчины со своими девушками, два-три снимка с изображением купальщиков. Снимки не отличались высоким качеством, некоторые из них потускнели и выцвели от времени. Помимо фотографий, там было выставлено множество всевозможных открыток. Внутри ателье поздравительные открытки занимали целые полки; поздравительные с днем рождения располагались в порядке семейной иерархии: «Моему мужу», «Моей жене» и так далее. Кроме того, здесь продавались записные книжки и бумажники не слишком высокого качества, а также писчая бумага и конверты с изображением цветов. Коробочки специальной бумаги с нарисованными на них цветами и с соответствующей надписью: «Для писем».

Таппенс побродила вдоль полок, рассматривая выставленные на них предметы, в ожидании, когда хозяин освободится — он обсуждал с клиентом достоинства и недостатки снимков, сделанных каким-то аппаратом, и давал ему советы.

Других покупателей, с менее сложными и ответственными запросами, обслуживала седовласая пожилая женщина с тусклым взглядом. Главным же продавцом был молодой человек с льняными волосами и чуть пробивающейся бородкой. Пройдя вдоль прилавка, он подошел к Таппенс, вопросительно глядя на нее:

— Чем могу служить?

— По совести говоря, — сказала Таппенс, — меня интересуют альбомы. Альбомы для фотографий.

— Это те, в которые наклеиваются снимки? У нас есть несколько штук, но мало кто ими интересуется, теперь люди предпочитают слайды.

— Да. Я понимаю, — сказала Таппенс, — но я, видите ли, собираю старые альбомы. Я их коллекционирую. Вот такие, как этот.

С видом фокусника она вытащила альбом, который ей прислали.

— Да, очень старинный альбом, — оценил мистер Дарренс. — Я бы сказал, что ему лет пятьдесят, никак не меньше. Раньше альбомами увлекались. У каждого был альбом с фотографиями.

— А также книга дней рождения, — подхватила Таппенс.

— Книга дней рождения… да, припоминаю, было что-то в этом роде. У моей бабушки была такая книга. Помню, многие люди вписывали туда свое имя. У нас до сих пор продаются поздравительные открытки с днем рождения, только сейчас люди их не покупают. Больше покупают поздравления с Днем святого Валентина и рождественские.

— Не знаю, сохранились ли у вас подобные альбомы. Те, которые никому не нужны. А меня как коллекционера они очень интересуют. Хотелось бы иметь разные образчики.

— Да, это верно, теперь люди коллекционируют все, что угодно, — заметил Дарренс. — Вы не поверите, чего только не собирают. У меня, пожалуй, не найдется таких же старинных, как этот. Впрочем, можно посмотреть. — Он прошел за прилавок и выдвинул ящик. — Тут много всякого добра, — сказал он. — Я все собирался кое-что выставить, однако сомневаюсь, чтобы нашелся спрос. Здесь, конечно, полно свадебных фотографий, но ведь они устаревают. Людям интересно получить свадебную фотографию сразу после свадьбы, никому не интересны свадьбы, которые состоялись в далеком прошлом.

— Вы хотите сказать, что никто к вам не приходит с такими вопросами: «Моя бабушка выходила замуж здесь, в вашей деревне. Не сохранилась ли у вас, случайно, ее свадебная фотография?»

— Не помню, чтобы кто-нибудь обратился ко мне с подобным вопросом, — ответил Дарренс. — А впрочем, кто знает? Иногда требуются и более странные вещи. Приходят, например, и спрашивают, не сохранился ли негатив фотографии их младенца. Вы же знаете, какие бывают мамаши. Они желают иметь фотографии своего ребенка, когда он был совсем маленьким. Качество этих снимков в большинстве случаев просто ужасно. А порой является даже полиция. Понимаете, им нужно установить чью-нибудь личность. Человека, который жил здесь в детстве, к примеру, и они желают знать, как он выглядит или, вернее, как выглядел тогда, и можно ли утверждать, что это тот самый человек, которого они ищут, потому что хотят его арестовать за убийство или мошенничество. Должен признаться, это в известной мере скрашивает наше унылое существование, — заключил Дарренс с довольной улыбкой.

— Я вижу, вас интересует то, что связано с криминалом, — заметила Таппенс.

— Ну как же, о подобных вещах приходится ведь читать чуть ли не каждый день — почему, например, человек убил свою жену полгода тому назад, и все такое прочее. Ведь это же интересно, разве не так? В особенности если кто-то говорит, что она все еще жива. А другие утверждают, что он ее где-то закопал и ее не могут найти. Мало ли что случается. И вот может оказаться полезным найти его фотографию.

— Ну конечно, — согласилась Таппенс.

Она поняла, что дружеские отношения с фотографом, которые ей удалось установить, никакой пользы не принесут.

— Не думаю, чтобы у вас сохранилась фотография одной особы — кажется, ее звали Мери Джордан. Я не уверена в том, что правильно запомнила имя. Но это было много лет назад. Приблизительно… что-нибудь около пятидесяти лет. Мне кажется, она умерла именно здесь.

— Это было, конечно, задолго до меня, — сказал мистер Дарренс. — Мой отец хранил много разных разностей. Он принадлежал к породе скопидомов, иначе говоря, барахольщиков. Никогда, бывало, ничего не выбросит. И помнил всех и каждого, в особенности если с человеком связана какая-нибудь история. Мери Джордан… Вроде что-то припоминается. Что-то связанное с военным флотом, с подводными лодками, верно? Говорят, она была шпионка? Она была наполовину иностранка. Мать у нее была то ли русская, то ли немка… а может быть, даже японка, кто их там знает?

— Совершенно верно. Мне бы просто хотелось узнать, нет ли у вас ее фотографии.

— Не думаю, чтобы она нашлась. Как-нибудь поищу, когда у меня будет время. Сообщу вам, если найдется. А вы случайно не писательница? — спросил он с внезапным интересом.

— Да, — подтвердила Таппенс. — Правда, я занимаюсь не только этим, но тем не менее надеюсь написать небольшую книжечку. Нечто вроде воспоминаний, охватывающих примерно столетний период. Там будут описаны разные интересные истории, случившиеся за это время, включая и преступления. И разумеется, было бы очень интересно приложить к этому старые фотографии, они очень оживили бы повествование, книга выглядела бы гораздо приятнее.

— Ну что ж, я сделаю все, что возможно, чтобы вам помочь. То, что вы делаете, должно быть, весьма интересно. Я хочу сказать, удивительно увлекательная работа!

— А еще были такие люди, по фамилии Паркинсон, они, кажется, одно время жили в нашем доме.

— Так вы живете в том доме, что на холме? В том, что называется то ли «Лавры», то ли «Катманду»? Не могу припомнить какое название было последним. А еще он назывался «Ласточкино гнездо», верно? Не могу понять почему.

— Потому, наверное, что у него под крышей гнездились ласточки, — высказала предположение Таппенс. — Там до сих пор полно их гнезд.

— Может быть, может быть. Но все равно странное название для дома.

Рассудив, что начало положено вполне удовлетворительное, хотя и не рассчитывая на существенные результаты, Таппенс купила несколько открыток и стопку почтовой бумаги с узором из цветов и, распростившись с мистером Дарренсом, вышла через калитку, прошла несколько шагов по направлению к дому, но потом передумала и свернула на боковую дорожку, решив подойти к нему с задней стороны, чтобы еще раз взглянуть на КК. Она приближалась к двери. Внезапно остановилась, но потом двинулась дальше. У двери лежало что-то напоминающее ворох старой одежды. Похоже, они вытащили это из нутра Матильды и не удосужились как следует рассмотреть, подумала Таппенс.

Она ускорила шаги, почти побежала. Подойдя к самой двери, она замерла на месте. Это было совсем не то, что она сначала подумала. Правда, одежда была достаточно старой, так же как и одетое в нее тело. Таппенс наклонилась и сразу же отпрянула, схватившись за притолоку, чтобы не упасть.

— Айзек, — едва вымолвила она. — Несчастный старик! Кажется… Мне кажется, он мертв.

По тропинке от дома кто-то шел в ее сторону, и она закричала, сделав шаг ему навстречу:

— О, Альберт! Случилось нечто ужасное. Айзек, бедный Айзек! Он лежит вон там, он мертв. Мне кажется, его убили.

Глава 7 Дознание

Было предъявлено медицинское свидетельство. Двое прохожих, оказавшиеся поблизости, дали показания. Кто-то из членов семьи сообщил о состоянии здоровья умершего; и о том, не было ли среди его знакомых кого-нибудь, кто питал бы к нему вражду, — ими оказались два или три подростка, которым он в свое время грозил страшными карами. Их попросили помочь правосудию, и они утверждали, что ни в чем не виноваты. Выступили люди, которые нанимали его на работу, в том числе и миссис Пруденс Бересфорд и ее муж, мистер Томас Бересфорд. В результате был вынесен вердикт: умышленное убийство; убийца или убийцы неизвестны.

Таппенс вышла из помещения, где проводилось дознание, вместе с Томми, который поддерживал ее, обняв за талию. Они миновали группу людей, толпившихся снаружи.

— Ты держалась отлично, Таппенс, — сказал Томми, когда они, пройдя через калитку, шли по саду по направлению к дому. — Право же, отлично. Гораздо лучше, чем все другие. Говорила вполне ясно и отчетливо, так что все было слышно. Коронер[176], похоже, остался тобой доволен.

— Мне совсем не нужно, чтобы кто-то был мною доволен, — буркнула Таппенс. — И мне совсем не нравится, что кто-то трахнул старика Айзека по голове и тот скончался.

— Убийца, должно быть, имел против него зуб, — заметил Томми.

— Какой зуб? Откуда? — воскликнула Таппенс.

— Ну, не знаю.

— И я тоже не знаю, только мне кажется, что это как-то связано с нами.

— Ты хочешь сказать… Что ты, собственно, хочешь сказать, Таппенс?

— Ты прекрасно знаешь. Это… это связано с нашим домом, с тем местом, где мы живем. Наш чудесный новый дом! А сад, а все остальное? Ведь все как будто создано специально для нас. По крайней мере, так нам казалось…

— Я и до сих пор так считаю.

— Да. Мне кажется, ты в большей степени подвержен иллюзиям, чем я. У меня такое чувство… достаточно неприятное… что здесь что-то неладно, совсем неладно, и это неладное идет из прошлого.

— Никогда больше так не говори, — попросил Томми.

— Чего именно не говорить?

— Последних слов.

Таппенс понизила голос. Она приблизилась к Томми и говорила теперь прямо ему в ухо:

— Мери Джордан?

— Ну да. Именно это я имел в виду.

— Я, кажется, тоже. Но какая связь между тем, что было когда-то, и настоящим временем? Какое значение имеет прошлое? Оно не должно оказывать влияния на настоящее, на то, чем мы сейчас живем.

— Ты хочешь сказать, что прошлое не должно влиять на настоящее? Но оно влияет, — возразил Томми. — И самым странным образом. Я хочу сказать, мы даже не можем предположить, что именно может случиться.

— Ты хочешь сказать, что прошлое может иметь любые последствия в настоящем? Самые разные события?

— Да. Целая длинная вереница событий. Похоже на цепочку, которая у тебя есть, — бусинка, потом несколько звеньев цепочки и снова бусинка.

— Да, да, совсем как Джейн Финн. Помнишь Джейн Финн и наши приключения, когда мы были молоды и нам хотелось бурной жизни?

— И она у нас была, — поддержал ее Томми. — Иногда я вспоминаю и удивляюсь, как это мы уцелели, остались в живых после всего, что было.

— А потом другие дела. Помнишь, когда мы стали партнерами и делали вид, что мы тайные агенты-детективы?

— Очень было интересно. А помнишь?..

— Нет, — отрезала Таппенс. — И не собираюсь вспоминать. Мне совсем не хочется обращаться к прошлому, разве что… рассматривать его как средство для достижения цели. По крайней мере, мы приобрели некоторый опыт, верно? И отправились дальше, к следующему приключению.

— Ах вот ты о чем, — сказал Томми. — Миссис Бленкинсоп?

Таппенс рассмеялась.

— Ну конечно. Миссис Бленкинсоп. Никогда не забуду, как я вошел в комнату и увидел тебя там на диване. До сих пор не понимаю, как у тебя хватило духа, Таппенс, отодвинуть этот гардероб и подслушивать наш разговор с этим мистером… как его там звали. А потом…

— Да, а потом возникла миссис Бленкинсоп. — Она снова засмеялась. — «Н или М?» и Гусёк.

— Но ты ведь не думаешь… — Томми нерешительно замолчал. — Что все те дела — только прелюдия к настоящему?

— В какой-то степени так оно и есть. Я хочу сказать, не думаю, что мистер Робинсон стал бы тебе говорить все эти вещи, если бы он не имел в виду настоящее. Меня, например.

— Вот именно, тебя в первую очередь.

— Однако теперь все изменилось. Я имею в виду Айзека. Его убили. Ударом по голове. В нашем собственном саду.

— Но ты не думаешь, что это связано с…

— Такая мысль невольно приходит в голову, — сказала Таппенс. — Мне кажется вот что: мы уже не просто пытаемся разгадать какую-то тайну. Доискиваемся, почему кто-то там умер в далеком прошлом и все такое прочее. Мы делаемся лично причастными к тем давним событиям. Оказываемся связанными с ними самым тесным образом. Ведь несчастный Айзек умер, разве не так?

— Он был очень старый человек, быть может, поэтому и умер?

— Но ты же слышал зачитанное сегодня утром медицинское свидетельство? Кому-то понадобилось его убрать. Только вот за что?

— Почему тогда не убили кого-нибудь из нас, если все это каким-то образом связано с нами? — спросил Томми.

— Вполне возможно, что они еще попытаются. Может быть, он нам что-то сказал, а может быть, собирался это сделать. Может, даже кому-то пригрозил, что расскажет нам, сообщит что-то о той девушке или о Паркинсонах. Или же… обо всей этой шпионской истории четырнадцатого года. Секретные данные, которые были проданы. И в этом случае, ты же понимаешь, его нужно было заставить замолчать. Но ведь если бы мы здесь не поселились, не начали бы задавать вопросы и что-то выискивать, ничего бы не случилось.

— Не стоит так расстраиваться.

— Но я действительно расстраиваюсь и волнуюсь, — упрямо сказала Таппенс. — Я больше не собираюсь ничего делать просто для интереса, для развлечения. Мы теперь занимаемся совсем другим делом, Томми. Мы идем по следу убийцы. Но кто этот убийца? Разумеется, пока мы этого не знаем, однако можем постараться выяснить. Теперь мы занимаемся уже не прошлым, а настоящим. Тем, что случилось всего несколько дней назад. Пять или шесть? Это — настоящее. Убийство произошло здесь, и связано оно с этим домом. И мы должны во всем разобраться и непременно это сделаем. Не знаю, каким образом к этому подступиться, но нужно использовать все возможные ключи, пройти по каждому следу. Я ощущаю себя собакой, бегущей по следу. Я буду заниматься этим здесь, однако ты тоже должен поработать ищейкой. Продолжай делать то, что ты уже начал. Поезжай в разные места. Старайся разузнать все, что можно. Словом, веди свое расследование — или как ты это называешь. Есть, наверное, люди, которым многое известно, может быть, не непосредственно, а понаслышке — им рассказывали, они слышали разные версии, хотя, возможно, это были просто слухи или сплетни.

— Но неужели ты считаешь, что мы каким-то образом можем… ты действительно веришь?..

— Да, верю, — твердо сказала Таппенс. — Я не знаю, как и каким образом, но я действительно верю, что когда у тебя есть неопровержимое доказательство того, что ты считаешь злом, грехом, преступлением, а убийство Айзека — это не что иное, как грех и преступление… — Она осеклась.

— Мы могли бы снова изменить название нашего дома, — предложил Томми.

— Что ты хочешь сказать? Снова назвать его «Ласточкино гнездо» вместо «Лавры»? — Стайка птичек пронеслась у них над головой. Таппенс повернула голову и посмотрела в сторону садовой калитки. — Раньше дом называли «Ласточкино гнездо». Что там было дальше в этом стихотворении? В том, что цитировала твоя информаторша? Что-то там было о коварной смерти?

— Нет, о коварной судьбе.

— Судьба. Это слово невольно заставляет подумать об Айзеке. «Врата судьбы» — наши собственные садовые ворота…

— Не надо так волноваться, Таппенс.

— Сама не знаю, почему это пришло мне в голову, — продолжала она. Томми с удивлением посмотрел на жену и покачал головой. — «Ласточкино гнездо» — такое симпатичное название, по крайней мере, могло бы быть таким. Может быть, когда-нибудь оно снова станет симпатичным.

— Какие у тебя странные идеи, Таппенс.

— «И все-же кто-то свищет, словно птица». Так кончается стихотворение. Возможно, у нас все именно так и кончится.

Подходя к дому, Томми и Таппенс увидели стоящую у дверей женщину.

— Интересно, кто это? — спросил Томми.

— Я ее где-то видела, — сказала Таппенс. — Не могу припомнить, кто она. Ах, вспомнила, это родственница старого Айзека. Они все вместе жили в его коттедже. Три или четыре мальчика, эта женщина и еще одна девочка. Я, конечно, могу и ошибаться.

Женщина повернулась и пошла к ним навстречу.

— Миссис Бересфорд, если не ошибаюсь? — сказала она, глядя на Таппенс.

— Да, — ответила та.

— Я… вы меня, наверное, не знаете. Я невестка Айзека. Была замужем за его сыном Стефаном. Стефан… он попал в аварию на дороге и погиб. Столкнулся с грузовиком. Знаете, эти громадные машины. Это произошло на дороге М-1, как мне кажется. М-1 или М-5. Нет, не М-5, наверное, М-4. Во всяком случае, он погиб. Пять или шесть лет назад. Я хотела… Я хотела с вами поговорить. Вы… вы и ваш муж… — Она посмотрела на Томми. — Это вы прислали на похороны цветы? Он ведь работал у вас в саду, верно?

— Да, — подтвердила Таппенс. — Он работал в нашем саду. Как ужасно то, что с ним случилось.

— Я пришла вас поблагодарить. Такие чудесные цветы. Замечательные. Просто редкостные. И такой большой букет.

— Мы это сделали от всего сердца, — сказала Таппенс, — потому что он постоянно нам помогал — ведь когда въезжаешь в незнакомый дом, возникает уйма разных дел. Нужно знать, где что хранится, где что можно найти. И еще он мне часто помогал в саду… рассказывал, что когда следует сажать и так далее.

— Да уж, это все он знал. Землю копать он особенно много не мог, стар был и не очень любил нагибаться. У него часто болела спина — он страдал люмбаго и поэтому не мог работать столько, сколько бы ему хотелось.

— Он был очень славный человек, всегда готовый помочь, — решительно сказала Таппенс. — И очень многое знал обо всех здешних делах и о людях. Он постоянно мне обо всем рассказывал.

— Что верно, то верно. Много всего знал. И отец и дед — вся его семья работала в этих краях. Они издавна здесь жили и знали все, что происходило в старые времена. Не все, конечно, знали сами, многое только по рассказам. Что ж, мэм, не буду вас задерживать, я просто пришла сказать, как я благодарна вам за цветы.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказала Таппенс. — Спасибо, что пришли.

— Вам, верно, теперь придется искать кого-нибудь другого для работы в саду.

— Ну конечно, — сказала Таппенс. — Сами мы не очень-то годимся для такой работы. А вы… может быть, вы… — Таппенс колебалась, опасаясь сказать что-нибудь не к месту и не ко времени. — Может быть, вы знаете кого-нибудь, кто хотел бы у нас поработать?

— Сразу, пожалуй, не скажу, но буду иметь это в виду. Кто знает, что подвернется. Когда что-нибудь узнаю, то пошлю к вам Генри, это мой второй сын. А пока до свидания.

— Как была фамилия Айзека? Я не могу припомнить, — сказал Томми, когда они шли к дому.

— Айзек Бодликот, как мне кажется.

— Значит, это миссис Бодликот, верно?

— Да. Кажется, у нее несколько сыновей и дочь, и все они живут вместе. Знаешь, этот маленький коттедж на полпути к Марштон-роуд. Как ты считаешь, она знает, кто его убил?

— Не думаю, — сказал Томми. — Судя по тому, как она себя ведет, ей это неизвестно.

— Ну, не знаю, как в таком случае себя ведут, — сказала Таппенс.

— Мне кажется, она просто пришла поблагодарить за цветы. Она не похожа на человека, который таит мстительные замыслы. Мне кажется, это как-нибудь проявилось бы — в словах ли, во взгляде…

— Может быть, так, а может быть, и нет, — сказала Таппенс.

В дом она вошла с весьма задумчивым видом.

Глава 8 Воспоминания о дядюшке

На следующее утро Таппенс была вынуждена прервать свой разговор с электриком, который пришел, чтобы устранить оплошность и недоделки в своей работе.

— К вам тут пришел мальчик, — сказал Альберт. — Желает говорить с вами, мадам.

— Как его зовут?

— Я не спрашивал. Он просто ждет снаружи, у дверей.

Таппенс схватила шляпу, нахлобучила ее на голову и спустилась по лестнице.

У дверей стоял мальчик лет двенадцати-тринадцати. Он явно волновался — шаркал от волнения ногами, никак не мог стоять спокойно.

— Надеюсь, это ничего, что я пришел, — сказал он.

— Позволь, позволь, — сказала Таппенс. — Ты Генри Бодликот, правильно?

— Точно, — подтвердил мальчик. — Это был мой… вроде как мой дядюшка, я хочу сказать, тот, про кого вчера было дознание. Раньше мне не доводилось бывать на дознании, никогда, право слово.

Таппенс прикусила язык, чтобы не спросить: «Ну и как, тебе понравилось?» У Генри был такой вид, словно он собирался в подробностях рассказать об этом интересном развлечении.

— Это такая трагедия, — сказала Таппенс. — Все очень сожалеют.

— Но ведь он был такой старый, — сказал Генри. — Ему все равно оставалось недолго жить. Осенью он всегда ужас как кашлял. Никому в доме спать не давал. Я просто пришел спросить, не нужно ли чего сделать по дому. Как я понял — это мать мне сказала, — вам требуется проредить грядку салата, так вот, не могу ли я сделать это для вас? Я знаю, где она находится, потому что приходил сюда иногда со стариком и мы с ним болтали, пока он работал. Я могу прямо сейчас, если вам удобно.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказала Таппенс. — Пойдем, я тебе покажу.

Они вместе отправились в огород и прошли к нужной грядке.

— Вот здесь. Понимаешь, его посеяли слишком густо, и теперь нужно проредить, чтобы между кустиками было необходимое расстояние. А лишние растения, те, что уберешь, нужно перенести вот сюда. — Таппенс указала, куда именно, и продолжала: — Я не слишком много понимаю в салате и вообще в овощах. Вот цветы немного знаю. А брюссельская капуста, горошек, салат — все это для меня темный лес. Ты не хотел бы поработать у меня садовником?

— Да нет, я ведь все еще хожу в школу. Потом разношу газеты, а летом работаю на сборе фруктов.

— Понятно. Ну, если услышишь, что кому-то нужна работа и скажешь мне, я буду очень рада.

— Обязательно это сделаю. До свидания, мэм.

— Ты мне только покажи, что будешь делать с салатом. Мне хотелось бы научиться.

Она стояла рядом, наблюдая за работой Генри Бодликота.

— Ну вот, теперь все в порядке. А какой отличный салат на этой грядке. Это ведь «Уэбб превосходный», верно? Довольно поздний сорт.

— А тот, что ты только что обработал, это «Том самбc», — сказала Таппенс.

— Верно. Это ранний сорт. Он такой хрустящий… Очень вкусный.

— Ну, спасибо тебе большое, — сказала Таппенс.

Она повернулась и пошла к дому, но потом вспомнила, что оставила в огороде свой шарф, и вернулась назад. Генри Бодликот, который направился было домой, остановился и подошел к ней.

— Я оставила здесь шарф, — сказала Таппенс. — Где он? Ах вот, здесь, на ветке.

Он протянул ей шарф и стоял, глядя на нее, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. У него был такой смущенный и взволнованный вид, что Таппенс не могла понять, что с ним такое.

— В чем дело? — спросила она.

Генри потоптался на месте, посмотрел на нее, потом снова потоптался, сунул палец в нос, почесал правое ухо, продолжая топтаться.

— Я просто… Не можете ли вы… Я хочу сказать… нельзя ли вас спросить…

— О чем? — спросила Таппенс. Она остановилась, вопросительно глядя на мальчика.

Генри сильно покраснел и продолжал нерешительно мяться.

— Ну, я не хотел… я не собирался спрашивать, но мне интересно… люди говорят… они говорят… я слышал…

— Да говори же, в чем дело? — Таппенс не могла понять, что так взволновало Генри, что он мог такого услышать, что было бы связано с жизнью мистера и миссис Бересфорд, новых владельцев «Лавров». — Итак, что именно ты слышал?

— О, просто… ну, просто что вы та самая леди, которая ловила шпионов в прошлую войну. И вы, и ваш муж. Вы этим занимались и поймали одного, который был немецким шпионом, а притворялся другим человеком. А вы его поймали, и вообще у вас были всякие приключения, и в конце концов все открылось. Я хочу сказать, вы были… Не знаю, как это называется, вы, наверное, служили в этом самом секретном отделе и поймали шпиона, и вообще все было так здорово. Конечно, все это было давно, но все равно, все было жутко запутано и связано… с какими-то детскими стишками.

— Вот это верно, — сказала Таппенс. — «Мой гусёк», вот какие стишки. Я помню.

Кажется, тот самый стишок, а может быть, и другой, я теперь уже не помню.

— Скажите на милость! — удивился Генри. — Я хочу сказать, это же просто удивительно, что вы живете здесь, словно обыкновенный человек. Только не понимаю, при чем здесь эти стишки.

— А при том, что у нас был свой код, шифр называется, — сказала Таппенс.

— И его нужно было разгадывать? — спросил Генри.

— Что-то в этом роде. Но все это было давным-давно.

— Но все равно это просто потрясно, — сказал Генри. — Вы не возражаете, если я расскажу своему дружку? Есть у меня приятель, его зовут Кларенс. Глупое имя, верно? Мы все над ним потешаемся из-за его имени. Но все равно он хороший парень, верно вам говорю. Вот уж он подивится, когда узнает, что вы действительно живете здесь, среди нас.

Он смотрел на Таппенс с обожанием, словно преданный щенок.

— Просто потрясно, — снова сказал он.

— Но это было так давно, — сказала Таппенс. — Еще в сороковых годах.

— Но все равно ведь вам было интересно? Или страшно?

— И то и другое. В основном, конечно, было страшно.

— Я так и думал. Но все-таки странно, что вы приехали сюда и снова занимаетесь тем же самым. Этот джентльмен ведь был из флотских, верно? Он ведь называл себя капитаном военного флота, разве не так? А был он немец. Кларенс, по крайней мере, так говорит.

— Что-то в этом духе, — осторожно ответила Таппенс.

— Потому, верно, вы сюда и переехали. Ведь у нас такое тоже было. Давно, правда, но все равно было то же самое. Он был офицером на подводной лодке. И продавал чертежи. Правда, я все это знаю только по слухам.

— Понятно, — сказала Таппенс. — Но мы приехали сюда совсем не поэтому. Просто нам понравился этот дом, он такой славный, в нем приятно жить. До меня тоже дошли эти слухи, только я так и не знаю, что там на самом деле было.

— Как-нибудь я вам расскажу. Конечно, никто не знает наверняка, что правда и что нет, так это было или иначе.

— А каким образом твой друг Кларенс столько об этом узнал?

— Он это услышал от Мика, понимаете? Этот Мик жил у нас какое-то время, в том месте, где раньше была кузница. Он давно уже уехал, но он много чего знал, люди ему рассказывали. И наш дядя, старый Айзек, тоже много чего знал. И иногда рассказывал нам.

— Значит, ему многое было известно об этих делах? — спросила Таппенс.

— Ну конечно. Вот я и подумал, понимаете, когда его трахнули по башке, не в этом ли причина. Что он слишком много знал и всем об этом рассказывал. Вот его и убрали. Так они теперь и действуют. Если кто много знает, у него из-за этого могут быть неприятности с полицией, его раз — и укокошат.

— И ты думаешь, что твой дядя Айзек… думаешь, ему многое было известно?

— Думаю, ему много чего рассказывали. То там что-то услышит, то здесь. Он не очень-то распространялся об этих делах, но иногда рассказывал. Вечерами курит, бывало, свою трубочку и рассказывает нам с Кларри, да еще был у нас третий друг, Том Джиллингем. Он все хотел знать, вот дядя Айзи и рассказывал нам про то да про се. Мы, ясно, не знали, правду он говорит или выдумывает. Но мне кажется, что он кое-что раскопал и знал, где что находится. И еще он говорил, что, если бы люди узнали, где оно лежит, им было бы очень даже интересно.

— Он действительно так говорил? — спросила Таппенс. — Ну что ж, нам это тоже интересно. Ты должен вспомнить, что именно он говорил, на что намекал, потому что это поможет нам выяснить, кто его убил. Ведь его убили, верно? Это же не просто несчастный случай, так ведь?

— Мы поначалу думали, что он просто умер, ведь ему иногда делалось плохо с сердцем, он падал, у него кружилась голова и все такое. А оказалось — я ведь был на дознании, — что все это не просто, что его нарочно убили.

— Да, — сказала Таппенс, — я думаю, что это было сделано нарочно.

— А вы не знаете, почему? — спросил Генри.

Таппенс посмотрела на мальчика. Ей в этот момент показалось, что оба они — и она и Генри — полицейские ищейки, идущие по одному и тому же следу.

— Я думаю, что это было сделано нарочно, и мне кажется, что и тебе, его родственнику, и мне было бы очень важно узнать, кто совершил это скверное, жестокое дело. Впрочем, может быть, ты уже знаешь, Генри, или у тебя есть догадки на этот счет?

— Не то чтобы догадки, их у меня нет. Но, вы понимаете, ведь у человека есть уши, и он слышит, и я знаю людей, про которых дядя Айзи иногда говорит… говорил, что у них против него есть зуб, и говорил, что это из-за того, что он про них слишком много знает, а в особенности про то, что известно им самим, и о том, что когда-то случилось. Но, понимаете, разговоры все время шли о человеке, который давным-давно помер, так что невозможно во всем разобраться, понять и запомнить.

— Но все равно, — сказала Таппенс, — тебе придется нам помочь, Генри.

— Вы хотите сказать, что позволите мне в этом участвовать?

— Да, — сказала Таппенс. — В особенности если ты умеешь держать язык за зубами. Сказать о том, что разузнаешь, можно только мне, но ни в коем случае нельзя делиться с друзьями, потому что тогда это станет известно везде и всюду.

— Понимаю. Ведь убийцы могут что-то прознать, и они станут охотиться за вами и мистером Бересфордом, верно?

— Вполне возможно. И мне бы этого очень не хотелось.

— Ясно-понятно, — сказал Генри. — Послушайте, если я что узнаю или найду, я приду к вам и спрошу, нет ли у вас какой работы. Ладно так будет? И тогда расскажу вам, что узнал, и никто нас не услышит. Вот только сейчас я пока ничего не знаю. Но у меня, видите ли, есть друзья. — Он расправил плечи и напустил на себя важный вид — видел, наверное, такое по телевизору. — Я знаю, что к чему. Люди-то ничего не подозревают, а я все равно знаю, что к чему. Они не думают, что я слушаю, понимаете, а сами возьмут да и скажут… ну, вы понимаете, если сидеть тихо и молчать, то много чего можно услышать. А все это, наверное, очень важно, да?

— Да, — подтвердила Таппенс, — да, очень важно. Но мы должны быть осторожны, Генри. Ты это понимаешь?

— Ну конечно. Я обязательно буду осторожным. Так, что осторожнее не бывает. А он ведь очень много чего знал про это место, — продолжал Генри. — Я имею в виду дядю Айзека.

— Ты говоришь о доме и о саде?

— Точно. Он знал разные истории, понимаете? Люди видели, кто куда приходил, кто что делал с разными предметами, кто с кем встречался и где это было. И где у них захоронки. Иногда он про это говорил. Мать-то, конечно, особо не прислушивалась. Считала, что все это одни глупости. Джонни — это мой старший брат — тоже считал, что это глупости, и не слушал. А я вот слушал, и Кларенс тоже, ему было интересно. Он, понимаете, любит всякие такие фильмы. Он мне так и говорил: «Чак, это точно как в фильме». И мы часто говорили об этих вещах.

— А тебе не приходилось слышать о женщине, которую звали Мери Джордан?

— Конечно, я слышал. Она была немка и шпионка, верно? Вызнавала секреты у морских офицеров, да?

— Да, кажется, что-то в этом роде, — сказала Таппенс, мысленно прося прощения у покойной Мери Джордан, однако считая, что спокойнее придерживаться именно этой версии.

— Она, верно, была хорошенькая, а? Даже, наверное, красивая.

— Право, не знаю, — сказала Таппенс. — Ведь мне было года три от роду, когда она умерла.

— Да, конечно, наверное, так. Но о ней и сейчас иногда говорят, я сам слышал.

— Как ты тяжело дышишь, у тебя взволнованный вид, — сказал Томми, когда его жена, все еще одетая для работы в саду, вошла через боковую дверь, едва переводя дыхание.

— Я действительно немного волнуюсь, — призналась Таппенс.

— Не слишком переутомилась в саду?

— Нет. По правде говоря, я вообще ничего не делала. Просто стояла у грядки с салатом и разговаривала… разговаривала с… называй его как хочешь.

— Кто же это был?

— Мальчик, — сказала Таппенс. — Мальчик.

— Он пришел предложить свою помощь в саду?

— Не совсем. Это, конечно, было бы очень кстати, но, к сожалению, нет. Он пришел выразить свое восхищение.

— Нашим садом?

— Нет. Мною.

— Тобой?

— Это тебя так удивляет? — лукаво спросила Таппенс. — Пожалуйста, не задавай вопросов. Однако должна признать, bonnes bouches[177] происходят тогда, когда их меньше всего ожидаешь.

— Ах вот как. Так что же вызвало его восхищение? Твоя красота или твой рабочий комбинезон?

— Мое прошлое.

— Твое прошлое?

— Да. Он был просто потрясен, когда узнал, что я, как он вежливо выразился, та самая леди, которая в прошлую войну разоблачила немецкого шпиона. Того, кто выдавал себя за капитана в отставке, хотя никогда им не был.

— Господи, твоя святая воля! — воскликнул Томми. — Снова «Н или М?»! Неужели же это никогда не забудется, так, чтобы можно было жить спокойно?

— Ну, я не уверена, что мне хочется все это забыть, — сказала Таппенс. — Зачем забывать? Если ты когда-то была знаменитой актрисой, то всегда приятно, когда тебе об этом напоминают.

— Да, понимаю, что ты хочешь сказать.

— И я думаю, что это может оказаться весьма полезным, принимая во внимание то, что мы собираемся делать.

— Ты говоришь, это мальчик. Сколько ему лет?

— Да лет десять-двенадцать, как мне кажется. По виду ему не больше десяти, но я думаю, что ему двенадцать. И у него есть приятель, которого зовут Кларенс.

— А какое это имеет значение?

— В данный момент никакого, — сказала Таппенс, — но он и Кларенс действуют заодно и, насколько я понимаю, готовы поступить в наше распоряжение. Они могут что-то разузнать или что-то нам сообщить.

— Если им десять или двенадцать лет, как они могут что-то нам сообщить? Смогут ли они запомнить, что именно нам нужно узнать? — сказал Томми. — Что он тебе рассказывал?

— Он был немногословен, говорил короткими фразами, — сказала Таппенс, — которые состояли в основном из «вы знаете» и «вы понимаете».

— И все это были вещи, которых ты не знала и не понимала.

— Он просто пытался объяснить то, что слышал.

— А от кого слышал?

— Ну, я бы, конечно, не сказала, что это сведения из первых рук, и даже не из вторых. Вполне возможно, что из третьих, четвертых, пятых и даже из шестых. Кроме того, эти сведения состояли из того, что слышал Кларенс и его дружок Элджернон. Элджернон сказал, что Джимми слышал…

— Стоп! — сказал Томми. — Довольно. Так что же они слышали?

— А вот это уже труднее, — сказала Таппенс. — Однако, мне кажется, можно попробовать доискаться. Они слышали, что упоминались различные места, слышали разные истории, и им ужасно хочется принять участие в том, что мы, как они уверены, здесь собираемся делать и ради чего сюда приехали.

— А именно?

— Заниматься разведкой и обнаружить нечто очень важное. Что-то, что, как всем известно, здесь спрятано.

— Ах вот оно что, — сказал Томми. — Спрятано. Но каким образом, где и когда?

— Самые разные ответы на все три вопроса, — сказала Таппенс, — но ты должен признать, Томми, что все это страшно интересно.

Томми задумчиво кивнул, соглашаясь, что, возможно, это действительно так.

— Это связано со старым Айзеком, — пояснила Таппенс. — Мне кажется, Айзек знал кучу вещей, много чего мог бы порассказать.

— И ты думаешь, что Кларенс и… как звали того, другого?

— Сейчас вспомню, — сказала Таппенс. — Я совершенно запуталась во всех этих людях, которые слышали и от которых слышали разные вещи. Заметные — именно вроде Элджернона и обычные — всякие там Джимми, Джонни и Майки. Чак, — вдруг сказала она.

— Что — чак? — спросил Томми.

— Да нет, это имя. Чак — так звали мальчика.

— Странное какое-то имя.

— Его настоящее имя Генри, но ребята называют его Чак.

— Совсем как «Чак и ласка».

— Не «Чак и ласка», а «Поп и ласка». Имеется в виду народный танец «Вот идет ласка».

— Знаю я, как правильно, но ведь «Чак и ласка» тоже симпатично звучит, верно?

— Ах, Томми, ведь я только хочу сказать, что мы не можем бросить это дело, в особенности теперь. Ты со мной согласен?

— Да, — сказал Томми.

— Я так и думала. И не потому, что ты выразил это словами. Мы должны продолжать расследование, и я тебе скажу почему. Главным образом из-за Айзека. Его кто-то убил. Его убили, потому что он что-то знал. Он знал что-то такое, что могло для кого-то представлять опасность. И мы должны найти человека, для которого эти сведения могли представлять опасность.

— А ты не думаешь, — спросил Томми, — что это обыкновенное хулиганство? Есть такие люди, которым непременно нужно кого-то убить, предпочтительно старого человека, который не может оказать сопротивления.

— Согласна, такие вещи случаются. Но это не тот случай. Я думаю, за этим что-то кроется, а попросту говоря, где-то нечто спрятано, спрятано нечто такое, что может пролить свет на прошлые события. Речь может идти, скажем, о какой-то вещи, которая была спрятана или отдана кому-то на хранение. Этот человек уже умер, или, в свою очередь, тоже где-то спрятал эту вещь, или отдал ее на хранение. Но так или иначе, непременно хотят что-то скрыть. Айзек это знал, и они боялись, что он расскажет об этом нам — о нас уже ходили всякие разговоры, людям о нас кое-что известно. Мы ведь связаны с контрразведкой. У нас соответствующая репутация. А вся история каким-то образом связана с Мери Джордан и прочими обстоятельствами.

— Мери Джордан, — задумчиво проговорил Томми, — умерла не своей смертью.

— Совершенно верно. А теперь еще убили Айзека. Мы должны выяснить, кто его убил и почему. Иначе…

— Ты должна быть очень осторожной, — сказал Томми. — Очень осторожной, Таппенс. Если Айзека убили из боязни, что он расскажет о вещах, связанных с далеким прошлым, то этим людям ничего не стоит подстеречь тебя где-нибудь в темном месте и тоже убить! Они не станут опасаться разоблачения, полагая, что опять все подумают: «Снова эти хулиганы».

— Которые подстерегают старушек и шарахают их по голове? Как скверно иметь седые волосы и старческую походку! Я понимаю, что я желанная добыча для любого. Как ты думаешь, не следует ли мне обзавестись небольшим револьвером?

— Нет, — сказал Томми. — Конечно же нет.

— А почему? Ты, верно, считаешь, что я не умею с ним обращаться и допущу какую-нибудь оплошность?

— Я опасаюсь, что ты можешь споткнуться о корень дерева — ты же постоянно падаешь — и тогда, вместо того чтобы защищаться, застрелишь себя.

— О, Томми, неужели ты действительно считаешь, что я могу допустить такую глупость? — жалобно спросила Таппенс.

— Да, считаю. Ты вполне на это способна.

— Тогда я могла бы носить нож с пружиной.

— Ничего не нужно с собой носить, — сказал Томми. — Просто ходи с невинным видом и разговаривай исключительно о саде, цветочках и овощах. Можно еще сказать, что нам не слишком здесь нравится и что мы подумываем о том, чтобы перебраться в другое место. Вот что я тебе посоветовал бы.

— Кому я должна это говорить?

— Да кому угодно. Это обязательно станет известно.

— Да, слухи здесь распространяются очень быстро, ничего не скажешь. А ты будешь говорить то же самое, Томми?

— Приблизительно. Скажу, например, что поначалу этот дом нравился нам гораздо больше, чем теперь.

— Но ведь ты тоже не собираешься сидеть сложа руки?

— Да, — сказал Томми. — Вот сейчас во мне разгорелась настоящая злость.

— А ты уже решил, как будешь действовать?

— Буду продолжать то, что делал раньше. А ты, Таппенс? Есть у тебя план действий?

— Пока еще нет, — ответила Таппенс. — Но кое-какие идеи есть. Я могу что-нибудь выведать у… Как, ты сказал, его зовут?

— Генри, а друг его — Кларенс.

Глава 9 Бригада юных

Проводив Томми в Лондон, Таппенс задумчиво бродила вокруг дома, пытаясь выработать план действий, которые привели бы к желаемому результату. Однако в это утро светлые идеи почему-то не рождались у нее в голове.

Вспомнив о полезном правиле, согласно которому следует начинать от печки, она поднялась в «книжную комнату» и стала, переходя от полки к полке, оглядывать многочисленные корешки заполнявших их книг. Детские книжки — целые полки детских книг, но ведь она и так сделала все, что было возможно. Чего же еще ждать? Она теперь была почти уверена, что внимательно просмотрела все книги на этих полках; Александр Паркинсон больше не мог открыть ей никаких секретов.

Она стояла там, ероша волосы, хмурясь и пиная ногой нижнюю полку, на которой стояли теологические книги в изрядно потрепанных переплетах, когда вошел Альберт.

— Там внизу вас кто-то спрашивает, мадам.

— Кого ты имеешь в виду под этим «кто-то»?

— Да просто какие-то мальчишки. Один из них сказал, что он Кларенс и что вам все про него известно.

— Ах вот что, — сказала Таппенс. — Кларенс.

Она подумала с минуту. Неужели уже сказываются результаты вчерашнего разговора? Как бы то ни было, не вредно будет посмотреть, что из этого получится.

— А второй мальчик тоже здесь? Тот, с которым я вчера разговаривала в саду?

— Не знаю. Они все на одно лицо — грязные и все такое.

— Ну ладно, — сказала Таппенс. — Я сейчас спущусь вниз.

Дойдя до первого этажа, она с удивлением обернулась к своему спутнику.

— В дом я их, конечно, не пустил, — сказал Альберт. — Это было бы неблагоразумно. Да и небезопасно. Потом можно кое-чего недосчитаться. Они там, в саду. Велели вам сказать, что они напали на золотую жилу.

— На что, на что?

— На золотую жилу.

— Вот как!

Она вышла из дома и вскоре оказалась перед ожидавшей ее довольно многочисленной депутацией. Их было человек десять-двенадцать, в основном мальчишки разного возраста, однако среди них были и две девочки — их можно было узнать по длинным волосам. Вид у них у всех был достаточно возбужденный. Увидев приближающуюся Таппенс, один из них крикнул пронзительным голосом:

— Вот она идет! Вот она! Ну, кто будет говорить? Давай ты, Джордж, у тебя лучше получится. Ты у нас всегда выступаешь.

— А сейчас ты говорить не будешь. Говорить буду я, — заявил Кларенс.

— Заткнись, Кларри. Ты и сам знаешь, что у тебя слабый голос. И сразу закашляешь, как только начнешь говорить.

— Эй, ты, послушай, это все я придумал.

— Здравствуйте, ребята, — прервала их Таппенс. — Вы пришли ко мне с каким-то делом, правда? Что же это за дело?

— Мы вам кое-что раздобыли, правда, — сказал Кларенс. — Информацию. Вам ведь это нужно, да?

— Зависит от того, что именно, — сказала Таппенс. — Что это за информация?

— Только она не про сейчас. Это про старые времена.

— Историческая информация, — пояснила одна из девочек, которая была, по-видимому, интеллектуальным лидером группы. — И очень интересная, если вы занимаетесь изучением прошлого.

— Понятно, — сказала Таппенс, хотя она решительно ничего не поняла. — Итак, о чем же идет речь?

— Это золотая жила.

— Ах вот как? И что же, здесь есть золото? — Она огляделась.

— По правде говоря, это пруд с золотыми рыбками, — сказал один из мальчиков. — Он был там раньше, понимаете? Там водились особые рыбки, с длиннющими хвостами, их привозили из Японии или еще откуда. Это было во времена старой миссис Форестер. Только это было давно… лет десять назад.

— Двадцать четыре года назад, — уточнила одна из девочек.

— Шестьдесят лет назад, — пискнул самый маленький мальчик. — Шестьдесят лет, и никак не меньше. Рыбок там было много-премного. Целая гора! Говорят, ужас как дорого они стоили. Иногда они умирали. Когда просто умирали и плавали вверх брюхом, а когда, вы знаете, они кушали друг друга.

— Так что же вы хотите мне о них рассказать? — спросила Таппенс. — Сейчас здесь нет никаких рыбок.

Раздался целый хор возбужденных голосов.

Таппенс подняла руку.

— Не все сразу, — приказала она. — Говорит только один или двое. Так в чем же дело?

— В том, что вы должны знать, где были спрятаны разные вещи в старые времена. Люди спрятали и сказали, что вещи очень важные.

— А как вы об этом узнали? — спросила Таппенс.

В ответ снова послышался целый хор голосов. Невозможно было разобрать, что они говорят.

— Это Дженни, — сказал кто-то.

— Это дядя Бен, Дженнин дядька, — пояснил другой.

— Нет, неправда, это Гарри… евойный двоюродный брат Том, он совсем маленький. Ему сказала его бабушка, а бабушка слышала от Джошуа. Ну да. Только я не знаю, кто такой Джош. Верно, это был ее муж… Да нет, не муж, это был ее дядя.

— Господи! — воскликнула Таппенс, совсем запутавшись. Она посмотрела на толпу бурно жестикулирующих детей и выбрала одного. — Кларенс, — обратилась она к нему, — ведь ты Кларенс, верно? Твой приятель мне о тебе говорил. Расскажи мне, пожалуйста, что ты обо всем этом знаешь.

— Так вот, если хотите узнать, нужно сходить в КДП.

— Куда-куда?

— В КДП.

— А что такое КДП?

— Неужто не знаете? И никто вам не рассказывал? КДП — это клуб-дворец пенсионеров. Клуб-дворец.

— Скажите пожалуйста! — удивилась Таппенс. — Звучит грандиозно.

— И ничего там такого нет, — сказал мальчик лет девяти. — Ничего особенного. Просто старики там собираются да разговоры разговаривают. Люди говорят, ничего они толком не знают, только врут, что знают. А уж чего только не нарассказывают!

— Где находится этот КДП?

— Да на краю деревни. На полпути к Мортон-Кросс. Если ты пенсионер, то получаешь билет в этот клуб, идешь туда и можешь играть в лото и еще делать разные вещи. Им там весело. А некоторые уже совсем старые. Кто глухой, кто слепой, и все такое. Но все равно им нравится, когда они все вместе.

— Ну что ж, придется мне туда сходить, — сказала Таппенс. — А что, есть определенное время, когда они там бывают?

— Да когда угодно, в любой день, лучше где-нибудь среди дня. Им, понимаете, нравится собираться в это время. Среди дня. А если кто из них скажет, что к нему придет друг, то к чаю подают добавочное угощение — печенье, например, которое с сахаром. А иногда так чипсы. Всякое разное. Что ты сказал, Фред?

Фред сделал шаг вперед. Он отвесил Таппенс церемонный поклон.

— Я буду счастлив, — сказал он, — сопроводить вас туда. Скажем, сегодня часа в три или в половине четвертого. Это вас устроит?

— Да не кривляйся ты, Фред, говори нормально, — выговорил ему Кларенс.

— Мне будет приятно пойти с тобой, — сказала Таппенс. Она посмотрела на воду. — Невольно пожалеешь, что здесь больше нет золотых рыбок.

— Вот посмотреть бы на этих, у которых пять хвостов. Классные рыбки! Сюда один раз свалилась собака. Ее хозяйка была миссис Фаггет.

Ему тут же возразили:

— Ничего подобного. Совсем другая фамилия. То ли Фолио, то ли Фагот.

— А вот и нет, ее звали миссис Фоллиат, еще надо было писать с двумя «л».

— Ну и дурак. Это была совсем другая тетка. Ее фамилия была Фрренч, и писалась она с двумя «р».

— И что же, собака утонула? — спросила Таппенс.

— Нет, не утонула. Это был маленький кутенок. Его мама помчалась к мисс Фрренч и схватила ее за платье. Мисс Изабель была в саду, она собирала яблоки, а собака-мама стала тянуть ее за платье к пруду. Мисс Изабель увидела, что кутенок тонет, да как прыгнет прямо в пруд. Вытащила кутенка, а сама промокла насквозь, так что платье больше нельзя было носить.

— Господи! — воскликнула Таппенс. — Сколько разных событий здесь происходило! Ну хорошо, — обратилась она к ребятишкам. — В три часа я буду готова. Пусть двое или трое придут за мной и проводят меня в этот клуб-дворец пенсионеров.

— Я пойду!

— Нет, я пойду.

— Нет, Бетти ведь…

— Бетти не пойдет. Бетти уже ходила. Помните, она ходила с ребятами в кино. Второй раз нельзя.

— Ну ладно, договоритесь между собой, — сказала Таппенс, — и приходите сюда в половине четвертого.

— Я надеюсь, вам будет интересно, — сказал Кларенс.

— Это будет иметь исторический интерес, — твердо заявила юная интеллектуалка.

— Помолчи, Джанет, — велел ей Кларенс. Он повернулся к Таппенс: — Вот всегда она так, эта Джанет, — сказал он. — Она ходит в среднюю школу, которая для умников, вот и задается, понимаете? Обычная начальная школа ее не устраивает, так вот, ее родители устроили скандал, и ее перевели в ту, другую. И теперь она постоянно выступает.

Завершая свой ленч, Таппенс пыталась угадать, возымеют ли события сегодняшнего утра какие-нибудь последствия. Явится ли кто-нибудь в сад, чтобы проводить ее в КДП? Существует ли в действительности этот клуб пенсионеров или же это просто фантазия детворы? Во всяком случае, придется подождать, а вдруг кто-то действительно придет.

Депутация, однако, явилась минута в минуту. В половине четвертого раздался звонок.

Таппенс поднялась из своего кресла у камина, надела шляпу — шляпа была из прорезиненной ткани, ибо она опасалась, что может пойти дождь, — и тут же явился Альберт, чтобы сопровождать ее до парадной двери.

— Я не позволю вам идти с кем попало, — прошипел он ей в ухо.

— Послушайте, Альберт, — шепотом спросила Таппенс, — существует ли здесь такое заведение, которое называется КДП?

— Я думаю, это связано с визитными карточками, — сказал Альберт, любивший демонстрировать свою осведомленность по части местных обычаев. — То, что вручаете людям, когда приходите к ним, или, наоборот, оставляете, когда уходите. Не уверен, когда именно.

— Мне кажется, это связано с пенсионерами.

— Ах да, есть у них такой дом. Ну конечно, построили его два или три года назад. Он находится недалеко от дома священника, как пройдете его, свернете направо, и вот он — его сразу видно. Довольно безобразное строение, но все равно приятно, что старикам есть где встречаться, да и к себе можно пригласить, кого хочется. Там есть всякие игры, а местные дамы приходят туда помогать. Устраивают всякие концерты и все такое прочее — можно подумать, что все там создано специально для их развлечения, хотя на самом деле предназначено для стариков. А старики там очень древние, почти все глухие.

— Да, — сказала Таппенс. — Похоже, это то самое.

Дверь открылась. Джанет, в силу своего интеллектуального превосходства, стояла впереди других. За ней — Кларенс, а замыкал троицу высокий мальчик с небольшим косоглазием, который отзывался на имя Берт.

— Добрый день, миссис Бересфорд, — сказала Джанет. — Мы все так рады, что вы с нами идете. Мне кажется, нужно было бы взять зонтик, погода сегодня обещает быть не слишком благоприятной.

— Мне все равно нужно в ту сторону, — сказал Альберт, — так что я пройду часть пути с вами.

«Ну конечно, — подумала Таппенс, — Альберт все время старается меня от чего-то защитить. Может быть, это и не повредит». Хотя она не могла себе представить, чтобы ей грозила опасность со стороны Джанет, Берта или Кларенса. Шли они минут двадцать, не больше. Дойдя до красного здания, они прошли через ворота и направились к парадному, где их встретила полная женщина лет семидесяти.

— Ах, так у нас, значит, гости? Как приятно, что вы смогли к нам прийти, какая радость! — Она слегка похлопала Таппенс по плечу. — Да, Джанет, благодарю тебя. Сюда, пожалуйста. А вам совсем не обязательно дожидаться, разве только если вам хочется.

— Понимаете, мальчики будут очень огорчены, если не узнают, о чем пойдет речь и чем все кончится, — сказала Джанет.

— Впрочем, нас здесь не так уж много, так что пусть и мальчики здесь посидят. Джанет, пойди, пожалуйста, на кухню и скажи Молли, что мы готовы пить чай, пусть принесет его сюда.

Таппенс пришла сюда не для того, чтобы пить чай, однако ей было неудобно об этом сказать. Чай появился немедленно. Он был очень слабый, к нему подали печенье и сандвичи с чрезвычайно невкусным паштетом, который сильно отдавал рыбой. После этого все сели вокруг стола, не зная, что делать дальше.

Потом пришел человек с бородой — Таппенс показалось, что ему по крайней мере лет сто, — и сел рядом с ней.

— Похоже, я здесь самый старый и могу много чего рассказать о прежних временах, — сказал он, — гораздо больше всех остальных. Разные истории об этих местах, к примеру. Здесь, знаете ли, много чего происходило, сразу всего и не перескажешь, ведь верно? Но все мы… все мы кое-что слышали о том, что здесь случалось.

— Насколько я понимаю, — торопливо прервала его Таппенс, боясь, как бы он не пустился рассуждать на тему, которая ей совершенно неинтересна, — насколько я понимаю, здесь происходили очень интересные события во время войны — не этой, последней, а той, что была раньше, и даже еще до нее. Я не думаю, чтобы у вас сохранились воспоминания о тех временах. Но вы, возможно, что-нибудь слышали, вам могли рассказывать ваши старшие родственники.

— Что верно, то верно, — согласился старик. — Вы правы. Я много чего слышал — мой дядюшка Лен, бывало, рассказывал. Да, замечательный был человек этот дядюшка Лен. Много чего знал. Был в курсе событий. Знал, к примеру, что происходило в доме у причала перед первой войной. Скверные, скверные дела. Один человек, он был из факистов, как их называют…

— Фашистов, — поправила его пожилая дама, чопорная и седовласая, с видавшей лучшие времена кружевной косынкой на шее.

— Ну, фашисты, если вам так угодно. Впрочем, какая разница? Так вот, он был один из них. Да, в Италии тоже такой был. Муссолини его звали, верно я говорю? А может, и не так его звали, только все равно имя у него было мудреное. Ну да, он много чего плохого натворил. Всякие митинги устраивал, понимаешь, и все такое. А заварил всю эту кашу Мосли.

— Говорят, во время этой первой войны здесь жила девушка, которую звали Мери Джордан? — спросила Таппенс, совсем не уверенная в том, что было разумно задавать этот вопрос.

— Правильно, жила. Говорят, красотка была, понимаешь. Вызнавала секреты у солдат и матросов.

Очень старая старушка вдруг завела тоненьким голоском:

Не успела она дойти до этого места, как старик, не желая от нее отстать, подхватил:

— Довольно, Бенни, довольно, — остановила его женщина с суровой внешностью — то ли его жена, то ли дочь.

Тут же запела еще одна женщина, дрожащим старческим голосом:

— Довольно, Моди, нам эта песня уже надоела. Дай возможность нашей гостье что-то услышать и узнать, — сказал дядюшка Бен. — Она пришла сюда, чтобы послушать. Она хочет узнать, где спрятаны эти вещи, из-за которых было столько шума, ведь верно? Все-все про это узнать.

— Это очень интересно, — сказала Таппенс, приободрившись. — Значит, что-то было спрятано?

— Ну конечно, давным-давно, еще до меня, но я об этом много слышал. Ну да, еще до четырнадцатого года. Ходили слухи, один рассказывал другому. Но никто толком не знал, что именно происходило и зачем нужно было так волноваться.

— Это было связано с лодочными гонками, — сказала одна старушка. — Оксфорд и Кембридж, понимаете? Я однажды их видела, меня приглашали. Гонки были в Лондоне, состязания проходили под мостами. День был просто изумительный. Оксфорд выиграл.

— Какие глупости вы говорите, — остановила ее суровая женщина с седыми волосами. — Вы ничего об этом не знаете. А я вот знаю больше всех остальных, хотя все это происходило задолго до моего рождения. Мне рассказала моя двоюродная бабушка Матильда, а ей — тетушка Лу. А случилось это за сорок лет до них. Об этом много говорили, и люди все пытались разыскать. Некоторые думали, что это золотые копи, другие — что золотые слитки из Австралии. Или еще что-нибудь в том же роде.

— Ну и глупо, — заявил старик, куривший трубку с таким видом, словно ему неприятно общество, в котором он оказался. — Все думали, что это связано с золотыми рыбками. Надо же быть такими невеждами.

— Что бы там ни было, это стоило огромных денег, иначе не стали бы прятать, — заметил кто-то. — Приезжали люди из правительства, ну да, и из полиции тоже. Искали повсюду, но так ничего и не нашли.

— Просто у них не было настоящего ключа. Есть такие ключи, если, конечно, знаешь, где и как их искать, — проговорила еще одна старушка, многозначительно кивая. — Ключ всегда есть.

— Как интересно, — сказала Таппенс. — Где? Где они, эти ключи? В деревне или в другом месте, где-нибудь в окрестностях?

Это была не особенно удачная реплика, поскольку вызвала несколько разных ответов, прозвучавших одновременно.

— На болоте, за Тауэр-Вест.

— Да нет же, это было возле Литл-Кении, как пройдешь, так сразу.

— Нет, это было в пещере, что около моря. Аккурат около Болдиз-Хед. Там еще красные скалы, знаете? Верно вам говорю. А под ними старые подземные ходы контрабандистов. Удивительно, правда? Люди говорят, оно и до сих пор там находится.

— А я раз слышал историю про один испанский остров. Это было еще во времена Армады. Туда направился испанский корабль. Прямо-таки набитый дублонами.

Глава 10 Нападение на Таппенс

— Господи боже мой! — воскликнул Томми, вернувшись домой в тот самый вечер. — У тебя ужасно усталый вид, Таппенс. Чем ты занималась? Ты выглядишь совершенно измученной.

— Я и вправду измучена, — сказала Таппенс. — Не знаю, смогу ли когда-нибудь прийти в себя. Просто ужас.

— Так что же ты делала? Неужели лазила по полкам в поисках еще каких-нибудь книг?

— Нет-нет, — сказала Таппенс. — Надоели мне эти книги до ужаса. Видеть их больше не могу.

— Так что же тогда? Чем ты занималась?

— Ты знаешь, что такое КДП?

— Нет, — сказал Томми. — По крайней мере… впрочем, да. Это что-то вроде… — Он нерешительно замолчал.

— Альберт знает, — сказала Таппенс. — Только этот дом не похож на все другие. Через минуту я все расскажу, только сначала тебе нужно выпить. Коктейль, виски — что хочешь. Я тоже с тобой выпью.

Она рассказала Томми обо всем, что произошло днем. Томми то и дело восклицал: «О господи!» — а потом сказал:

— Ну и влипла ты в историю, Таппенс. А хоть что-нибудь интересное, по крайней мере, было?

— Не знаю, — сказала Таппенс. — Когда полдюжины человек говорят одновременно и все разное, причем большинство вообще не умеют толком выразить свою мысль, то понять ничего невозможно. Впрочем, у меня возникли кое-какие идеи, я теперь знаю, что делать дальше.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь ходят разные легенды, связанные с тем, что в этих местах было что-то спрятано, что-то, связанное с войной девятьсот четырнадцатого года, а может быть, еще и до нее.

— Но мы ведь уже знаем об этом, верно? — сказал Томми. — Помнишь, нам об этом уже говорили.

— Да, конечно. Но здесь, в деревне, все еще ходят разные слухи. И у каждого свои собственные соображения, которые им внушили разные тетушки Мери или дядюшки Бены. А те слышали об этом от дядюшки Стефана, тетушки Руфи или бабушки такой-то. Так и передавались эти слухи из уст в уста на протяжении многих лет. Однако один из этих слухов может оказаться верным.

— И что же, этот верный просто затерялся среди всех остальных?

— Да, — сказала Таппенс, — словно иголка в стоге сена. Именно так.

— И как же ты собираешься найти эту иголку? Да еще в стоге сена?

— Я собираюсь выделить то, что считаю наиболее вероятным. Может быть, удастся найти кого-нибудь, кто сам что-то слышал. Мне придется изолировать этих людей от всех остальных, по крайней мере на время, чтобы узнать, что именно им рассказывали тетя Агата, тетя Бетти или дядя Джеймс. Потом обращусь к следующим, и, возможно, в конце концов что-нибудь да прояснится. Во всем этом, несомненно, что-то есть.

— Да, — сказал Томми. — Я тоже думаю, что должно быть, только неизвестно, что именно.

— Но мы ведь и стараемся выяснить, что это такое.

— Конечно, вот только прежде всего нужно определить, что именно мы ищем, а потом уже искать.

— Я не думаю, что это золотые слитки с испанского корабля, — сказала Таппенс, — или клад, спрятанный в пещерах контрабандистов.

— Может быть, какой-нибудь особенный французский коньяк? — с вожделением спросил Томми.

— Возможно, — отозвалась Таппенс, — однако это не совсем то, что мы ищем, верно?

— Не знаю, — сказал Томми. — Надеюсь, рано или поздно мы найдем то, что ищем. Во всяком случае, мне ужасно хотелось бы найти. Может быть, это письмо, адресованное кому-нибудь. Письмо, связанное с сексом, например, с помощью которого можно было лет шестьдесят тому назад кого-то шантажировать. Только не думаю, чтобы сейчас это имело какое-нибудь значение.

— Согласна с тобой. Но все-таки рано или поздно у нас появится определенная идея. Как ты думаешь, Томми, удастся нам чего-нибудь добиться?

— Не знаю, — сказал Томми. — Вот мне сегодня удалось получить кое-какую помощь.

— Да что ты! Какую же именно?

— Связанную с переписью.

— С чем?

— С переписью. В то время производилась перепись. Я записал, какой именно это был год. Так вот, в то время в этом доме у Паркинсонов жило довольно много разных людей.

— Каким образом тебе удалось это выяснить?

— С помощью разных методов расследования и благодаря моей мисс Коллодон.

— Я начинаю тебя ревновать к этой мисс Коллодон.

— Это ты зря. Она ужасно энергична, постоянно меня распекает, к тому же она отнюдь не красавица.

— И все равно, — сказала Таппенс. — Так какое же отношение имеет перепись к нашим делам?

— Вот слушай. Когда Александр утверждал: «Это сделал один из нас», это могло означать, что этот «кто-то» гостил в то время в доме и, следовательно, должен был быть включен в перепись. Имя каждого человека, который находился в доме в момент переписи и провел там хотя бы одну ночь, заносилось в бланки переписи. И если получить доступ к данным переписи — у меня-то нет такой возможности, но я знаком с людьми, которые такой возможностью обладают, — то получить нужные данные вполне возможно.

— Ну что же, — сказала Таппенс, — должна признать, что тебя иногда посещают удачные идеи. Ради бога, давай что-нибудь поедим, а то у меня уже нет никаких сил. Можешь себе представить, что это такое — слушать противные голоса шестнадцати человек, говорящих одновременно.

Альберт приготовил вполне приличный ужин. Стряпал он далеко не всегда одинаково, но сегодня его посетило вдохновение — оно реализовалось в том, что он назвал сырным пудингом, тогда как Таппенс и Томми скорее склонялись к мнению, что это было сырное суфле. Альберт сурово выговорил им за отклонение от правильной номенклатуры.

— Сырное суфле выглядит совершенно иначе, — сказал он, — там гораздо больше взбитых белков, чем в этом пудинге.

— Неважно, — сказала Таппенс, — все равно очень вкусно, как бы оно ни называлось — сырным пудингом или сырным суфле.

И Таппенс и Томми были слишком поглощены едой, чтобы углубляться в обсуждение планов дальнейших действий. Однако после того, как оба они выпили чашечку-другую крепкого кофе, Таппенс откинулась в кресле, удовлетворенно вздохнула и проговорила:

— Ну, теперь я, кажется, пришла в себя. Видимо, ты не особенно утруждал себя мытьем перед обедом, Томми?

— У меня не было времени. А кроме того, никогда нельзя сказать, что придет тебе в голову. Ты в любой момент можешь послать меня в эту «книжную комнату», велишь взгромоздиться на лестницу и лазить по пыльным полкам.

— Ну, я не стала бы поступать с тобой так жестоко, — возразила Таппенс. — Подожди минутку, давай сообразим, что у нас получается.

— У нас получается или у тебя?

— По сути, конечно, у меня, — сказала Таппенс. — Ведь мне известны только мои дела, не так ли? Ты знаешь про свое, а я — про свое, да и то только приблизительно.

— Приблизительно-приблизительно, — сказал Томми.

— Передай мне, пожалуйста, мою сумочку, впрочем, я, кажется, оставила ее в столовой.

— Обычно так и бывает, однако на сей раз ты ее там не оставила. Сумочка на полу возле твоего кресла, нет, с другой стороны.

Таппенс подняла сумочку с пола.

— Прелестный был подарок, — сказала она. — Похоже, настоящая крокодиловая кожа. Вот только мало в нее помещается, трудно бывает запихнуть все, что нужно.

— А потом достать то, что нужно, — заметил Томми.

Таппенс как раз пыталась это сделать.

— Дорогие сумочки тем и отличаются, что из них трудно что-либо достать, — сказала она, тяжело дыша от усилий. — Самые удобные — это те, в которых держишь шитье. Их можно набить до отказа, а потом еще встряхнуть, как встряхиваешь пудинг, и снова есть место. Вот! Кажется, нашла.

— Что же это такое? Похоже на счета из прачечной.

— Нет, это просто записная книжечка. Я записывала в ней белье для прачечной и еще свои к ним претензии — порванные наволочки и все такое прочее. А потом решила, что она пригодится и для другого, ведь там использовано только три или четыре странички. Видишь, я записала сюда то, что мы услышали. В основном это, конечно, ерунда, не имеет никакого значения. Но перепись, кстати сказать, я сюда тоже записала — когда ты в первый раз о ней упомянул. Тогда я не знала, какой от нее может быть прок. Но на всякий случай записала.

— Отлично, — сказал Томми.

— А еще я записала туда миссис Хендерсон и еще одну особу, которую зовут Додо.

— А кто такая миссис Хендерсон?

— Ты, наверное, не помнишь, и нет нужды к этому возвращаться, но это было два имени, которые назвала эта… как ее? Ну, старая миссис Гриффин. А потом еще была какая-то записка. Что-то насчет Оксфорда и Кембриджа. А еще я кое-что нашла в старых книгах.

— Что там такое насчет Оксфорда и Кембриджа? Имеется в виду студент?

— Я не уверена, что там фигурировал студент. Кажется, речь шла о пари, заключенном во время лодочных гонок.

— Это более вероятно, — заметил Томми. — Не очень-то это нам поможет.

— Ну, не скажи. Итак, существует некая миссис Хендерсон и еще кто-то, кто живет в «Эпл-Три-Лодж», а еще в одной книжке наверху я нашла грязный листок бумаги. Не помню, что это была за книга — то ли «Катриона», то ли «Тени трона».

— Это о Французской революции. Я читал, когда был мальчишкой.

— Непонятно, даст это нам что-нибудь или нет, но на всякий случай я записала.

— Что же это такое?

— Похоже, три слова, написанные карандашом. Грин, г-р-и-н, потом хен, х-е-н, и последнее — Ло, обрати внимание, с большой буквы.

— Попробуем догадаться. Грин — это про Чеширского кота, который вечно улыбался[178]; хен — из другой сказки, помнишь, была такая про курочку Хенни-Пенни. А вот Ло…

— Да, — сказала Таппенс, — с этим Ло мы прочно застряли.

— «Ло» — это все равно что «чу», «прислушайся», — сказал Томми. — Никакого смысла.

Таппенс быстро заговорила:

— Миссис Хенли, «Эпл-Три-Лодж», я еще с ней не говорила, она сейчас в «Медоусайд». Итак, что мы имеем? Миссис Гриффин, Оксфорд и Кембридж; пари на лодочных гонках, перепись, Чеширский кот, Хенни-Пенни — какая-то сказка, в которой эта курочка куда-то отправляется, вроде даже сказка Андерсена, — и, наконец, это Ло. Может, это какое-то предостережение? Да, наверное, это именно так. Имеется в виду либо Оксфорд и Кембридж, либо лодочные гонки, либо пари.

— А мне кажется, что мы просто глупы, ничего не понимаем. Однако под этой кучей ерунды может в конце концов обнаружиться жемчужина великой ценности. Точно так же, как среди кучи старых книг, которые валялись наверху, мы обнаружили одну-единственную нужную.

— Оксфорд и Кембридж, — задумчиво проговорила Таппенс. — Это мне что-то напоминает. Никак не могу припомнить.

— Матильда?

— Нет, не Матильда, но…

— «Верная любовь»? — предположил Томми. Он широко улыбнулся. — Где ты, верная любовь?

— Перестань смеяться, дурачок. Нужно еще разобраться с этой последней головоломкой. Грин-хен-Ло. Ничего не приходит в голову. И все-таки… Что-то у меня забрезжило. Вот!

— Интересно, что означает это «вот»?

— Ах, Томми, у меня появилась идея. Конечно же!

— Что именно?

— Ло, — сказала Таппенс. — Ло. Меня навела на мысль твоя улыбка, совсем как у Чеширского кота. Улыбка, усмешка, грин, хен, а потом Ло. За этим непременно что-то кроется.

— О чем ты говоришь, никак не пойму.

— Лодочные гонки между Оксфордом и Кембриджем.

— Почему, собственно, эти слова грин-хен-Ло навели тебя на мысль о лодочных гонках между Оксфордом и Кембриджем?

— Даю три попытки.

— Сдаюсь сразу, потому что никак не понимаю, какой во всем этом смысл.

— А вот и есть смысл.

— Лодочные гонки?

— Нет, к самим гонкам это не имеет никакого отношения. Только цвет. Я имею в виду цвета.

— Да что ты хочешь этим сказать, Таппенс?

— Грин-хен-Ло. Мы неправильно это прочли. Нужно читать наоборот.

— Как наоборот? Ол, потом н-е-х? Никакого смысла не получается, даже если прибавить к этому н-и-р-г.

— Нет, надо брать слова целиком и читать их в обратном порядке. Так, как делал это Александр в той первой книге, которую мы обнаружили. «Ло-хен-грин».

Томми нахмурился.

— Все еще непонятно? — спросила Таппенс. — Подумай, на что это похоже. Конечно же, на «Лоэнгрин». Лебедь. Опера Вагнера, ты же знаешь.

— Но какое отношение все это имеет к лебедям?

— А вот имеет. Лебеди из фарфора, которых мы с тобой нашли. Помнишь? Скамеечки для сада. Один был синий, а другой — голубой. Помнишь, что сказал тогда старый Айзек? «Вот этот — Оксфорд, а тот — Кембридж».

— И один из них мы разбили, кажется, это был Оксфорд.

— Верно. Но Кембридж все еще цел. Голубой. Неужели ты не понимаешь? Лоэнгрин. Что-то было спрятано в одном из этих лебедей. Томми, следующее, что нужно сделать, — это пойти и посмотреть на этот Кембридж. На голубой. Он ведь все еще стоит в КК. Пойдем сегодня?

— Что, в одиннадцать часов вечера? Нет, сегодня не пойдем.

— Значит, пойдем завтра. Тебе завтра не нужно в Лондон?

— Нет.

— Значит, отправимся завтра и посмотрим.

— Просто не знаю, что делать с огородом, — сказал Альберт. — Я там немножко покопался, но ведь я ничего не понимаю в овощах. Кстати, вас ожидает какой-то мальчик, мадам.

— Ах, мальчик, — сказала Таппенс. — Этот рыжий?

— Нет, другой, беленький, тот, у которого грива до самых плеч. Имя у него еще такое глупое. Похожее на отель. Знаете, есть такой — «Роял Кларенс». Вот так его и кличут — Кларенс.

— Но он ведь просто Кларенс, а не Роял Кларенс.

— Верно, — согласился Альберт. — Он ожидает у парадной двери. Говорит, что может вам помочь, мадам.

— Понятно. Насколько я понимаю, он иногда помогал старику Айзеку.

Таппенс нашла Кларенса сидящим в плетеном кресле на веранде — или на лоджии, если угодно так ее называть. Он, по всей видимости, завтракал картофельными чипсами, а в левой руке у него была плитка шоколада.

— Доброе утро, миссис, — сказал Кларенс. — Пришел спросить, не нужно ли помочь.

— Ну конечно, нам всегда нужна помощь в саду и огороде. Ты, как мне кажется, работал одно время помощником старого Айзека.

— Не то чтобы работал постоянно, а так, иногда помогал ему. Я не слишком много понимаю в этих делах. Да и он, похоже, не слишком много знал. А разговаривали мы много, он все рассказывал про старые времена, как тогда было все прекрасно. Говорил, например, что был старшим садовником у мистера Болинго. Знаете, у того самого, что жил дальше по реке. Огромный дом у него был. Теперь там школа. Так вот, уверял, что служил там старшим садовником. Только бабка моя, бывало, говорила, что ни одному его слову верить нельзя.

— Ладно, неважно, — сказала Таппенс. — Мне просто хотелось достать кое-что из этой так называемой оранжерейки.

— Вы говорите про тот сарай, что со стеклянными стенами? Этот КК?

— Совершенно верно, — подтвердила Таппенс. — Так ты, оказывается, даже знаешь ее название?

— Да его завсегда так называли. Все это знали. Говорили, что это на японском языке. Не знаю только, верно это или нет.

— Ну пошли, — сказала Таппенс. — Пойдем туда.

Отправились целой процессией: Томми, Таппенс и пес Ганнибал, а в арьергарде следовал Альберт, который оставил не мытую после завтрака посуду ради более интересного занятия. Ганнибал был совершенно счастлив. Досконально исследовав по дороге все заманчивые запахи, он присоединился к ним у дверей КК, продолжая заинтересованно принюхиваться.

— Привет, Ганнибал, — сказала Таппенс. — Ты хочешь нам помочь? Расскажи нам что-нибудь.

— Что это за собака? — спросил Кларенс. — Кто-то говорил, что таких собак держат потому, что они охотятся на крыс. Это верно?

— Да, совершенно верно, — подтвердил Томми. — Это манчестерский терьер, черно-коричневый, старинная английская порода.

Ганнибал, понимая, что говорят о нем, вилял всем своим телом и с необычайной энергией постукивал хвостиком. Потом уселся на землю и огляделся по сторонам.

— Он, наверное, кусается? — спросил Кларенс. — Все так говорят.

— Это настоящая сторожевая собака, — сказала Таппенс. — Он меня охраняет.

— Совершенно верно, когда меня нет дома, он тебя опекает, — подтвердил Томми.

— Почтальон говорит, что он его чуть было не укусил дня четыре назад.

— Все собаки ненавидят почтальонов, — сказала Таппенс. — Ты не знаешь, где ключ от КК?

— Знаю, — ответил Кларенс. — Он висит там, в сарае. В том месте, где свалены цветочные горшки.

Он побежал к сараю и вскоре вернулся с заржавелым ключом, который теперь был хорошо смазан.

— Это Айзек, верно, его смазал, — сказал он.

— Ну да, раньше замок трудно бывало открыть.

Дверь открыли.

Кембридж, фарфоровая скамеечка, вокруг ножки которой обвился лебедь, выглядел весьма импозантно. Очевидно, Айзек отмыл его и отполировал, собираясь перенести на веранду, где можно посидеть в хорошую погоду.

— А еще должен быть синий, — сказал Кларенс. — Айзек, бывало, говорил: Оксфорд и Кембридж.

— Правда?

— Ну да. Синий — это Оксфорд, а голубой — Кембридж. Ну конечно, ведь это Оксфорд разбили, верно?

— Да, ведь именно Оксфорд проиграл в гонках!

— Кстати сказать, что-то приключилось с этой лошадкой, да? Там, в КК, кто-то хозяйничал.

— Да.

— Смешное какое имя — Матильда, верно?

— Согласна, — сказала Таппенс. — Ей пришлось сделать операцию.

Кларенсу это показалось очень забавным. Он от души рассмеялся.

— Тетке Эдит, это моя двоюродная бабка, тоже пришлось делать операцию, — сказал он. — Вырезали ей кусок нутра, но потом она поправилась.

Тон у него был слегка разочарованный.

— Мне кажется, невозможно забраться внутрь этой штуки, — сказала Таппенс.

— Нужно, верно, просто его разбить, так же как тот, синий.

— Да, другого способа нет, ведь правда? Глядите-ка, у него наверху какая-то щель. И форма странная, изогнутая, похоже на букву «S». В нее даже можно что-то просунуть, как в почтовый ящик.

— Да, — согласился Томми. — Действительно. Интересная мысль, Кларенс, очень интересная.

Кларенс приосанился, довольный тем, что его похвалили.

— Скамейку ведь можно развинтить, — сказал он.

— Развинтить? Неужели можно? — удивилась Таппенс. — Кто тебе это сказал?

— Айзек. Я часто видел, как он это делает. Переворачиваешь ее вверх ногами и начинаешь отвинчивать верхушку. Иногда, когда туго идет, приходится капнуть масла в эти щели, и, когда масло пройдет куда надо, крутить делается легче.

— Вот как?

— Легче всего, когда перевернешь скамейку вверх ногами.

— Похоже, что здесь все нужно переворачивать вверх ногами, — заметила Таппенс. — При операции с Матильдой ее тоже пришлось перевернуть.

Кембридж какое-то время отчаянно сопротивлялся, но потом фарфоровая крышка начала поддаваться, крутиться, и вскоре им удалось ее снять.

— Похоже, там только один мусор, — сказал Кларенс.

Ганнибал тут же принялся помогать. Он любил принимать участие во всем, что происходило вокруг. Он был уверен, что без его лап и носа не может быть успешно завершено ни одно дело. Правда, действовал в основном его нос. Он сунул его внутрь, потом заворчал, отступил на несколько дюймов и сел на задние лапы.

— Что-то ему не понравилось, — сказала Таппенс и посмотрела внутрь на какой-то довольно противный мусор.

— А-а, я понимаю, в чем дело! — воскликнул Кларенс.

— Что такое?

— Он поцарапался. Там, кажется, гвоздь, а на нем что-то висит. А может, и не гвоздь, а что-то другое. Но что-то есть. Ай!

— Гав! Гав! — сочувственно тявкнул Ганнибал.

— На гвозде определенно что-то висит. Да, поймал. Нет, соскочило. Вот теперь крепко; кажется, вытащил.

В руке у Кларенса был сверток, обернутый темной парусиной.

Ганнибал подошел и уселся возле ног Таппенс. Он сердито ворчал.

— В чем дело, Ганнибал? — спросила его хозяйка.

Ганнибал заворчал снова. Таппенс нагнулась, погладила его по голове и по ушам.

— Что случилось, Ганнибал? — еще раз спросила Таппенс. — Ты хотел, чтобы выиграл Оксфорд, когда выяснилось, что побеждает Кембридж? Помнишь, — обратилась она к Томми, — как мы предложили ему посмотреть гонки по телевизору?

— Да, — сказал Томми, — под конец он очень рассердился и начал лаять, так что мы ничего уже не слышали, ничего не могли разобрать.

— Но зрение нам еще не изменило, мы способны кое-что видеть, — сказала Таппенс. — Это уже нечто. Однако, если ты помнишь, ему не понравилось, что выиграл Кембридж.

— Вполне понятно, — сказал Томми. — Он ведь воспитывался в Оксфордском собачьем университете.

Ганнибал поднялся со своего места у ног Таппенс и переместился к Томми, одобрительно виляя хвостом.

— Какие же он там изучал дисциплины? — со смехом спросила Таппенс. — Альберт весьма неосторожно дал ему однажды целую кость от бараньей ноги. Сначала я обнаружила ее под подушкой в гостиной, потом выгнала его из дому в сад и закрыла дверь. Выглянув в окно, я увидела, что он направился к грядке с гладиолусами и аккуратненько закопал ее там. Он, как ты знаешь, очень бережливо относится к косточкам. Никогда не пытается сразу же их съесть. Всегда закапывает их, приберегает на черный день.

— А потом снова их откапывает? — спросил Кларенс, внося свою лепту в беседу о собачьих привычках.

— Мне кажется, что да, — сказала Таппенс. — Иногда они уже такие старые, что лучше бы он их оставил в покое и не трогал.

— Наш пес не любит собачье печенье, — сообщил Кларенс.

— Оставляет его, наверное, в миске, — предположила Таппенс. — Предпочитает мясо?

— Зато он любит бисквиты, такая уж у нас собачка, — сказал Кларенс.

Ганнибал обнюхал трофей, только что извлеченный из внутренностей Кембриджа, а потом вдруг обернулся и залаял.

— Посмотри, нет ли кого за дверью, — попросила Таппенс. — Это может быть садовник. Кто-то мне недавно говорил — кажется, это была миссис Херринг, — что у нее есть один знакомый старик, который в свое время был садовником, причем очень хорошим, а теперь ищет работу.

Томми открыл дверь и выглянул наружу.

— Никого нет, — сказал он.

Ганнибал, который все это время сердито ворчал, снова громко залаял.

— Ему кажется, что кто-то прячется на той поляне, где пампасная трава, — сказал Томми. — Возможно, этот кто-то выкапывает косточку, которую он там спрятал. А может, там кролик. Ганнибал ужасно глупо себя ведет, когда дело касается кроликов. Нужно без конца его науськивать, прежде чем он за ним погонится. Верно, испытывает к ним симпатию. Зато любит гоняться за голубями и крупными птицами. К счастью, до сих пор ни одну не поймал.

В это время Ганнибал вынюхивал что-то в траве, сначала с ворчанием, а потом с громким лаем. Он то и дело оборачивался и поглядывал на Томми.

— Там, наверное, кошка, — предположил Томми. — Ты же знаешь, что с ним делается, когда ему кажется, что где-то поблизости кошка. А здесь иногда бродят целых две кошки — громадный черный котище и маленькая кошечка. Мы зовем ее Кити-киска.

— Это та самая, которая постоянно залезает в дом, — сказала Таппенс. — Она способна проникнуть через любую щель. Замолчи наконец, Ганнибал. Поди сюда.

Ганнибал услышал и повернул голову. Всем своим видом он изображал высшую степень свирепости. Он посмотрел на Таппенс, потом отошел немного назад и снова бешено залаял, устремив все свое внимание на участок густой высокой травы.

— Что-то ему там не нравится, — сказал Томми. — Куси, Ганнибал.

Ганнибал встряхнулся, повертел головой, посмотрел на Томми, потом на Таппенс и бросился в атаку на пампасную траву.

Вдруг раздался резкий звук — два негромких хлопка.

— Господи боже! — воскликнула Таппенс. — Кто-то, верно, стреляет кроликов.

— Иди назад! Назад в КК, Таппенс! — крикнул Томми.

Что-то пронеслось у него возле уха. Ганнибал, теперь уже в полной уверенности, что дело нечисто, с громким лаем мчался вокруг поляны. Томми бежал вслед за ним.

— Он за кем-то гонится! — крикнул Томми. — Бежит вниз с горы. Мчится как сумасшедший.

— Что же это… кто же это такой? — спросила Таппенс.

— С тобой все в порядке, Таппенс?

— Нет, не совсем, — отозвалась она. — Что-то… что-то такое ударило меня вот сюда, пониже плеча. Это было… что это было?

— Кто-то в нас стрелял. Он прятался в пампасной траве.

— Он наблюдал за тем, что мы делаем, — сказала Таппенс. — Как ты считаешь, потому и стреляли?

— Я так думаю, это ирландцы, — высказал предположение Кларенс. — ИРА. Они хотели устроить взрыв.

— Не думаю, чтобы наш дом имел какое-то политическое значение, — сказала Таппенс.

— Идемте в дом, — сказал Томми. — И побыстрее. Ты тоже с нами, Кларенс.

— А ваша собака меня не укусит, как вы думаете? — неуверенно спросил Кларенс.

— Нет, — успокоил его Томми. — Мне кажется, он слишком занят.

Едва они успели завернуть за угол и направиться в сад, как снова появился Ганнибал. Он примчался, едва переводя дух. Пес обратился к Томми, заговорив с ним на своем собачьем языке — подошел к нему, встряхнулся, положил лапу ему на брюки и попытался потянуть его туда, откуда только что примчался.

— Он хочет, чтобы я пошел вместе с ним за тем человеком, — сказал Томми.

— Нет, ты никуда не пойдешь, — заявила Таппенс. — Если кто-то там разгуливает с ружьем или пистолетом, я совсем не хочу, чтобы тебя подстрелили. В твоем-то возрасте! Что же будет со мной, если тебя убьют? Кто обо мне позаботится? Ну, пойдем скорее.

Они быстро направились к дому. В холле Томми сразу взялся за телефон.

— Что ты делаешь? — спросила Таппенс.

— Звоню в полицию. Я не могу оставить это без внимания. Они могут еще что-нибудь придумать, если мы их не остановим.

— Мне кажется, — сказала Таппенс, — мне нужно как-то перевязать плечо. Кровь заливает мой лучший джемпер.

— Ничего с ним не сделается, с твоим джемпером, — сказал Томми.

В этот момент появился Альберт с полным комплектом предметов первой помощи.

— Ну, знаете, — возмутился он. — Неужели кто-то из этих грязных типов стрелял в хозяйку? Что же будет дальше с нашей страной? Вы не думаете, что вам следует отправиться в больницу?

— Нет, не думаю, — отрезала Таппенс. — Ничего особенного со мной не случилось. Единственное, что мне нужно, — это кусок широкого пластыря, чтобы залепить рану. Только сначала немного монастырского бальзама.

— У меня есть йод.

— Я не хочу йодом. Он щиплет. К тому же теперь врачи считают, что йодом мазать не следует.

— Мне казалось, что монастырский бальзам применяется для ингаляций, — проговорил Альберт, слабо надеясь на успех.

— Это один из способов его применения. Кроме того, им смазывают ссадины, порезы, детские коленки и тому подобное. А где эта штука, она у тебя, Томми?

— Какая штука, Таппенс?

— Я имею в виду то, что мы вытащили из кембриджского Лоэнгрина. То, что висело там на гвозде. Ведь это, наверное, что-нибудь важное. Нас выследили. И если они собирались нас убить — или еще что-нибудь с нами сделать, — значит, это действительно что-то.

Глава 11 Ганнибал принимает меры

Томми сидел в своем кабинете вместе с прибывшим из полиции человеком. Этот полицейский, инспектор Норрис, сочувственно кивал.

— Надеюсь, если нам повезет, мы получим какие-нибудь результаты, мистер Бересфорд, — говорил он. — Вы говорите, что у вашей жены сейчас доктор Кросфильд?

— Да, — ответил Томми. — Насколько я понимаю, рана не представляет серьезной опасности. Пуля царапнула кожу, поэтому было много крови, но я надеюсь, что все обойдется. Доктор Кросфильд говорит, что никакой опасности нет.

— Но ведь ваша жена, как мне кажется, в годах, — сказал инспектор Норрис.

— Ей за семьдесят, — сказал Томми. — Оба мы уже немолоды.

— Конечно, конечно. С тех пор как вы сюда приехали, я очень много о ней слышал, соседи рассказывали. Мы наслышаны о ее прошлой деятельности. И вашей тоже, — с явной симпатией говорил инспектор Норрис. — Преступник навсегда останется преступником, сколько бы времени ни прошло, то же самое можно сказать и о человеке, который когда-то совершал героические подвиги. Могу вас заверить в одном: мы сделаем все возможное для того, чтобы отыскать преступника. Вы не можете описать стрелявшего человека?

— Нет, — сказал Томми. — Я видел его со спины. Он убегал, а за ним — наша собака. Мне кажется, это не очень старый человек. Бежал он легко.

— Четырнадцать-пятнадцать лет — очень трудный возраст.

— Нет, он был гораздо старше, — сказал Томми.

— А вам не звонили? Вы не получали писем с требованием денег или чего-нибудь в этом роде? — спрашивал инспектор. — Может быть, требовали, чтобы вы уехали отсюда?

— Нет, — ответил Томми, — ничего подобного не было.

— Сколько времени вы здесь живете?

Томми сказал, когда они здесь поселились.

— Гм-м… Не так уж давно. Насколько мне известно, вы часто ездите в Лондон, почти каждый день.

— Да, — подтвердил Томми. — Если вам нужны подробные сведения…

— Нет, — сказал инспектор Норрис. — Нет, они мне не нужны. Единственное, что я мог бы вам посоветовать: не уезжайте из дому так часто. Если вы будете больше бывать дома, вам будет легче самому охранять миссис Бересфорд.

— Я уже и сам решил, что не буду уезжать, — сказал Томми. — Мне кажется, это будет вполне уважительной причиной тому, что я не смогу явиться в Лондон, туда, где мне надлежит быть.

— Ну а мы сделаем все возможное и не будем спускать с вас глаз. И если только нам удастся поймать этих…

— Мне, по-видимому, не следует вас спрашивать, — сказал Томми, — но все-таки, может быть, вам известны наши ненавистники? Или причины их неприязни к нам?

— Вы понимаете, нам очень многое известно о некоторых личностях, которые проживают в здешних краях. Зачастую гораздо больше, чем они предполагают. Мы никоим образом не обнаруживаем, что именно нам известно, потому что тогда легче до них добраться. Мы выясним, с кем они связаны и платит ли им кто-нибудь за то, что они совершают, или же они действуют на свой собственный страх и риск. Однако мне почему-то кажется, что это не наши, не местные.

— Почему вы так думаете? — спросил Томми.

— Ну как вам сказать. Мы кое-что слышим, получаем информацию из разных мест, из различных полицейских участков и управлений.

Томми и инспектор смотрели друг на друга. По крайней мере минут пять они ничего не говорили. Просто молча смотрели, и все.

— Ну что ж, — сказал наконец Томми. — Я понимаю. Да, мне кажется, я понимаю.

— Позвольте мне кое-что вам сказать, — проговорил инспектор.

— Да? — Томми смотрел на него с сомнением.

— Я о вашем саде. Насколько мне известно, вы с ним не справляетесь, вам нужна помощь, верно?

— Нашего садовника убили, как вам, вероятно, известно.

— Да, я все это знаю. Это был старый Айзек Бодликот, верно? Отличный был человек. Любил иногда поговорить о том, что с ним происходило в старые времена. Но он был хорошо известен, это был человек, на которого можно было положиться.

— Просто не могу понять, кому понадобилось его убивать и кто это сделал, — сказал Томми. — Никто этого не знает, и никто не пытается выяснить.

— Вы хотите сказать, что мы не выяснили? Но на это, как вы понимаете, требуется время. Во время дознания далеко не все становится ясным, и коронер выносит решение: «Убийство, совершенное неизвестными лицами». Иногда это только начало. Но я хотел сказать другое: к вам могут прийти и спросить, не нужен ли вам человек для работы в саду. Он придет и скажет, что может работать два или три раза в неделю. В качестве рекомендации он скажет, что работал несколько лет у мистера Соломона. Не забудьте, пожалуйста, эту фамилию.

— Мистер Соломон, — повторил Томми.

В глазах инспектора Норриса мелькнула искра.

— Ну да, он умер, его уже нет на свете, этого мистера Соломона, я хочу сказать. Но он был, жил здесь и действительно много раз нанимал помощников, которые работали у него в саду. Я не знаю, как назовет себя этот человек. Скажем, я не очень хорошо помню его фамилию. Это может быть один из нескольких — скорее всего, как мне кажется, это будет Криспин. Возраст — от тридцати до пятидесяти, и он работал у мистера Соломона. Если же придет наниматься на работу в саду человек, который не скажет, что он работал у мистера Соломона, то я бы на вашем месте не стал его нанимать. Это просто предупреждение.

— Хорошо, — сказал Томми. — Мне все ясно. По крайней мере, мне кажется, что ясно.

— Это самое главное, — сказал инспектор Норрис. — Вы быстро все схватываете, мистер Бересфорд. Впрочем, в вашей прошлой деятельности это было совершенно необходимо. Могу ли я сообщить вам что-нибудь еще, что вам хотелось бы знать?

— Пожалуй, нет, — сказал Томми. — Я просто не знаю, о чем спрашивать.

— Мы будем продолжать наше расследование, хотя не обязательно здесь. Может, придется искать в Лондоне или в других местах. Мы всегда готовы помочь вам. Вы будете иметь это в виду, хорошо?

— Мне хочется попытаться удержать Таппенс подальше от этих дел, но боюсь, что это безнадежно.

— С женщинами вообще трудно договориться, — заметил инспектор Норрис.

Томми повторил это замечание позже, когда сидел у кровати жены, наблюдая за тем, как она ест виноград.

— Неужели ты ешь его с косточками?

— Обычно да, — ответила Таппенс. — Слишком долго и скучно их выплевывать. По-моему, они не причиняют никакого вреда.

— Ну, если это до сих пор не причинило тебе вреда — ведь ты всю жизнь глотаешь эти косточки, — то теперь уж наверняка не причинит.

— Что говорят полицейские?

— Именно то самое, чего мы и ожидали.

— Есть у них какие-нибудь предположения о том, кто это может быть?

— Они считают, что этот человек не из местных.

— Кто к тебе приходил? Кажется, это был инспектор Ватсон?

— Нет, инспектор Норрис.

— Ну, это имя мне незнакомо. Что еще он говорил?

— Он сказал, что с женщинами трудно договориться, трудно их удержать.

— Да неужели! — воскликнула Таппенс. — А он не догадывался, что ты передашь мне его слова?

— Может быть, и нет, — сказал Томми, вставая с кресла. — Мне нужно позвонить в пару мест в Лондоне, предупредить, что не появлюсь там в ближайшие день-два.

— Поезжай спокойно. Со мной здесь ничего не случится. Меня опекает и сторожит Альберт, да и все остальные тоже. Доктор Кросфильд удивительно добрый человек, он квохчет надо мной, как настоящая наседка.

— Мне нужно будет отлучиться за продуктами для Альберта. У тебя есть какие-нибудь пожелания?

— Да, — сказала Таппенс, — можешь купить мне дыню. Мне все время хочется фруктов. Только фруктов и больше ничего.

Томми набрал лондонский номер.

— Полковник Пайкавей?

— Да. Алло. А-а, это вы, Томас Бересфорд.

— Вы узнали мой голос? Я хотел вам сказать, что…

— Что-то, что касается Таппенс. Можете не говорить, я уже все знаю, — сказал полковник Пайкавей. — Сидите на месте, никуда не уезжайте день-другой, а может, и всю неделю. В Лондон не приезжайте. Докладывайте обо всем, что у вас происходит.

— У меня есть кое-что, что нужно было бы вам доставить.

— С этим можно немного повременить. Скажите Таппенс, чтобы придумала место, куда это спрятать до поры до времени.

— На этот счет она мастерица. Как собака, которая зарывает косточки в саду.

— Я слышал, ваша собака гналась за человеком, который в вас стрелял, прогнала его из ваших владений.

— Похоже, вам все известно о наших делах.

— Мы здесь всегда все знаем, — сказал полковник Пайкавей.

— Нашей собаке удалось его как следует цапнуть, и у нее в зубах остался клочок его брюк.

Глава 12 Оксфорд, Кембридж и Лоэнгрин

— Молодчина! — похвалил полковник Пайкавей, выпуская клубы дыма. — Простите меня за то, что пришлось так срочно за вами послать, но мне нужно было вас видеть.

— Вам, конечно, известно, что у нас в последнее время произошли довольно неожиданные события.

— Почему вы думаете, что я об этом знаю?

— Потому что вы всегда знаете, что делается на свете.

Полковник Пайкавей рассмеялся:

— Ха! Цитируете мне меня же, а? Ну да, именно это я всегда говорю. Мы знаем все. Для того мы и существуем. Что, она была на волосок от гибели? Я говорю о вашей жене, как вы понимаете.

— Ну, я бы не сказал, что на волосок, но дело могло оказаться достаточно серьезным. Вам, я думаю, известны все детали или же вы хотите, чтобы я вам что-то рассказал?

— Расскажите-ка мне все, только по-быстрому, если вам не трудно. Есть одна деталь, которая мне неизвестна. Я имею в виду Лоэнгрина. Ло-хен-грин или гринхен-Ло. До чего она сообразительна, ваша жена! Разгадала эту загадку. Полное идиотство, конечно, и тем не менее разгадала.

— Я привез вам результат этого дела, — сказал Томми. — Мы спрятали его в ларе для муки до той поры, когда мне удастся к вам приехать. Не хотелось посылать по почте.

— Разумеется. Вы были совершенно правы.

— Это небольшая жестянка — ящичек из жести, даже не из жести, а из какого-то другого металла, немного получше, чем жесть. Он висел в Лоэнгрине. В голубом Лоэнгрине, то есть в Кембридже. Это садовая скамеечка из фарфора Викторианской эпохи.

— Я еще помню такие. У меня была тетка, она жила в провинции, так вот у нее в саду стояла пара таких скамеечек.

— Ящичек прекрасно сохранился, он был зашит в парусину. Внутри лежали письма. Сами письма немного пострадали от времени, однако я думаю, что с помощью специалистов…

— Да, такие вещи мы умеем делать.

— В таком случае вот они, — сказал Томми. — И кроме того, вот здесь наши заметки — то, что мы с Таппенс слышали, то, что нам говорили, и так далее.

— Какие-нибудь имена?

— Да, три или четыре. Что касается ключа «Оксфорд и Кембридж» и упоминания о студентах из Оксфорда и Кембриджа, которые приезжали в наши места, то мне кажется, они не имеют другого значения, кроме того, что указывают в конечном счете на эту фарфоровую скамеечку.

— Да-да-да, во всем этом есть кое-что очень интересное.

— После того как в нас стреляли, я, естественно, позвонил в полицию.

— Совершенно правильно.

— На следующий день меня пригласили в полицейский участок, где я разговаривал с инспектором Норрисом. До тех пор мне не приходилось с ним встречаться. Он, должно быть, служит недавно?

— Ну да. Вполне возможно, что он назначен туда специально, — сказал полковник Пайкавей, выпуская очередную порцию дыма.

Томми закашлялся.

— Вам, верно, все об этом известно.

— Да, я знаю о нем, — подтвердил полковник Пайкавей. — Мы здесь знаем абсолютно все. На него можно положиться. Он отвечает за это расследование. Местные люди, возможно, сумеют выяснить, кто за вами следит, пытается все о вас разузнать. Как вы думаете, Бересфорд, может быть, вам с женой стоит на время уехать из дому?

— Мне кажется, это невозможно.

— Вы хотите сказать, что ваша жена не согласится? — уточнил полковник Пайкавей.

— Опять выясняется, что вам известно решительно все, — сказал Томми. — Я уверен, что сейчас никак невозможно заставить Таппенс уехать из дому. Она не больна, не так уж серьезно ранена и уверена в том, что мы наконец на что-то вышли. Мы еще не знаем, что это такое, не знаем, что будем делать дальше и что еще раскопаем.

— Ищите и ищите, смотрите вокруг, — сказал полковник Пайкавей. — Это единственное, что сейчас можно делать. — Он постучал ногтем по металлическому ящичку. — Этот контейнер кое-что нам прояснит. Он откроет нам именно то, что мы давно стараемся узнать. Что это были за люди, которые много лет назад занимались грязными делами у нас за спиной.

— Но конечно же…

— Я знаю, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать, что, кто бы ни был этот человек, его уже нет на свете. Вы совершенно правы. Но это проливает свет на то, что именно тогда происходило, каким образом был запущен весь механизм, кто оказывал помощь, кто был инициатором, а кто — преемником, то есть кто продолжал то же самое дело. Простые, обыкновенные люди, которые сами по себе мало что значат, однако для нас они могут оказаться гораздо более важными, чем мы можем себе представить. А еще те, которые были связаны с этой группой, как теперь принято называть — сейчас что ни возьми, все называется группой, — теперь в этой группе совсем другие люди, но идеи у них те же самые, та же страсть к насилию и жестокости, те же связи с другими такими же группами в самых разных местах. Это особая техника. За последние пятьдесят, а то и сто лет мы тоже ее усвоили. Усвоили и научились тому, что если люди соединятся между собой, если они организуют тесно сплоченную группу, то они могут творить чудеса, и, кроме того, они могут вдохновить других, заставить их делать то, что считают нужным.

— Можно задать вам один вопрос?

— Спрашивать всегда можно, — сказал полковник Пайкавей. — Нам здесь известно решительно все, однако должен вас предупредить, что мы не всегда разглашаем наши сведения.

— Говорит ли вам что-нибудь фамилия Соломон?

— А-а, — оживился полковник Пайкавей, — мистер Соломон. Откуда вам известно это имя?

— Его мне назвал инспектор Норрис.

— Понятно. Если вы действуете в соответствии с тем, что вам говорит инспектор Норрис, значит, все в порядке. Смею вас в этом уверить. Вы никогда не встретитесь с мистером Соломоном лично, могу вам это обещать. Его уже нет на свете.

— Ах вот как, — сказал Томми. — Я понял.

— Мне кажется, не совсем поняли, — сказал полковник Пайкавей. — Очень полезно иметь подобное имя, и мы иногда им пользуемся. Имя реального человека, человека, которого уже нет — он давно умер, — однако в своей округе его имя пользуется большим уважением. Вы купили «Лавры» и стали жить в этом доме по чистой случайности, и мы надеемся извлечь из этого пользу для себя. Однако мы ни в коем случае не хотим, чтобы с вами или с вашей супругой случилось из-за этого какое-нибудь несчастье. Подозревайте все и всех. Это будет лучше всего.

— Я верю только двум людям, — сказал Томми. — Один из них — Альберт, который уже много лет у нас работает…

— Да, Альберта я помню. Рыжий был такой парень.

— Он уже далеко не парень.

— А кто второй?

— Мой пес Ганнибал.

— Гм-м… Да, в этом что-то есть. Кто это написал гимн… кажется, это был доктор Уоттс… который начинался словами: «Собаки лают и кусают. Таков характер у собак». Какой он породы? Овчарка?

— Нет, манчестерский терьер.

— А-а, черно-коричневый, старая английская порода, не такой крупный, как доберман-пинчер, однако дело свое знает.

Глава 13 Визит мисс Маллинз

Таппенс медленно брела по садовой тропинке, как вдруг увидела Альберта, который быстрым шагом шел от дома, направляясь к ней.

— К вам одна дама, — сказал он.

— Дама? Кто это может быть?

— Мисс Маллинз, как она говорит. Пришла по рекомендации другой дамы, которая посоветовала ей к вам обратиться.

— Ну конечно, — сказала Таппенс. — Это, наверное, насчет сада?

— Верно, она что-то об этом говорила.

— Знаете, проводите ее сюда, — сказала Таппенс.

— Слушаюсь, мэм, — ответил Альберт с важностью заправского дворецкого.

Он направился к дому и через несколько минут вернулся, ведя за собой высокую мужеподобную женщину в твидовых брюках и пушистом пуловере.

— Холодный сегодня ветер, — заметила она. Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый. — Я Айрис Маллинз. Миссис Гриффин посоветовала мне к вам зайти. Она сказала, что вам требуется помощь для работы в саду. Это верно?

— Доброе утро, — сказала Таппенс, пожимая гостье руку. — Очень рада вас видеть. Да, нам действительно нужен помощник.

— Вы ведь только недавно переехали, не так ли?

— А кажется, что прошла уже целая вечность, — сказала Таппенс. — Потому, наверное, что мы только что избавились от столяров, электриков и прочих.

— О да, — смеясь, согласилась мисс Маллинз. Смех у нее был низкий и хриплый. — Я очень хорошо знаю, что значит, когда в доме толкутся рабочие. Но вы совершенно правильно поступили, что не предоставили их самим себе и следили за ходом ремонта. Работы будут длиться вечно, если не приедет сам хозяин, да и в этом случае то и дело приходится их снова вызывать, чтобы доделать то, что они упустили из виду или не доделали. Прелестный у вас сад, только вот немного запущен, не правда ли?

— О да, боюсь, что люди, которые жили здесь до нас, не уделяли ему должного внимания.

— Их фамилия Джонс или что-то в этом роде, верно? Мне не приходилось с ними встречаться. Сама я всю жизнь прожила в другом конце города, со стороны вересковой пустоши. Постоянно работала у двоих. У одного два дня в неделю, а у другого — только раз. Одного дня, конечно, недостаточно, невозможно все успеть, держать все в порядке. А у вас работал старый Айзек, верно? Славный старик. Жаль, что он позволил себя укокошить этим бродягам, что шатаются теперь повсюду и убивают кого попало. Дознание ведь было неделю назад? Я слышала, что до сих пор так и неизвестно, кто это сделал. Просто ужас с этими бандитами, собираются в шайки и разбойничают. И ведь кто самые жестокие? Те, что помоложе. Какая у вас здесь прекрасная магнолия. Это, наверное, суланжеана? Самый лучший сорт. Обычно гоняются за экзотическими сортами, а мне так кажется, что свой, привычный, лучше всего.

— Мы-то больше занимаемся овощами.

— Понятно, хотите завести настоящий огород, чтобы были свои овощи, верно? Здесь, похоже, этому особого внимания не уделяли. Люди не хотят выращивать овощи, предпочитают их покупать.

— А мне вот всегда хотелось выращивать свою собственную молодую картошку и горошек, — сказала Таппенс, — в особенности французский сорт. Самые свежие овощи, прямо с грядки — на стол.

— Верно. К этому можно еще добавить вьющиеся бобы. Некоторые садовники очень гордятся своими бобами, они достигают у них полутора футов в высоту. И постоянно получают призы на местных выставках. Но вы совершенно правы. Молодые овощи — это прекрасная вещь, есть их одно удовольствие.

Тут появился Альберт.

— Вас просит к телефону миссис Редклиф. Она спрашивает, можете ли вы прийти к ней завтра обедать.

— Передайте ей, что мне очень жаль, — сказала Таппенс, — но нам, по всей вероятности, придется завтра поехать в Лондон. Подождите минутку, мне нужно написать несколько слов.

Она достала из сумки блокнот, быстро что-то написала и вручила записку Альберту.

— Передайте мистеру Бересфорду, — сказала она, — что пришла мисс Маллинз и что мы находимся в саду. Я забыла сделать то, что он меня просил, дать ему фамилию и адрес человека, которому он должен написать. Вот я ему и сообщаю.

— Конечно, мадам, — сказал Альберт и удалился.

Таппенс вернулась к беседе об овощах.

— Вы, вероятно, очень заняты, ведь вы работаете уже три дня в неделю.

— Да, и к тому же мне приходится идти через весь город. Я ведь живу на другом конце. У меня там маленький домик.

В этот момент из дома вышел Томми и направился к ним. С ним был Ганнибал, который стал носиться кругами по всему саду. Сначала он кинулся к Таппенс. Потом, застыв на секунду, с бешеным лаем набросился на мисс Маллинз. Она испуганно отступила на несколько шагов.

— Это наш ужасный пес, — сказала Таппенс. — Он, правда, почти никогда не кусается. Очень редко. Обычно кидается только на почтальонов.

— Все собаки кусают почтальонов, — сказала мисс Маллинз. — По крайней мере, пытаются.

— Наш Ганнибал — отличный сторож, — сказала Таппенс. — Это манчестерский терьер, он принадлежит к породе сторожевых собак. Он отлично сторожит дом, никого к нему не подпускает и не дает войти внутрь. И кроме того, он очень старательно охраняет меня, считает, наверное, что я — главный объект его забот.

— О, конечно, в наше время это, наверное, очень важно.

— Столько повсюду ограблений, — подхватила Таппенс. — Многих наших друзей ограбили. Иногда грабители проникают в дом средь бела дня, причем самым удивительным образом. Поставят лестницы, сделают вид, что моют окна, — да мало ли еще как. Вот мне и кажется: очень полезно, чтобы люди знали, что в доме есть злая собака.

— Вы совершенно правы.

— Это мой муж, — сказала Таппенс. — А это мисс Маллинз, Томми. Миссис Гриффин была настолько любезна, что сказала ей, что нам нужен человек, который мог бы поработать у нас в саду.

— А не будет эта работа слишком для вас тяжелой, мисс Маллинз?

— Нет, конечно, — отозвалась мисс Маллинз своим низким голосом. — Я вполне способна копать землю не хуже других. Нужно только знать, как это делается. Нужно уметь вскапывать, вносить навоз, делать особые грядки под горошек. Все дело в том, чтобы правильно подготовить землю.

Ганнибал продолжал лаять.

— Мне кажется, Томми, — сказала Таппенс, — Ганнибала следует увести отсюда. У него сегодня особенно охранительное настроение.

— Хорошо, — согласился Томми.

— Не хотите ли пойти в дом, — обратилась Таппенс к мисс Маллинз, — и чего-нибудь выпить? Утро такое жаркое, мне кажется, это было бы приятно, не так ли? Кстати, мы могли бы вместе обсудить наши планы.

Ганнибала заперли в кухне, а мисс Маллинз согласилась выпить рюмочку хереса. Они поговорили, кое-что наметили, а потом мисс Маллинз посмотрела на свои часы и сказала, что ей пора идти.

— У меня назначена встреча, — объяснила она. — Я не могу опаздывать. — Она распрощалась с некоторой поспешностью и удалилась.

— Она как будто бы ничего, а? — спросила Таппенс.

— Я тоже так думаю, — сказал Томми. — Однако ни в чем нельзя быть уверенным.

— Можно было бы порасспросить… — нерешительно сказала Таппенс.

— Ты, должно быть, устала, пока ходила по саду. Нужно перенести нашу поездку на другой день — тебе ведь велено побольше отдыхать.

Глава 14 В саду

— Вы все поняли, Альберт? — спросил Томми.

Он находился в буфетной вместе с Альбертом, мывшим посуду, которую только что принес на подносе из будуара Таппенс, где супруги пили чай.

— Да, сэр, — отозвался слуга, — я понял.

— Вполне возможно, что вы получите предупреждение… от Ганнибала.

— Отличная собака, ничего не скажешь, — заметил Альберт. — Не ко всем относится одинаково хорошо.

— Совершенно верно. Да он и не обязан ко всем относиться хорошо. Не такой это пес, чтобы радушно приветствовать грабителей или вилять хвостом при виде нежелательных незнакомцев. Ганнибал знает, что к чему. Достаточно ли хорошо вы меня поняли?

— Да. Только я не знаю, что мне делать, если хозяйка… Должен ли я исполнять, что она велит, или нужно ей сказать то, что вы говорите мне, или же…

— Мне кажется, вам следует действовать, так сказать, дипломатично, — ответил Томми. — Я попрошу ее, чтобы она сегодня не вставала с постели. Оставляю ее более или менее на ваше попечение.

Альберт только что открыл дверь молодому — по крайней мере, на вид — человеку в твидовых брюках. Он с сомнением посмотрел на Томми. Посетитель вошел в дом и сделал несколько шагов вперед, дружелюбно улыбаясь:

— Мистер Бересфорд? Я слышал, что вам нужен помощник для работы в саду — вы ведь только недавно поселились в этом доме? Я заметил, когда шел сюда по аллее, что сад сильно запущен. Мне приходилось работать в этих краях пару лет назад. Работал у мистера Соломона — возможно, вы о нем слышали.

— Мистер Соломон? Ах да, я слышал, кто-то упомянул при мне его имя.

— Меня зовут Криспин, Энгус Криспин. Может быть, мы с вами пройдемся по саду и посмотрим, что именно нужно делать?

— Давно пора, чтобы кто-нибудь занялся этим садом, — сказал мистер Криспин, после того как Томми показал ему клумбы и огородные грядки.

— Вот здесь, вдоль дорожки, у них рос шпинат. А позади грядок были тепличные рамы. Там выращивали дыни.

— Вам, по-видимому, хорошо знакомо это место.

— Знаете, в старые времена люди интересовались всем, что делалось у них в округе. Старушки охотно сообщали вам о том, какие росли цветы на клумбах, а Александр Паркинсон без конца рассказывал своим приятелям о наперстянке.

— Это, наверное, был необыкновенный молодой человек.

— Ну да, он всегда был полон идей и живо интересовался разными преступлениями. Он оставил закодированное послание, помещенное в одной из книг Стивенсона — в «Черной стреле».

— Довольно интересная книга, вы не находите? Я прочел ее лет пять назад. До этого мне никак не удавалось продвинуться дальше «Похищенного». Когда я работал у… — Он вдруг осекся.

— У мистера Соломона? — подсказал ему Томми.

— Да-да, именно так его зовут. Так вот, я тогда кое-что слышал. Слышал от старого Айзека. Насколько я понимаю — если только можно верить слухам, — старому Айзеку было лет сто, разве только чуть поменьше, и он некоторое время работал у вас.

— Да, — подтвердил Томми. — Для своего возраста это был человек удивительный. Постоянно рассказывал нам разные истории, а знал он чрезвычайно много. Причем рассказывал он не только то, что мог помнить сам.

— Правильно. Он любил пересказывать сплетни старых времен. У него здесь есть родственники, которые слышали его байки и проверяли, верно это или нет. Вы, я думаю, и сами много чего слышали.

— До сих пор, — сказал Томми, — все сводится только к перечислению разных имен. Все эти имена относятся к прошлому, и мне, естественно, ничего не говорят. Да и не могут сказать.

— Все только слухи?

— Главным образом. Моя жена, наслушавшись разных историй, составила список этих имен. Не знаю, могут ли они иметь какое-нибудь значение. У меня тоже есть свой список. Кстати сказать, я получил его только вчера.

— Ах вот как! И что же это за список?

— Понимаете, — объяснил Томми, — здесь написано, в каком году — я передам вам этот листок — была перепись, и в список вошли люди, которые в тот день находились в этом доме. Там собралось большое общество. Был званый обед.

— Таким образом, вам известна точная дата — и она может оказаться весьма интересной, — когда эти люди находились в доме?

— Да, — подтвердил Томми.

— Это очень ценно. Может оказаться чрезвычайно важным. Вы ведь только недавно переехали в этот дом?

— Да, причем не исключено, что нам захочется вскоре из него выехать.

— Он вам не нравится? Такой приятный дом, и сад отличный — во всяком случае, его нетрудно таким сделать. Прекрасные живые изгороди, их нужно только немного подстричь, деревьев многовато, а также цветущих кустов, которые уже давно не цветут и неизвестно, будут ли когда-нибудь цвести, если судить по их виду. Просто не понимаю, почему вам хочется отсюда уехать.

— Здесь все полно воспоминаний о прошлом, и они вызывают не особенно приятные ассоциации, — ответил Томми.

— Прошлое… — задумчиво проговорил мистер Криспин. — Каким образом оно связано с настоящим?

— Некоторые думают, что никак не связано; прошлое миновало и осталось позади. Но всегда кто-то остается. Я не хочу сказать, что тот или иной человек жив и находится рядом, но когда упоминают о нем, или о ней, или о них, то они оживают. Вы действительно готовы поработать…

— В вашем саду? Да, поработаю. Мне очень интересно. Это — я имею в виду все, что связано с садом, — мое хобби.

— Вчера сюда приходила некая мисс Маллинз.

— Маллинз? Маллинз? Она что-то понимает в садовых работах?

— Похоже, именно так. Миссис… миссис Гриффин рекомендовала ее моей жене и послала к нам.

— Вы ее уже наняли или нет?

— Пока не решили, — сказал Томми. — Дело в том, что наш пес, манчестерский терьер, весьма добросовестно относится к своим обязанностям, рьяно нас охраняет.

— Да, эта порода отличается особым усердием в деле охраны своих хозяев. Он, наверное, считает своим долгом охранять вашу жену и никуда ее не отпускает одну. Постоянно находится при ней.

— Совершенно верно, — подтвердил Томми, — и готов разорвать в клочья каждого, кто тронет ее хотя бы пальцем.

— Симпатичные собаки. Очень привязчивы, верны своему хозяину, отличаются упрямством и острыми зубами. Мне, верно, следует его остерегаться.

— Сейчас он ведет себя вполне прилично. Ведь он находится в доме.

— Мисс Маллинз, — задумчиво проговорил Криспин. — Да… Да, это интересно.

— Почему интересно?

— О, мне кажется… впрочем, под этим именем я ее, конечно, не знаю. Сколько ей лет? Между пятьюдесятью и шестьюдесятью?

— Да, и одевается в твид — настоящая сельская жительница.

— Ну конечно, и у нее наверняка есть связи в округе. Вполне возможно, что Айзек вам о ней говорил. Я слышал, что она вернулась сюда на постоянное жительство. И не так давно. Отдельные звенья связываются между собой.

— Судя по всему, вы знаете об этих местах то, что неизвестно мне.

— Я бы так не сказал. Айзек мог многое вам рассказать. Он много чего знал. Старые истории, конечно, но у него была хорошая память. А люди постоянно болтают. Да, в этих клубах для стариков без конца сплетничают. Рассказывают разные байки. Кое-что чистое вранье, однако некоторые рассказы основаны на фактах. Все это очень интересно. А он, вероятно, знал слишком много.

— Просто ужасно то, что сделали со стариком, — сказал Томми. — Мне очень хочется посчитаться с теми, кто его убил. Он был славный старик, так много для нас сделал, постоянно нам здесь помогал.

Глава 15 Ганнибал несет боевую службу вместе с мистером Криспином

Альберт постучал в дверь спальни и, услышав в ответ «Войдите!», осторожно заглянул в комнату.

— Женщина, что приходила вчера утром, — сообщил он. — Мисс Маллинз. Она здесь. Желает поговорить с вами. Насчет сада, хочет что-то предложить, как я понимаю. Я сказал, что вы еще не встали и неизвестно, принимаете или нет.

— Ну и выражения у вас, Альберт, — сказала Таппенс. — Ну ладно. Я принимаю.

— Я как раз собирался принести вам ваш утренний кофе.

— Можете это сделать, только принесите еще одну чашку, вот и все. Как вы думаете, на двоих кофе хватит?

— О, конечно, мадам.

— Вот и отлично. Принесите кофе наверх, поставьте на стол, а потом пригласите мисс Маллинз.

— А как насчет Ганнибала? — спросил Альберт. — Взять его вниз и запереть в кухне?

— Он не любит, когда его запирают в кухне. Просто затолкайте его в ванную и закройте дверь.

Ганнибал, предчувствуя оскорбление, которому его собираются подвергнуть, весьма неохотно позволил Альберту отвести себя в ванную, после чего тот закрыл дверь. Пес при этом громко, отрывисто лаял.

— Тихо! — крикнула ему Таппенс. — А ну-ка, замолчи!

Ганнибал перестал лаять. Он улегся, вытянул вперед лапы и, прижавшись носом к щелке под дверью, громко и непримиримо зарычал.

— Ах, миссис Бересфорд! — воскликнула мисс Маллинз. — Простите мое вторжение, но мне подумалось, что вам захочется взглянуть на книгу по садоводству, которая у меня есть. В ней можно найти советы по поводу того, что именно следует сажать в это время года. Редкие и очень интересные кусты, например, которые к тому же требуют именно той почвы, которая у вас в саду. Правда, некоторые говорят, что они не… Ах, боже мой, нет, нет, не нужно, это так любезно с вашей стороны. Да, от чашечки кофе не откажусь. Позвольте, я сама вам налью, ведь в постели это так неудобно. Может быть… — Мисс Маллинз бросила взгляд на Альберта, который услужливо пододвинул ей стул.

— Так будет удобно, мисс? — спросил он.

— О да, мне отлично. Боже мой, внизу, кажется, снова звонят?

— Молоко, наверное, принесли, — предположил Альберт. — А может, это из бакалейной лавки. Сегодня их день. Прошу меня извинить.

Он вышел из комнаты, затворив за собой дверь. Ганнибал снова зарычал.

— Это мой пес, — сказала Таппенс. — Он недоволен, что ему не позволили присоединиться к обществу, но он слишком громко лает.

— Вам с сахаром, миссис Бересфорд?

— Один кусочек, — сказала Таппенс.

Мисс Маллинз налила в чашку кофе.

— Молока не надо, я пью черный.

Мисс Маллинз поставила чашку возле Таппенс и отошла, чтобы налить кофе себе.

Внезапно она споткнулась, ухватилась за стоявший рядом столик и упала на колени, испуганно вскрикнув.

— Вы не ушиблись? — спросила Таппенс.

— Нет, вот только разбила вашу вазу. Я за что-то зацепилась ногой… я такая неуклюжая… и вот ваша красивая ваза разбита. Дорогая миссис Бересфорд, что вы обо мне станете думать? Уверяю вас, это не нарочно.

— Конечно, не нарочно, — любезно отозвалась Таппенс. — Позвольте взглянуть. Ну что ж, могло быть и хуже. Она разбилась пополам, так что ее можно будет склеить. Можно сделать так, что ничего не будет заметно.

— И все-таки мне страшно неудобно, — говорила мисс Маллинз. — Я знаю, вы, наверное, плохо себя чувствуете, и мне не следовало сегодня приходить, но мне так хотелось вам сказать…

Ганнибал снова начал лаять.

— Ах, бедная собачка, — сказала мисс Маллинз. — Может быть, его выпустить?

— Нет, лучше не надо, — сказала Таппенс. — От него можно ожидать всего, чего угодно.

— О боже, внизу, кажется, снова звонят?

— Нет, — сказала Таппенс. — Я думаю, это телефон.

— Нужно, наверное, снять трубку?

— Нет, Альберт ответит. Если что-нибудь важное, он придет сюда и скажет.

Однако трубку снял не Альберт, а Томми.

— Алло, — сказал он. — Да? Так, понятно. Кто? Понимаю, да. Ах, это враг? Определенно? Так. Хорошо. Мы уже приняли контрмеры. Да. Благодарю вас.

Он бросил трубку на рычаг и посмотрел на мистера Криспина.

— Предупреждение? — спросил тот.

— Да, — ответил Томми. Он продолжал смотреть на мистера Криспина.

— Трудно разобраться, что к чему, не так ли? Я хочу сказать, трудно отличить друга от врага.

— А когда разберешься, иногда бывает слишком поздно. Врата судьбы, Пещеры бедствий, — сказал Томми. — Странные пути выбирает порой судьба.

Мистер Криспин посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Простите меня, — сказал Томми. — Почему-то в этом доме меня всегда тянет на поэзию.

— Флекер? «Врата Багдада» или «Врата Дамаска»?

— Пойдемте наверх, — сказал Томми. — Таппенс просто отдыхает, у нее ничего не болит, она не чувствует никакого недомогания. Даже насморка.

— Я отнес наверх кофе, — внезапно появившись, сообщил Альберт. — И поставил лишнюю чашку для мисс Маллинз, которая явилась сюда с какой-то книгой по садоводству.

— Понятно, — сказал Томми. — Да, да, все идет хорошо. А где Ганнибал?

— Заперт в ванной.

— Вы плотно закрыли дверь? Вы же знаете, он не любит, когда его запирают.

— Нет, сэр, я сделал именно так, как вы сказали.

Томми направился наверх. Мистер Криспин шел за ним. Томми негромко постучал в дверь и вошел. В ванной комнате Ганнибал возмущенно взвизгнул, бросился на дверь изнутри, она открылась, и он ворвался в комнату. Он быстро взглянул на мистера Криспина, а потом метнулся к мисс Маллинз и яростно набросился на нее.

— Господи боже мой! — воскликнула Таппенс. — Господи!

— Молодец, Ганнибал, — похвалил Томми. — Молодец. Вы согласны? — обернулся он к мистеру Криспину.

— Знает, кто ему враг. И кто ваш враг.

— Боже мой, он вас не укусил? — спросила Таппенс у мисс Маллинз.

— Очень даже чувствительно, — отозвалась та, поднимаясь на ноги и со злостью глядя на Ганнибала.

— И не в первый раз, — сказал Томми. — Ведь это вас он выгнал из пампасной травы, не так ли?

— Он понимает, что к чему, — сказал мистер Криспин. — Не так ли, Додо? Давненько я тебя не встречал, моя прелесть.

Мисс Маллинз встала, бросила быстрый взгляд на Таппенс, потом посмотрела поочередно на Томми и мистера Криспина.

— Маллинз, — сказал мистер Криспин. — Прости, я не в курсе дела. Это что, фамилия мужа или твоя собственная?

— Меня зовут Айрис Маллинз, это мое имя.

— А я-то думал, что ты Додо. Я знал тебя как Додо. Ну что ж, дорогуша, рад тебя видеть, но нам, пожалуй, следует отсюда убираться, и чем скорее, тем лучше. Кофе можешь допить, разрешаю. Очень приятно с вами познакомиться, миссис Бересфорд. Если позволите дать вам совет, не нужно пить этот кофе, отставьте свою чашку.

— О господи, дайте я ее уберу.

Мисс Маллинз бросилась к Таппенс. В ту же секунду Криспин преградил ей путь.

— Нет, милочка моя, я бы на твоем месте не стал этого делать, — сказал он. — Я сам об этом позабочусь. Чашка принадлежит этому дому, и, разумеется, будет очень полезно сделать анализ ее содержимого. Ты наверняка кое-что принесла с собой, и тебе не составило труда всыпать это кое-что в чашку больной — или мнимобольной — женщины.

— Уверяю вас, я ничего такого не сделала. Да уберите же эту собаку!

Ганнибал выразил недвусмысленное желание спустить гостью с лестницы.

— Он хочет, чтобы вы убрались из этого дома, — сказал Томми. — Это очень серьезная собака. Любит на прощанье куснуть тех, кого выгоняет. А-а, это вы, Альберт. Я так и думал, что вы стоите за дверью. Вы случайно не видели, что там происходило?

— Как же, прекрасно видел. Подсматривал в щель. Видел, как она всыпала что-то в чашку хозяйки. Очень ловко. Совсем как фокусник, но я все равно увидел, она точно это сделала.

— Не понимаю, о чем это вы говорите, — сказала мисс Маллинз. — Мне… Боже мой, мне пора идти. У меня назначено свидание. Очень важное свидание.

Она бросилась вон из комнаты и побежала вниз по лестнице. Ганнибал помчался вслед за ней. Мистер Криспин, совершенно бесстрастно, ничем не выражая своих намерений, тоже стал спускаться вниз.

— Надеюсь, она хорошо бегает, — заметила Таппенс, — ведь, если это не так, Ганнибал ее непременно настигнет. Нет, это действительно настоящий сторожевой пес!

— Таппенс, это был мистер Криспин, его прислал мистер Соломон. Вовремя он явился, верно? Мне кажется, он специально выжидал, чтобы увидеть, как развиваются события. Не разбей, пожалуйста, чашку и не выливай то, что в ней, пока не найдем бутылочку, чтобы перелить в нее этот кофе. Сделают анализ, и мы узнаем, что в него подсыпали. Надень свой нарядный халатик, и пойдем вниз, выпьем чего-нибудь перед ленчем.

— Боюсь, что теперь, — сказала Таппенс, — мы никогда не узнаем, что все это означает и с чем оно связано.

Она покачала головой в глубокой задумчивости и, встав с кресла, подошла к камину.

— Ты собираешься подбросить еще одно полено? — спросил Томми. — Позволь я сделаю это сам. Тебе ведь сказали, чтобы ты поменьше двигалась.

— Рука у меня уже в полном порядке. Можно подумать, что у меня был перелом или что-нибудь еще того хуже. А была-то всего-навсего царапина или ссадина.

— Полно, все обстояло гораздо серьезнее. Ты получила настоящее пулевое ранение. Боевое ранение, совсем как на войне.

— Война, похоже, окончилась благополучно.

— И тем не менее мы управились с этой Маллинз достаточно ловко, как мне кажется.

— А Ганнибал был просто великолепен, верно? — сказала Таппенс.

— Да, — согласился Томми. — Он нас предупредил. Совершенно безошибочно. Сначала кинулся на эту траву. Нос ему, по-видимому, подсказал. У него же великолепное чутье.

— Не могу сказать, чтобы мое чутье предупредило меня, — сказала Таппенс. — Я как раз, наоборот, подумала, что эта женщина появилась в ответ на мои молитвы, ведь нам так нужен садовник. И я совершенно забыла, что мы можем взять только того, кто придет от мистера Соломона. А мистер Криспин, он тебе что-нибудь рассказал? Его действительно зовут Криспин?

— Возможно, что и нет, — ответил Томми.

— Зачем он здесь появился? Тоже чтобы что-нибудь разведать? Не слишком ли нас много?

— Нет, это не входило в его функции. Я думаю, он был послан сюда в целях безопасности. Он должен был тебя охранять.

— Меня охранять? — удивилась Таппенс. — Почему только меня? Ведь и тебя, наверное, тоже. Где он теперь?

— Занимается мисс Маллинз, я думаю.

— Да-а. Ты знаешь, просто удивительно, как от всех этих волнений разыгрывается аппетит. С каким бы удовольствием я сейчас съела вареного краба под сливочным соусом с пряностями!

— Значит, ты уже поправилась, — сказал Томми. — Как приятно слышать, что ты с таким энтузиазмом говоришь о еде.

— А я и не болела, — объяснила Таппенс. — Я была ранена. Это совсем разные вещи.

— Ну ладно, — сказал Томми, — во всяком случае, ты, должно быть, поняла, так же как и я сам, что, когда Ганнибал прояснил ситуацию, сообщив нам о том, что рядом находится враг, то это была мисс Маллинз, которая переоделась в мужское платье, спряталась в высокой траве и стреляла в тебя.

— И мы тогда уже знали, что она на этом не успокоится. Я заперлась в четырех стенах, воспользовавшись своей раной, и мы с тобой приняли соответствующие меры. Разве не так, Томми?

— Совершенно верно, — подтвердил он, — совершенно верно. Я решил, что она достаточно быстро догадается, что ты ранена и потому вынуждена лежать в постели.

— Поэтому и явилась ко мне, исполненная сочувствия и желания услужить.

— А наши меры оказались достаточно эффективными, — заметил Томми. — Рядом находился Альберт, он был настороже, следил за каждым ее шагом, за каждым движением…

— Это он принес наверх поднос с кофе и еще одну чашку для гостьи.

— А ты сама заметила, как мисс Маллинз — или Додо, как называет ее Криспин, — что-то всыпала в твою чашку?

— Нет. Должна признать, что не заметила. Понимаешь, она обо что-то споткнулась и опрокинула столик, на котором стояла наша любимая ваза, без конца извинялась, и я, конечно, смотрела только на разбитую вазу и думала о том, можно ли ее склеить. Поэтому я и не видела.

— А Альберт видел, — сказал Томми. — Он чуть-чуть приоткрыл дверь и наблюдал за происходящим.

— И кроме того, как хорошо, что дверь ванной не была заперта, а только закрыта, к тому же недостаточно плотно, так что Ганнибал сумел ее открыть. Ты же знаешь, он у нас большой мастер открывать двери, если дверь не закрыта на замок, а только плотно притворена. Он бросается на нее, словно… словно бенгальский тигр.

— Очень яркое сравнение, — сказал Томми.

— А теперь я думаю, что мистер Криспин — или как его там — закончил свой допрос, хотя не могу себе представить, каким образом мисс Маллинз может быть связана с Мери Джордан или с такой опасной фигурой, как Джонатан Кейн и его организация, которые существовали в далеком прошлом.

— А я не думаю, что все только в прошлом. Мне кажется, существует второе издание, так сказать, возрожденное. Мало ли у нас приверженцев насильственных методов, насилия ради самого насилия? Бандитских шаек и организаций суперфашистов, скорбящих о славной эпохе Гитлера и его своры?

— Я только что прочла «Графа Ганнибала» Стенли Уэймана, — сказала Таппенс. — Это его лучшая книга. Я нашла ее наверху, среди книг Александра.

— Ну и что?

— Я просто подумала, что теперь все то же самое. А может быть, и всегда так было. Вспомни всех этих бедных детей, которые отправились в свой крестовый поход, исполненные тщеславия, бедняжки, испытывая радость и счастье. Они считали, что избраны Богом, что им назначено судьбой освободить Иерусалим и что моря будут расступаться перед ними, словно перед Моисеем, чтобы дать им пройти, как это написано в Библии. А теперь посмотри на этих славных молодых девушек и ребят, которыми полны наши тюрьмы, — их судят за то, что они убили какого-нибудь несчастного пенсионера или старика, который только что получил деньги в банке. А Варфоломеевская ночь? Ты же видишь, подобные вещи происходят снова и снова. Вот недавно в газетах опять писали о неофашистах в связи с весьма уважаемым университетом. Да что там говорить, нам все равно никто ничего не расскажет. Неужели ты думаешь, что мистер Криспин выяснит что-нибудь существенное об этом тайнике, что-нибудь до сих пор неизвестное? Вот, например, водоемы. Тебе известно об ограблении банков? Так вот, похищенное часто прячут в водоемах. Я бы сказала, достаточно неудобное место, чтобы что-то там прятать. Как ты думаешь, вернется он сюда, чтобы нас оберегать, после того как окончит свои допросы, а, Томми?

— Меня-то не нужно оберегать.

— Ты, как всегда, самонадеян, — заметила Таппенс.

— Думаю, он придет, чтобы попрощаться, — предположил Томми.

— Разумеется, он ведь прекрасно воспитан.

— Ему захочется убедиться, что ты вполне оправилась.

— Меня ведь только ранило, и доктор сделал все, что нужно.

— Он очень интересуется садоводством, — сказал Томми. — Я в этом убедился. Он действительно работал садовником у своего друга, которого, кстати сказать, зовут мистером Соломоном и который уже несколько лет как умер. Я считаю, что это очень удобно: он говорит, что работал у мистера Соломона, всем известно, что он у него работал, и, таким образом, все оказывается bona fide[179].

— Во всех этих делах следует соблюдать предельную аккуратность, — сказала Таппенс.

У парадной двери раздался звонок, и Ганнибал, как тигр, бросился туда, чтобы растерзать всякого, кто осмелится войти в охраняемые им священные пределы. Томми вернулся, держа в руках конверт.

— Адресован нам обоим, — сказал он. — Распечатать?

— Давай, — разрешила Таппенс.

Он вскрыл конверт.

— Ну что ж, — сказал он, — это открывает некоторые возможности.

— Что это?

— Приглашение от мистера Робинсона. Нам обоим. Он приглашает нас к обеду ровно через две недели, когда, как он надеется, ты вполне поправишься и снова будешь дееспособна. Он живет, кажется, где-то в Сассексе, там у него дом.

— Как ты считаешь, он нам что-нибудь расскажет? — спросила Таппенс.

— Вполне возможно.

— Взять мне с собой мой список? Я уже знаю его наизусть.

Она стала быстро читать:

— «Черная стрела», Александр Паркинсон, Оксфорд и Кембридж, викторианские фарфоровые садовые скамеечки, грин-хен-Ло, КК, чрево Матильды, Каин и Авель, «Верная любовь»…

— Довольно, — прервал ее Томми. — Сплошное сумасшествие.

— Согласна, все это действительно похоже на сумасшествие. Как ты думаешь, у мистера Робинсона будет еще кто-нибудь, кроме нас?

— Возможно, полковник Пайкавей.

— Значит, — сказала Таппенс, — мне придется взять с собой таблетки от кашля. Во всяком случае, мне очень хочется познакомиться с мистером Робинсоном. Не могу поверить, чтобы он был таким толстым и желтым, каким ты его рисуешь. Но послушай, Томми, мы ведь, кажется, пригласили Дебору с детьми. Они будут у нас гостить как раз через две недели.

— Да нет же, они приглашены на уик-энд на следующей неделе, а не через две.

— Слава богу, значит, все в порядке, — с облегчением вздохнула Таппенс.

Глава 16 Птицы летят на юг

— Кажется, они?

Таппенс вышла из парадной двери и с нетерпением ждала, когда из-за поворота аллеи появится машина дочери с ее тремя детьми.

Из боковой двери показался Альберт.

— Им еще рано. Это из бакалейной лавки, мадам. Вы просто не поверите — яйца снова подорожали. Никогда больше не буду голосовать за это правительство, с меня довольно. Пусть теперь попробуют либералы, предоставлю им такую возможность.

— Пойду, пожалуй, приготовлю клубничный кисель со сливками на вечер.

— Все, что нужно, уже сделано, мадам. Я не раз наблюдал, как вы его готовите, и знаю, как это делается.

— Скоро вы сможете работать шеф-поваром в фешенебельном ресторане, — сказала Таппенс. — Это любимый десерт Дженет.

— Да, мэм. А еще я приготовил кекс из патоки, мастер Эндрю любит этот кекс.

— Комнаты все готовы?

— Да. Миссис Шаклбери пришла сегодня пораньше. В ванную комнату мисс Деборы я положил сандаловое мыло. Это ее любимое, я знаю.

Таппенс облегченно вздохнула при мысли о том, что к приезду ее семейства все готово.

Через несколько минут раздался сигнал автомобиля, и из-за поворота показалась машина, за рулем которой сидел Томми. Машина остановилась у подъезда, и из нее вышли гости — Дебора, все еще красивая женщина лет сорока, пятнадцатилетний Эндрю, Дженет, которой было одиннадцать, и семилетняя Розали.

— Здравствуй, бабушка, — приветствовал Таппенс Эндрю.

— А где Ганнибал? — кричала Дженет.

— Хочу чаю, — заявила Розали, выказывая намерение удариться в слезы.

Состоялся обмен приветствиями. Альберт проследил за тем, чтобы были выгружены все семейные сокровища, включая ежика, аквариум с рыбками и хомяка в клетке.

— Так вот он какой, этот новый дом, — сказала Дебора, обнимая мать. — Он мне очень нравится.

— Можно мы посмотрим сад? — спросила Дженет.

— После чая, — сказал Томми.

— Хочу чаю, — твердила Розали, ясно давая всем понять, что именно следует делать в первую очередь.

Все направились в столовую, где был сервирован чай, встреченный с полным удовольствием.

— Что это за разговоры я все время о тебе слышу, мама? — спросила Дебора, которая всегда была строга с матерью, считая, что она нуждается в постоянном присмотре.

С чаем было покончено, и все снова оказались на свежем воздухе — дети носились по саду в поисках развлечений, сопровождаемые Ганнибалом и котом Томасом, которые выскочили из дома, желая участвовать в общем веселье.

— Чем же ты теперь занимаешься? — настойчиво допытывалась Дебора.

— Мы прекрасно устроились и ведем вполне степенную жизнь, — ответила Таппенс.

Ответ Дебору явно не удовлетворил.

— Но у тебя ведь были какие-то дела. Были, я знаю, ведь верно, папа?

Томми подошел к ним с Розали, сидевшей у него на закорках. Дженет в это время обследовала новую территорию, а Эндрю озирался вокруг, совсем как взрослый.

— Были, были у тебя разные дела, — не унималась Дебора. — Снова вернулась к этим старым играм, изображала из себя миссис Бленкинсоп. Вся беда с тобой в том, что ты никак не угомонишься — опять эти «Н или М?» и еще бог знает что. Дерек кое-что услышал и написал мне.

— Дерек! А он-то что может знать? — спросила Таппенс, удивленная упоминанием о своем сыне.

— Дерек всегда все знает. И ты тоже хорош, папа, — обернулась Дебора к отцу. — Тоже принялся за старое. Я-то думала, что вы переехали сюда, чтобы жить на покое, отдыхать и наслаждаться жизнью.

— Именно это мы и собирались делать, — сказал Томми, — однако судьба распорядилась иначе.

— Коварная судьба, — сказала Таппенс. — Пещера бед, Форт страха.

— Флекер, — подсказал Эндрю, гордясь своей эрудицией. Он увлекался поэзией и надеялся, что и сам в будущем станет поэтом. Он продолжал цитировать:

Легка на помине, стайка птиц пролетела у них над головами, сорвавшись с крыши дома.

— Что это за птички, ба? — спросила Дженет.

— Ласточки. Они собираются лететь на юг, — ответила Таппенс.

— А они вернутся к нам снова?

— Конечно, на будущий год они снова будут здесь.

— И пролетят через Врата судьбы, — с довольным видом заметил Эндрю.

— Этот дом когда-то назывался «Ласточкино гнездо», — сказала Таппенс.

— Вы как будто бы не собираетесь здесь оставаться, — сказала Дебора. — Отец писал мне, что вы уже приискиваете себе другой дом.

— А почему? — спросила Дженет, Роза Дартл[180] этого семейства. — Мне нравится этот.

— Могу перечислить некоторые причины: «Черная стрела», Александр Паркинсон, Оксфорд и Кембридж, фарфоровая садовая скамеечка, грин-хен-Ло, КК, чрево Матильды, Каин и Авель, «Верная любовь»…

— Довольно, Томми, замолчи. Это мой список, тебя он не касается, — остановила мужа Таппенс.

— Но что все это означает? — недоуменно спросила Дженет.

— Это похоже на перечисление ключей в детективном романе, — сказал Эндрю — этот юный романтик был не прочь отдать должное и такой литературе.

— Это и есть перечень ключей. Именно поэтому мы и хотим приискать себе другой дом, — сказал Томми.

— Такой замечательный дом, — сказала Розали. — И шоколадные печенья… — добавила она, вспоминая только что закончившийся чай.

— Мне он тоже нравится, — заявил Эндрю величественным тоном, словно он был какой-нибудь самодержец всероссийский.

— Почему он тебе не нравится, бабушка? — спросила Дженет.

— Напротив, он мне нравится, — сказала Таппенс с неожиданным для себя жаром. — Я хочу по-прежнему здесь жить, не хочу отсюда уезжать.

— «Врата судьбы», — проговорил Эндрю. — Какое интересное название.

— Раньше этот дом назывался «Ласточкино гнездо», — напомнила Таппенс. — Мы можем вернуть ему это название.

— Все эти ключи… — задумчиво проговорил Эндрю. — Я мог бы сочинить с их помощью целый рассказ. И даже роман.

— Слишком всего много и слишком сложно, — заметила Дебора. — Кто станет читать такой роман?

— Ты ничего не понимаешь, — возразил ей Томми. — Ты просто не представляешь себе, чего только люди не читают. А главное, с удовольствием.

Томми и Таппенс переглянулись.

— Нет ли у вас краски? — спросил Эндрю. — У Альберта, наверное, есть. Кстати, он мне поможет. Я хочу написать на воротах новое название.

— И тогда ласточки будут знать, что летом они могут сюда возвратиться, — сказала Дженет.

Она посмотрела на мать.

— Неплохая идея, — сказала Дебора.

— La Reine le veut[181], — торжественно сказал Томми, обратившись с поклоном к дочери, которая всегда считала, что именно ей принадлежит в семье право выражать королевскую волю.

Глава 17 Послесловие. Обед у мистера Робинсона

— Отличный обед, — сказала Таппенс, оглядев собравшееся общество.

Они встали из-за стола и перешли в библиотеку, где разместились вокруг круглого кофейного столика.

Мистер Робинсон, оказавшийся еще толще, чем ожидала Таппенс, улыбался, склонившись над великолепным кофейником эпохи Георга Второго. Рядом с ним сидел мистер Криспин, который, как оказалось, в миру носил имя Хоршем. Полковник Пайкавей занял место рядом с Томми, который не без некоторого колебания предложил ему сигарету.

Полковник Пайкавей, изобразив на лице удивление, сказал:

— Я никогда не курю после обеда.

Мисс Коллодон, которая показалась Таппенс несколько устрашающей, заметила:

— Да неужели, полковник? Очень, просто очень интересно. — Обернувшись к Таппенс, она сказала: — У вас отлично воспитанная собака, миссис Бересфорд.

Ганнибал, который лежал, положив голову на ногу Таппенс, посмотрел на нее из-под стола с обманчиво ангельским выражением и слегка повилял хвостом.

— Насколько я понимаю, он достаточно свиреп, — сказал мистер Робинсон, бросив шутливый взгляд на Таппенс.

— Вы бы посмотрели на него в деле, — заметил мистер Криспин, он же Хоршем.

— У него вполне светские манеры, когда его берут с собой в гости, — пояснила Таппенс. — Он это обожает, чувствует себя удостоенным чести быть приглашенным в светское общество. — Она обернулась к мистеру Робинсону: — С вашей стороны было очень, очень любезно прислать ему особое приглашение и поставить для него миску с печенкой. Печенка — его любимая еда.

— Все собаки любят печенку, — сказал мистер Робинсон. — Насколько я понимаю, — он посмотрел на Криспина-Хоршема, — если бы я вздумал нанести визит мистеру и миссис Бересфорд в их доме, меня могли бы разорвать в клочки.

— Ганнибал относится к своим обязанностям со всей серьезностью, — сказал мистер Криспин. — Он хорошо воспитанная сторожевая собака и никогда об этом не забывает.

— Как человек на службе безопасности, вы, конечно, разделяете его чувства, — заметил Робинсон. В его глазах зажглись веселые искорки. — Вы и ваш муж сделали замечательное дело, миссис Бересфорд. Мы перед вами в долгу. Полковник Пайкавей мне говорил, что именно вы были инициатором всего этого дела.

— Так получилось, — смущенно подтвердила Таппенс. — Мне… мне стало любопытно. Захотелось узнать, что к чему.

— Ну да, я так и понял. А теперь вам, вероятно, не менее любопытно узнать, в чем суть всего этого дела.

Таппенс смутилась еще больше.

— О… конечно… я хочу сказать… — довольно невнятно бормотала она. — Я понимаю, что все это совершенно секретно… что задавать вопросы не полагается, потому что ответа все равно не получишь. Я прекрасно это понимаю.

— Напротив, это я хочу задать вам несколько вопросов. Если вы ответите, я получу нужную мне информацию и буду очень доволен.

Таппенс смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Не могу себе представить… — Она внезапно замолчала.

— У вас есть список, перечень — так, по крайней мере, сказал мне ваш муж. Он не сказал, что это за список. Совершенно справедливо. Этот список — ваша собственность. Но мне ведь тоже ведомо чувство невероятного любопытства.

Глаза его снова сверкнули. Таппенс вдруг почувствовала, что мистер Робинсон ей очень симпатичен.

Она секунду помолчала, потом кашлянула и потянулась за носовым платком.

— Это ужасно глупо, — сказала она. — По совести говоря, это даже больше чем глупо, это граничит с безумием.

Реакция мистера Робинсона была неожиданной.

— «Безумие, безумие! Весь мир безумен». Так говорил, сидя под бузиновым кустом, Ганс Закс в «Мейстерзингерах» — это моя любимая опера. Он был совершенно прав.

Он взял листок бумаги, который ему протянула Таппенс.

— Прочитайте вслух, если хотите, — сказала она. — Я ничего не имею против.

Мистер Робинсон взглянул на листок и протянул его Криспину.

— Энгус, у вас голос лучше поставлен, чем у меня.

Мистер Криспин взял листок и прочел приятным тенорком с отличным произношением:

«Черная стрела»; Александр Паркинсон; Мери Джордан умерла не своей смертью; Оксфорд и Кембридж, викторианские фарфоровые скамеечки; грин-хен-Ло; КК; чрево Матильды; Каин и Авель; «Верная любовь».

Он замолчал, посмотрел на хозяина дома, а потом на Таппенс.

— Моя дорогая, — сказал мистер Робинсон, — позвольте мне вас поздравить. У вас удивительный склад ума. То, что вы на основании этих ключей пришли к таким открытиям, поистине замечательно.

— Томми тоже принимал в этом участие, — сказала Таппенс.

— Только потому, что ты заставляла меня этим заниматься.

— Он проделал весьма недурную розыскную работу, — одобрительно заметил полковник Пайкавей.

— Очень ценным указанием явились для меня данные переписи.

— Вы очень способная пара, — сказал мистер Робинсон. Он снова посмотрел на Таппенс: — Насколько я понимаю, вам по-прежнему хотелось бы знать, что все это означает, хотя вы и не решаетесь задавать нескромные вопросы.

— Неужели вы действительно собираетесь что-то нам рассказать? Это просто замечательно.

— В какой-то степени вся эта история началась с Паркинсонов, — сказал мистер Робинсон, — то есть в далеком прошлом. Моя двоюродная бабушка носила фамилию Паркинсон. Кое-что я узнал от нее. Девушка, известная под именем Мери Джордан, была у нас прислугой. У нее были какие-то связи с флотом, ее мать была австрийка, и девушка свободно говорила по-немецки. Как вам уже известно, и конечно же, вашему мужу тоже, существуют некоторые документы, которые вскоре будут опубликованы. В соответствии с современными политическими установками мы считаем, что строгую секретность, хотя она и необходима в определенных случаях, не следует соблюдать до бесконечности. В наших материалах есть вещи, которые давно пора предать гласности, поскольку они являются частью нашей истории. В течение ближайших двух лет должны выйти из печати три или четыре тома документально подтвержденных материалов. В них, несомненно, будет включено все то, что происходило вокруг «Ласточкиного гнезда» (так в то время назывался ваш дом). Обнаружилась утечка информации. Во время войны или накануне, когда уже становится ясно, что война вот-вот разразится, всегда происходит утечка информации.

Робинсон отхлебнул кофе и продолжал:

— Были политические деятели, пользовавшиеся безупречной репутацией. Два-три известных журналиста, весьма влиятельных в высших сферах, употребили свое влияние не так, как следовало бы. Были перед Первой мировой войной и другие деятели, которые плели интриги, направленные против собственной страны. После войны среди выпускников университетов появились ярые сторонники и даже активные члены коммунистической партии — этот факт не был известен никому. И еще более опасен был входивший в моду фашизм, сторонники которого ратовали за объединение с Гитлером, этим «символом мира», что якобы могло обеспечить скорейшее окончание войны… И так далее. Одним словом, полная картина закулисной деятельности. Такие вещи случались в истории и прежде. Несомненно, будут иметь место и в будущем: активная и весьма опасная пятая колонна, возглавляемая теми, кто действительно верит в ее необходимость, а также теми, кто ищет для себя материальную выгоду или надеется обрести власть. Кое-что из этих материалов будет весьма интересно прочесть. Как часто мы наталкиваемся на такой, к примеру, пассаж: «Наш друг Б.? Предатель? Глупости, не может этого быть! Это просто невозможно себе представить! Он абсолютно надежен!..» Абсолютная надежность — всем известный фокус, старая как мир история. Всегда одно и то же — в мире финансов, в политике, в государственных учреждениях. Это всегда человек, занимающий почетное место, его невозможно не любить и не уважать. Он вне подозрений. «Это просто невозможно себе представить». И так далее и так далее. Человек, который просто рожден для того поста, который он занимает.

Робинсон снова отхлебнул кофе и продолжал:

— Перед Первой мировой войной, миссис Бересфорд, ваша деревушка стала центром, главным штабом некоей группы. Такое прелестное старомодное местечко, там всегда жили почтенные добропорядочные люди, истинные патриоты, работавшие в различных военных учреждениях. Удобная гавань, красивые молодые флотские офицеры, выходцы из знатных фамилий — папаша-адмирал и так далее. Там живет отличный доктор, горячо любимый пациентами, которые поверяют ему все свои заботы и огорчения. Самый обыкновенный практикующий врач, вряд ли кто-нибудь из них знает о его второй, военной специальности — отравляющие газы.

Позже, перед самой Первой мировой войной, в прелестном маленьком коттедже под соломенной крышей недалеко от гавани жил некий мистер Кейн, не фашист, о нет! «Мир превыше всего, только в этом спасение мира» — вот его кредо, которое быстро приобретало многочисленных сторонников на континенте и в других странах по всему миру.

Вам все это, может быть, и неважно, миссис Бересфорд, однако вам необходимо составить себе представление об общей обстановке, долго и тщательно готовившейся, на фоне которой происходили интересующие вас события.

Для того чтобы по возможности разобраться в этой обстановке, понять, что там происходило, и была послана Мери Джордан.

Она родилась задолго до моего времени. Когда я впервые о ней узнал, узнал о той работе, которую она для нас проделала, я был в восхищении и пожалел, что не был с ней знаком, ибо это была женщина, обладавшая сильной волей и яркой индивидуальностью.

Мери было ее настоящее имя, хотя она была известна как Молли. Она была отличным работником. Это просто трагедия, что она умерла такой молодой.

Слушая Робинсона, на протяжении всего этого времени Таппенс смотрела на рисованный портрет мальчика на стене, показавшийся ей знакомым.

— Это… неужели?

— Да, — подтвердил мистер Робинсон. — Этот мальчик — Александр Паркинсон. Ему в то время было одиннадцать лет. Он был внуком моей двоюродной бабушки. Молли поселилась в доме Паркинсонов в качестве гувернантки при детях. Казалось, что это вполне безопасное место и удобный пункт для наблюдений. Кто же мог предположить, что… — Он помолчал. — Что все это окончится так трагически.

— Но ведь это не Паркинсоны? — спросила Таппенс.

— Нет, моя дорогая. Насколько я понимаю, Паркинсоны тут ни при чем. Но в ту ночь в доме гостили другие люди — родственники, друзья, знакомые. Ведь именно ваш муж Томас выяснил, что в тот день проводилась перепись. В списки включались не только жители какого-нибудь дома, но и все, кто в нем гостил и должен был остаться там до утра. Особое внимание обратило на себя одно имя. К местному доктору, о котором я вам только что говорил, приехала дочь. Она попросила Паркинсонов приютить ее на ночь, поскольку приехала не одна, а с двумя друзьями. Эти друзья не представляли собой ничего особенного, тогда как ее отец, как позже выяснилось, был непосредственно связан с последующими событиями. За несколько недель до этого дочь предложила Паркинсонам свою помощь и поработала у них в саду. Именно она посадила тогда шпинат в непосредственной близости от наперстянки. И именно она в тот роковой день принесла в кухню зелень — шпинат вместе с наперстянкой. То, что заболели все, кто сидел в тот день за столом, отнесли за счет оплошности кухарки — такие вещи иногда случаются. В результате дознания был вынесен вердикт: несчастный случай. А на то, что в тот же самый вечер кто-то случайно задел стакан с коктейлем, который упал и разбился, никто не обратил внимания.

Возможно, миссис Бересфорд, вам будет интересно узнать, что история повторяется. В вас стреляла из зарослей пампасной травы женщина, которая назвалась мисс Маллинз; она же пыталась подсыпать яд в ваш кофе. Насколько я понимаю, эта женщина — внучатая племянница того самого преступника-доктора, а перед Второй мировой войной она была ученицей Джонатана Кейна. Потому-то, естественно, Криспин ее и знает. А вашему песику она не понравилась, и он немедленно бросился в атаку. К тому же нам теперь достоверно известно, что именно она убила старика Айзека.

А сейчас мы должны обратиться к еще более страшному персонажу. Нашего милого доктора обожали все жители этой округи, однако есть данные, на основании которых можно утверждать, что именно доктор был повинен в смерти Мери Джордан, хотя в то время никто бы этому не поверил. Это был человек широких научных интересов, ему принадлежали труды, содержавшие совершенно новый подход в области бактериологии. Прошло более шестидесяти лет, прежде чем эти факты стали известны. И только Александр Паркинсон, который был тогда школьником, заподозрил неладное.

— Мери Джордан умерла не своей смертью, — тихо проговорила Таппенс. — Это сделал один из нас. Это доктор обнаружил, кем она была на самом деле? — спросила она.

— Нет. Доктор ничего не подозревал. Обнаружили другие. До этого момента ей все решительно удавалось. Она работала с одним из высших флотских офицеров, как и было задумано. Информация, которую она ему поставляла, была подлинной, однако он не подозревал, что эта информация не представляла никакой ценности, хотя выдавалась за весьма ценную. Так называемые планы военно-морских операций и содержание секретных документов, которые он ей сообщал, она передавала в Лондон, куда ездила в свободные от работы дни, в соответствии с инструкциями, касающимися времени и места. Одним из таких мест был сад Королевы Марии в Риджент-парке; другим же, насколько я помню, — статуя Питера Пэна в Кенсингтон-Гарденс.

Но все это было в прошлом, дорогая миссис Бересфорд, в далеком прошлом.

Полковник Пайкавей кашлянул и внезапно перехватил инициативу:

— Однако история повторяется, миссис Бересфорд. В Холлоуки прошли опыты по преобразованию ядра. Об этом стало известно, и кое-какие люди зашевелились. Именно поэтому, надо полагать, мисс Маллинз и вернулась в ваши края. Снова вспомнили о прежних тайниках. Состоялись тайные встречи. Заговорили о деньгах — сколько, откуда взять, на что истратить. Задействовали мистера Робинсона. И тут является наш старый друг Бересфорд со своей в высшей степени интересной информацией. Она в точности совпала с тем, что нам было уже известно. В преддверии событий создавался соответствующий фон. Готовилась новая политическая фигура, которая должна была возглавить и контролировать грядущие события в стране. Снова пошел в ход старый фокус — доверие масс. Человек безупречной честности, ярый сторонник мира. Не фашист, о нет! Только чуть-чуть похоже на фашизм, самую капельку. Мир для всех на свете — и финансовая компенсация для тех, кто будет сотрудничать.

— Неужели вы хотите сказать, что все это на самом деле происходит? — спросила Таппенс, удивленно раскрыв глаза.

— Теперь мы более или менее знаем все, что нам нужно знать. Отчасти благодаря тому вкладу, который сделали вы. Особенно ценные сведения мы получили в результате хирургической операции над этой вашей лошадкой.

— Матильда! — воскликнула Таппенс. — Я так рада! Просто не могу поверить. Чрево Матильды!

— Удивительные существа эти лошади, — заметил полковник Пайкавей. — Никогда не знаешь, что они сделают — или чего не сделают. Вспомнить хотя бы знаменитого Троянского коня.

— Надеюсь, даже «Верная любовь» оказалась полезной, — сказала Таппенс. — Вот только, если все это еще продолжается… К нам приезжают дети…

— Нет, теперь уже все спокойно, — заверил мистер Криспин. — Вы можете не волноваться, эта часть Англии уже очищена. У нас есть основания полагать, что операции перенесены в район Бери-Сент-Эдмундс. А за вами мы постоянно будем наблюдать, как и прежде.

Таппенс вздохнула с облегчением:

— Спасибо. Понимаете, наша дочь Дебора приезжает иногда к нам погостить, а у нее трое детишек.

— Вам больше не о чем волноваться, — еще раз заверил ее мистер Робинсон. — Между прочим, после этого дела, касающегося «Н или М?», вы, кажется, усыновили ребенка, девочку, которая фигурировала в этом деле; у нее еще была эта детская книжка — «Гусёк» и другие стихотворения.

— Вы говорите о Бетти? — спросила Таппенс. — Да, конечно. Она отлично окончила университет и теперь работает в Африке, занимается исследованиями, изучает жизнь местных народов. Сейчас очень многие молодые люди интересуются этими вопросами. Мы ее очень любим, и она счастлива.

Мистер Робинсон прочистил горло и выпрямился во весь свой громадный рост:

— Я хочу предложить тост. За мистера и миссис Томас Бересфорд в знак признательности за то, что они сделали для своей страны.

Все выпили с большим энтузиазмом.

— И если позволите, я бы предложил еще один тост, — сказал мистер Робинсон. — За Ганнибала.

— Слушай, слушай, Ганнибал! — Таппенс погладила собаку по голове. — Люди пьют за твое здоровье. Это почти так же замечательно, как когда посвящают в рыцари или награждают медалью. Я только недавно прочитала «Графа Ганнибала» Стенли Уэймана.

— Помню, я тоже читал, когда был мальчишкой, — сказал мистер Робинсон. — «Кто тронет меня, будет иметь дело с Таванной». Кажется, так, если не ошибаюсь. Правильно я говорю, Пайкавей? Будет ли мне дозволено потрепать тебя по плечу, Ганнибал?

Ганнибал подошел к нему, позволил потрепать себя по плечу и слегка повилял хвостом.

— Отныне возвожу тебя в звание графа этого королевства.

— Граф Ганнибал. Как мило это звучит! — сказала Таппенс. — Ты должен очень гордиться, песик.

1973 г.

Перевод: В. Салье