Глава 1 Давным-давно

Таппенс выбирала поздравительные открытки. Погода стояла дождливая, и на почте почти никого не было. Люди опускали письма в почтовый ящик или торопливо покупали марки. А затем уходили, чтобы поскорее попасть домой. Скверная погода не располагала к тому, чтобы ходить по магазинам, заглядывать на почту и в другие места. И Таппенс считала, что время для визита было выбрано правильно.

Гвенда, которую она легко узнала по описанию Беатрисы, с готовностью подошла к прилавку, чтобы ее обслужить. На почте она занималась продажей конвертов, открыток и прочих мелочей. Что же касается дела государственной важности, каковым является почта Ее Величества, то им ведала пожилая седовласая дама. Гвенда любила поговорить, ее всегда интересовали люди, только что поселившиеся в их деревне, и она с большим удовольствием демонстрировала различные открытки — поздравления с Рождеством, с днем рождения, Днем святого Валентина, а также почтовую и всякую другую бумагу, разнообразные плитки шоколада и даже фарфоровые безделушки. Они с Таппенс уже подружились.

— Я так рада, что в этом доме снова поселились люди. Я имею в виду «Принцес-Лодж».

— А мне казалось, что он называется «Лавры».

— Нет, нет. Насколько мне известно, он никогда так не назывался. Правда, названия домов часто меняются. Новые хозяева обычно меняют название, придумывая какое-то другое, более отвечающее их вкусу.

— Да, вы, пожалуй, правы, — задумчиво проговорила Таппенс. — Нам вот тоже приходили в голову разные названия для дома. Кстати сказать, Беатриса говорила мне, что вы были знакомы с одной особой, которая жила здесь раньше. Ее звали Мери Джордан.

— Я с ней знакома не была, а только слышала про нее. Это было во время войны, не этой, а прошлой, той, которая была давным-давно, когда еще были цеппелины.

— Я тоже помню цеппелины, — сказала Таппенс.

— Они летали над Лондоном то ли в девятьсот пятнадцатом, то ли в шестнадцатом.

— Помню, мы с моей старенькой двоюродной бабушкой пошли как-то в магазин армии и флота, и в это время объявили тревогу.

— Они ведь прилетали в основном по ночам, правда? Вот страшно-то, наверное, было.

— Ну, не так уж страшно, — сказала Таппенс. — Скорее интересно, люди ужасно волновались. Вот летающие бомбы, которые сбрасывали на нас в прошлой войне, были гораздо страшнее. Не покидало ощущение, что они за тобой гонятся. Ты идешь или бежишь по улице, а она тебя догоняет.

— А по ночам, наверное, приходилось сидеть в метро? У меня есть подруга в Лондоне. Так вот она говорит, что они все ночи просиживали в метро. На станции «Уоррен-стрит», так, кажется, она называлась. Все жители были распределены по станциям метро.

— Я не жила в Лондоне во время этой войны, — сказала Таппенс. — Не думаю, чтобы мне понравилось проводить все ночи в метро.

— А вот моя подруга — ее зовут Дженни, — так она просто полюбила метро. Говорит, там было очень весело. Вы знаете, в метро у каждого была своя ступенька. Она как бы автоматически закреплялась за вами. Люди приносили с собой бутерброды и все прочее, что могло им понадобиться. Там можно было отвлечься от волнений и с кем-нибудь поболтать. Разговоры продолжались всю ночь напролет. Так было замечательно! А утром начиналось движение поездов, и все расходились по домам. По словам подруги, когда война кончилась и ночевать в метро уже не было нужды, она почувствовала себя ужасно — так стало скучно и тоскливо.

— Но в девятьсот четырнадцатом, по крайней мере, не было летающих бомб, — сказала Таппенс. — Только одни цеппелины.

Однако было совершенно очевидно, что цеппелины не вызывали у Гвенды никакого интереса.

— Я спросила вас о женщине по имени Мери Джордан, — напомнила Таппенс. — Беатриса сказала, что вы были с ней знакомы.

— Да нет, не так чтобы знакома. Просто пару раз слышала разговоры о ней, но это было бог знает как давно. Бабушка моя говорила, что у нее были чудесные золотистые волосы. Она была немка, фраулин, как их называли. Работала нянькой, ухаживала за детишками. Сначала служила в семье морского офицера, это было где-то в Шотландии, мне кажется. А потом приехала сюда. Поступила в одно семейство — их фамилия была то ли Паркс, то ли Паркинс. У нее был один выходной в неделю, и она проводила его в Лондоне, туда-то она и отвозила что-то — уж не знаю толком, что именно.

— Но все-таки, что это могло быть? — спросила Таппенс.

— Не знаю — об этом много не говорили. То, что она крала, как мне думается.

— И что же, ее поймали на воровстве?

— Нет, по-моему, нет, хотя и стали уже подозревать, но она заболела и умерла, так что ничего не узнали.

— А от чего она умерла? И где это случилось? Ее поместили в больницу?

— Нет, в те времена, по-моему, и больницы-то здесь не было. Говорили, что виновата кухарка, она по ошибке сделала что-то не то. Вроде того что перепутала шпинат с дигиталисом. А может, это был не шпинат, а салат-латук. Нет, кажется, совсем другое. Говорили еще про белладонну, сонную одурь, но этому я уж совсем не верю, потому что эту сонную одурь все прекрасно знают, да кроме того, это ягоды, а не листья. Так вот, я думаю, что это был дигиталис — нарвали листиков в саду по ошибке вместо латука. Между прочим, у дигиталиса есть еще и другое название, что-то связанное с перстами, с пальцами то есть. Так вот, в его листьях содержится какой-то сильный яд — приходил доктор, пытался что-то сделать, да только все напрасно, я так думаю, было, верно, слишком поздно.

— А большая у них была семья, много в доме было народу, когда это случилось?

— Да, по-моему, целая куча — да, конечно, ведь у них постоянно кто-нибудь гостил, как я слышала, и детей было полно, и еще всякие там няньки, горничные да гувернантки. И гости бывали постоянно, а уж на субботу и воскресенье непременно кто-нибудь приезжал. Только имейте в виду, сама-то я всего этого не наблюдала и говорю со слов бабушки. Да иногда еще старик Бодликот что-то болтает. Это садовник, который иногда здесь у нас работает. Он и тогда был садовником, и его пытались даже обвинить в том, что он по ошибке нарвал не той травы, которую следовало бы, но потом выяснилось, что это сделал не он, а кто-то из гостей. Вызвались помочь, набрали в огороде овощей и принесли на кухню кухарке. Ну, вы знаете, шпинат, латук и все такое, так ведь городские люди, они же не разбираются в этом, вот и перепутали. На следствии — или как это у них называется — говорили, что такую ошибку может совершить любой, потому что шпинат и щавель растут бок о бок с этой самой, у которой название похоже на пальцы. Они, значит, нарвали этой самой травы — рвали прямо пучками, не разбирая, где что. Как бы то ни было, все было очень печально, говорит бабушка, потому что девушка была такая миленькая, волосы у нее были — чистое золото.

— И она каждую неделю ездила в Лондон? Понятно, что ей нужен был для этого выходной.

— Ну да. Говорят, у нее в Лондоне были друзья. Она же была иностранка. Бабушка говорит, ходили слухи, что она была немецкой шпионкой.

— Это правда?

— Мне кажется, нет. Мужчинам она нравилась, вот это точно. У нее были друзья среди морских офицеров и тех, что находились в Шелтонском военном лагере. Она дружила только с военными.

— Так была она шпионкой или нет?

— Я бы так не сказала. Понимаете, бабушка только говорила, что об этом ходили слухи. Но это было не в эту войну, а совсем давно, много лет тому назад.

— Вот интересно, — сказала Таппенс, — как легко смещаются события двух мировых войн. У меня был знакомый, у которого приятель участвовал в битве при Ватерлоо.

— Подумать только! Ведь это произошло задолго до девятьсот четырнадцатого. В няньках тогда служили иностранки — всякие там мамзели да фраулины — кто их знает, что это означает. А уж как она деток любила, как хорошо за ними ухаживала, бабушка говорит. Очень ею были довольны, и все ее любили.

— Она жила тогда здесь? Я хочу сказать — в «Лаврах»?

— Тогда дом назывался иначе, мне, по крайней мере, так кажется. Она служила у Паркинсонов — или они были Перкинсы? Что-то в этом роде, не помню точно, — сказала Гвенда. — Была у них прислугой за все. Приехала она из того места, где делают этот «пирог» — ну, такой дорогущий паштет, который подают, только когда важные гости. У нас он продается в лавке «Фортнум и Мейзон». Город, значит, такой, наполовину немецкий, наполовину французский, так, по крайней мере, говорили…

— Может быть, Страсбург? — высказала предположение Таппенс.

— Вот-вот, так он называется[167]. Она еще рисовала картины. Нарисовала портрет моей старой двоюродной бабушки. Тетушка Фанни, бывало, говорила, что на нем она выглядит гораздо старше. Еще она нарисовала одного из паркинсоновских детей. Старая миссис Гриффин до сих пор его хранит. Этот паркинсоновский мальчишка что-то про нее прознал — тот самый, кажется, которого она рисовала. Он ведь был крестником миссис Гриффин, похоже, так оно и было.

— А как его звали? Может быть, Александр?

— Ну да, точно, это был Александр Паркинсон. Тот самый, что похоронен возле церкви.

Глава 2 Познакомьтесь с Матильдой, «Верной любовью» и КК

На следующее утро Таппенс отправилась на поиски хорошо известного в деревне человека, которого все обычно называли Старым Айзеком и только в исключительных, сугубо официальных случаях, если таковые вообще можно было припомнить, — мистером Бодликотом. Айзек Бодликот был, что называется, местной знаменитостью. Он был знаменитостью прежде всего из-за своего возраста — он утверждал, что ему девяносто лет (что обычно подвергалось сомнению), и он умел делать и чинить самые разнообразные вещи. Если ваши попытки вызвать водопроводчика не возымели успеха, вы обращались к старику Айзеку. Неизвестно, была ли у мистера Бодликота изначально какая-нибудь квалификация по тем специальностям, в области которых он брался за починки, однако за многие годы своей долгой жизни он научился отлично разбираться в многочисленных проблемах канализации, умел починить газовую колонку и, помимо этого, был всегда готов оказать услугу, когда требовалась помощь электрика. Плата, которую он назначал, выгодно отличалась от той, которую требовали дипломированные специалисты, а результаты его услуг, как ни странно, оказывались вполне удовлетворительными. Он мог выполнить и столярную работу, чинил замки, вешал картины, иногда, правда, недостаточно ровно, ремонтировал старые кресла, у которых вылезали наружу пружины. Главным недостатком мистера Бодликота была его безудержная говорливость, которая отчасти умерялась лишь вставными зубами, их приходилось то и дело поправлять, иначе его речь становилась совершенно невнятной. Память его по части обитателей округи была поистине безгранична. Правда, неизвестно, до какой степени на нее можно было положиться. Мистер Бодликот был не из тех, кто отказывает себе в удовольствии рассказать какую-нибудь интересную историю, относящуюся к давно прошедшим временам. Взлеты фантазии, когда он якобы вспоминал какое-нибудь событие, тут же выдавались за действительность.

— Вы просто удивитесь, уверяю вас, когда я расскажу вам то, что о нем знаю. Право слово. Все, понимаешь ли, считают, что это всем известно, да только они ошибаются. Все было совсем не так. Дело было в старшей сестре, понимаешь. Точно говорю. Такая вроде бы прекрасная была девушка. А ключ им дала собака мясника, вот тогда они все и поняли. Она их привела прямо к ее дому. Только, как оказалось, дом-то был не ее. Да-а, я мог бы и еще кое-что порассказать об этом деле. А еще была старая миссис Аткинс. Никто не знал, что она держит дома револьвер, а я знал. Узнал, когда за мной прислали, чтобы я починил ее толбой. Так в старину называли комод. Да. Толбой, именно так. Ну так вот, семидесятипятилетняя старуха, а в ящике, в ящике этого самого комода, который меня позвали чинить — там дверцы не закрывались и замок был не в порядке, — в этом ящике и лежал револьвер. Завернут он был вместе с парой женских туфель. Размер номер три. А может быть, и два. Белые атласные туфли. На малюсенькую такую ножку. Она говорила, что они принадлежали еще ее прабабушке, были от ее свадебного наряда. Вполне возможно. Только некоторые говорили, что она купила их в лавке у антиквара, я-то ничего этого не знаю. Вот там, вместе с туфлями, и лежал этот револьвер. Говорили, что его привез ее сын. Прямо-таки из Восточной Африки, право слово. Он туда ездил охотиться на слонов или на кого-то еще, точно не знаю. А когда вернулся, при нем был револьвер, он его и привез домой. И знаете, что делала эта старушка? Сын научил ее стрелять. Так вот, она садилась в гостиной и смотрела в окно, и когда кто подходил к дому по аллее, она брала револьвер и стреляла, не в него, а по сторонам — справа и слева. Человек пугался до смерти и убегал прочь. Она говорила, что не потерпит, чтобы всякие там прохожие пугали ее птичек. Заметьте, птиц она никогда не убивала, никогда в них не стреляла. Нет, нет, этого она никогда не делала. А еще ходили разговоры про миссис Лезерби. Она чуть было не попала под суд, верно говорю. Ну да, воровала в магазинах. И очень ловко, как говорят. А ведь богачка такая, что и сказать нельзя…

Таппенс условилась с мистером Бодликотом относительно ванной комнаты — там нужно было застеклить световой люк в потолке, — надеясь на то, что ей удастся направить течение его воспоминаний о прошлом в то русло, которое поможет им с Томми раскрыть хранящиеся в их доме тайны.

Старый Айзек Бодликот не заставил себя ждать и с удовольствием явился к новоселам, чтобы произвести необходимые починки в их новом доме. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем знакомство с новыми людьми. Наиболее важными событиями в его жизни были встречи с людьми, которые еще не знали, какая у него великолепная память и как много интересного она хранит. Те, что уже слышали его рассказы, редко просили, чтобы он их повторил. А вот новая аудитория! Это всегда приятное событие. И возможность продемонстрировать, как много он всего знает и какой он мастер на все руки. И еще ему доставляла удовольствие возможность пространно порассуждать по всякому подходящему поводу.

— Счастье еще, что старик Джо не пострадал. Все лицо могло оказаться израненным.

— Да, вполне возможно.

— Нужно бы подмести пол, хозяйка, там осталось стекло.

— Я знаю, — сказала Таппенс. — Просто мы еще не успели.

— Но со стеклом шутить нельзя. Вы знаете, что это за штука — стекло? Маленький осколок, а может наделать беды. Даже умереть можно, если он угодит в кровеносный сосуд. Как мисс Лавиния Шотэйкем. Вы не поверите…

Таппенс не заинтересовалась мисс Лавинией Шотэйкем. Про нее она уже слышала от других обитателей деревни. Ей было, очевидно, лет семьдесят, а то и восемьдесят, она была глуховата и почти ничего не видела.

— Я думаю, — сказала Таппенс, прерывая Айзека, прежде чем он ударится в свои воспоминания о Лавинии Шотэйкем, — что вы, наверное, много знаете о разных людях и необычайных происшествиях, которые случались в далеком прошлом.

— Я, скажу вам, уже не так молод, мне ведь больше восьмидесяти пяти. Ближе к девяноста. Но память у меня всегда была хорошая. Есть такие вещи, которые невозможно забыть, как бы много времени ни прошло. Какая-нибудь мелочь, и снова все вспоминается. Вы не поверите, какие случаи я могу вам рассказать.

— Да, просто удивительно, как много вы всего знаете о самых разных людях и интересных событиях.

— Ну конечно, люди-то разные бывают, разве их разберешь? Думаешь про них одно, а оказывается совсем другое. Иногда такое творят, что никогда на них не подумаешь.

— Оказываются шпионами, — подсказала Таппенс, — или преступниками.

Она с надеждой смотрела на старика… Айзек нагнулся и поднял с пола осколок стекла.

— Вот, — сказал он. — Как вам понравится, если эта штука вопьется вам в подошву?

Таппенс начала думать, что починка светового люка не будет особенно способствовать оживлению его памяти и не вызовет потока воспоминаний о минувших временах. Она сказала, что небольшую тепличку, пристроенную к стене дома возле столовой, тоже можно было бы починить, если не поскупиться на покупку стекла. Как его мнение, стоит ее восстанавливать или лучше снести? Айзек был в восторге от того, что ему предложили решить новую проблему. Они спустились вниз и пошли вокруг дома, пока не увидели эту так называемую теплицу.

— Это? — спросил Айзек.

Таппенс подтвердила, что она имеет в виду именно это.

— КК, — сообщил Айзек.

Таппенс с удивлением посмотрела на него:

— Что вы сказали?

— Я сказал: КК. Так ее называли во времена старой миссис Лотти Джонс.

— Почему же ее так называли?

— Не знаю. Сдается мне, это было нечто вроде названия для таких мест, как это. Ничего особенного она собой не представляла, понимаете. В других домах были настоящие оранжереи. Там вот росли в горшках разные растения, папоротники вроде девичьих кос.

— Верно, — сказала Таппенс, возвращаясь к своим собственным воспоминаниям, относящимся к тем далеким временам.

— Оранжереи или теплицы, так их обычно называли. А вот старая миссис Лотти Джонс называла свою КК, не знаю почему.

— У них там росли девичьи косы?

— Нет, ее использовали не для этого, — сказал он. — Детишки держали там свои игрушки. Кстати, об игрушках, они и до сих пор там хранятся. Их никто оттуда не убирал. Само-то строение почти разрушено, верно? Как-то раз только починили крышу, но, думаю, никто больше не будет его использовать. Туда складывали старые игрушки, ломаные стулья и все такое. А лошадь-качалка там уже давно стоит в уголке да еще «Верная любовь».

— А войти туда можно? — спросила Таппенс, стараясь заглянуть внутрь через стекло, которое казалось почище других. — Там, должно быть, можно найти массу любопытных вещей.

— Ну конечно, здесь от нее имеется ключ, — сказал Айзек. — Висит, я думаю, на прежнем месте.

— Где же это самое прежнее место?

— А вон там, в сарае.

Они пошли по тропинке к строению, которое трудно было назвать сараем. Айзек пинком открыл дверь, раскидал какие-то ветки, расшвырял ногой валяющиеся на полу гнилые яблоки и, приподняв старый половик, прикрепленный к стене, указал на связку ржавых ключей, висящую под ним на гвозде.

— Ключи Линдопа, — сообщил он. — Служил у них садовником, это был предпоследний. А до этого зарабатывал тем, что плел корзины. Ничего толком не умел, никуда не годился. Вы, наверное, хотите зайти внутрь и посмотреть, что там внутри, в этом КК…

— Ну конечно, — с надеждой сказала Таппенс, — очень хочется посмотреть, что там внутри, в этом самом КК. Кстати сказать, а что оно означает?

— Что означает?

— Ну да, что означает КК?

— Сдается, это два иностранных слова. Вспоминается что-то вроде Кай и еще раз Кай. Кай-Кай или Кей-Кей, так они, бывало, говорили. Я думаю, это японское слово.

— Правда? — сказала Таппенс. — Разве здесь жили японцы?

— Да нет, что вы, ничего подобного. Иностранцы, правда, да не такие.

Капелька масла, которое Айзек моментально откуда-то достал и капнул в замочную скважину, произвела магическое действие. Старый заржавленный ключ повернулся со страшным скрипом, после чего дверь отворилась, и Таппенс вместе со своим проводником смогли войти внутрь.

— Ну вот, — сказал Айзек, — здесь нечем особенно похвастаться — всякое старье и больше ничего.

— Какая удивительная лошадь, — сказала Таппенс.

— Это Матильда, — сообщил Айзек.

— Матильда? — с сомнением проговорила Таппенс.

— Ну да. Была такая женщина. Королева или как ее там. Говорили, что она была жена Вильгельма Завоевателя, только мне сдается, что просто хвастали. Ее привезли из Америки. Крестный папаша прислал для кого-то из детишек.

— Для кого-то из?..

— Из Бассингтоновых детей. Они жили до тех, других. Лошадь, уж наверное, совсем заржавела.

Матильда выглядела великолепно, несмотря даже на то, что время ее не пощадило. По размеру она не уступала любым нынешним аналогам. Она была серого цвета. От ее некогда пышной гривы осталось всего несколько волосков. Одно ухо отломилось. Передние ноги подогнулись вперед, задние — назад; хвост сделался коротким и жидким.

— Она совсем не похожа на обычную лошадь-качалку, — сказала Таппенс, с интересом разглядывая лошадь.

— Верно, не похожа, — согласился Айзек. — Понимаете, они обычно просто качаются, двигаются вперед и назад, вверх и вниз. А вот эта вроде как прыгает вперед. Сначала передние ноги — р-раз! — а потом задние. Очень интересно скачет. Вот если бы забраться на нее и показать вам…

— Будьте осторожны, — сказала Таппенс. — Там могут быть… могут быть какие-нибудь гвозди, о которые легко пораниться, да и свалиться с нее недолго.

— Знаете, я ездил на этой Матильде лет пятьдесят, а то и шестьдесят тому назад, но все помню. Она еще достаточно крепкая, не совсем развалилась.

Неожиданно ловко, как акробат, он вскочил на Матильду. Лошадь прыгнула вперед, потом — назад.

— Работает, верно?

— Правда, работает, — сказала Таппенс.

— Очень они любили эту лошадь. Мисс Дженни постоянно на ней ездила.

— Кто такая мисс Дженни?

— Ну как же, она самая старшая из них. Это ее крестный подарил лошадь. И «Верную любовь» тоже он прислал, — добавил Айзек.

Таппенс вопросительно посмотрела на него.

— Так они называли лошадку с тележкой, что стоит в углу. Мисс Памела, бывало, любила на ней кататься. Съезжала с холма. Очень серьезная была девица эта мисс Памела. Затаскивала ее наверх, а потом садилась и ставила ноги вот сюда, видите? Это педали, да только они не работали, вот ей и приходилось затаскивать все это наверх, а потом тележка начинала ехать вниз, а она тормозила ногами. Только не всегда все получалось, иногда она врезалась прямо в мартышкину колючку, что растет внизу.

— Не очень-то приятно, — сказала Таппенс. — Не очень приятно врезаться в колючку.

— Ну, обычно ей удавалось вовремя затормозить. Упорная была, прямо страсть. Часами, бывало, так каталась. Я наблюдал за ней по три, а то и по четыре часа. Я-то в те поры разбивал цветник — тот, где росли рождественские розы, — да еще обрабатывал пампасную траву, вот и видел, как она катается, без конца съезжает и съезжает с горки. Я с ней не разговаривал, потому что она не любила, когда с ней говорили. Любила заниматься своими делами или тем, что она себе воображала.

— Что же она воображала? — спросила Таппенс, которую мисс Памела заинтересовала гораздо больше, чем мисс Дженни.

— Ну, откуда мне знать. Говорила, будто она принцесса, понимаешь, что от кого-то бежит, скрывается, или что она Мария, королева чего-то там — то ли Ирландии, то ли Шотландии.

— Мария Стюарт, королева Шотландии, — подсказала Таппенс.

— Вот-вот, верно. Она куда-то уезжала, от кого-то убегала. Скрывалась в замке. Назывался он вроде как Лок или Лох — словом, где вода.

— Ну да, понятно. И Памела воображала, что она Мария, королева Шотландская, которая спасается от своих врагов?

— Правильно. Бежит в Англию, под защиту и на милость королевы Елизаветы, как она говорила, да только эта Елизавета не слишком-то была милостива.

— Ну что же, — сказала Таппенс, стараясь не показать своего разочарования, — все это очень интересно. А кто были эти люди, как вы их назвали?

— О, так это же были Лестеры, так их звали.

— А вы когда-нибудь были знакомы с Мери Джордан?

— А, знаю, про кого вы говорите. Нет, она, похоже, жила здесь до меня. Вы ведь имеете в виду эту девицу, немецкую шпионку, верно?

— Здесь, кажется, все про нее знают, — сказала Таппенс.

— Ну да. Ее называли фрау Лайн или вроде как Лини. Похоже на линию, на железную дорогу.

— Да, немного похоже.

Айзек вдруг засмеялся:

— Ха-ха-ха! Если это была линия, да еще железнодорожная, то уж никак не прямая, верно? Верно, никак не прямая. — Он снова расхохотался.

— Отличная шутка, — похвалила его Таппенс.

Айзек засмеялся еще раз.

— Вы собираетесь сажать какие-нибудь овощи? — спросил он. — Мне сдается, уже пора. Если вы хотите посадить бобы, так самое время, а потом нужно готовить землю под горошек. А салат? Будете сажать ранний латук? «Томовы пальчики», к примеру? Отличный латук, мелкий, правда, зато такой уж крепкий, хрустящий.

— Вы, наверное, постоянно занимались здесь садом и огородом. Я имею в виду не только этот дом, а вообще эти края.

— Ну да, я вообще делал все, что требовалось. Меня постоянно звали в разные дома. У некоторых садовник никуда не годился, так я приходил и помогал. Был даже однажды несчастный случай. Ошибка произошла, перепутали овощи. Случилось это до меня, но мне рассказывали.

— Что-то о наперстянке? — уточнила Таппенс.

— Подумать только, вы и об этом знаете. Это ведь тоже было в давние времена. Ну да, несколько человек тогда заболели. А одна умерла. Так, по крайней мере, я слышал. Но все это только слухи. Мне рассказывал один старый приятель.

— Мне кажется, это была фрау Лайн, — сказала Таппенс.

— Что? Фрау Лайн умерла? Я об этом никогда не слышал.

— Ну, может быть, я и ошибаюсь, — сказала Таппенс. — А что, если взять «Верную любовь» — или как ее там называют — и отнести ее на горку, туда, откуда съезжала вниз девочка, если, конечно, эта горка все еще существует?

— Конечно, существует, куда она денется. Она вся заросла травой. Только будьте осторожны, неизвестно, насколько эта «Верная любовь» проржавела. Я ее сначала немного почищу, ладно?

— Конечно, — сказала Таппенс, — а потом подумаем и составим список овощей, которые нужно будет посадить.

— Ну ладно, я буду осторожен и постараюсь, чтобы шпинат и наперстянка не росли рядом. Не хотелось бы услышать, что с вами что-то приключилось сразу же, как только вы поселились в новом доме. Отличное место. Не жалко потратить на него немножко денег.

— Спасибо большое, — сказала Таппенс.

— А я осмотрю как следует эту штуку, чтобы она под вами не развалилась. Она такая старая, но вы просто удивитесь, когда увидите, как работают эти старинные игрушки. Вы знаете, один мой родич вытащил откуда-то старый велосипед. Все думали, что он совсем никуда не годится — на нем уже лет сорок никто не ездил. Но стоило его немного смазать, и он поехал как миленький. Смазочное масло способно делать просто чудеса!

Глава 3 Утро вечера мудренее

— Что бы это значило, черт побери? — проворчал Томми.

Возвращаясь домой, он привык находить Таппенс в самых неподходящих местах в доме или в саду, но сегодня он был удивлен даже больше, чем обычно.

В доме он не обнаружил и следа жены, хотя снаружи сыпал мелкий дождик. Он решил, что она укрылась в каком-нибудь укромном уголке в саду, и пошел ее поискать. Тут-то он и выразил свое удивление, проговорив: «Что бы это значило?»

— Привет, Томми, — сказала Таппенс, — ты уже пришел? Я не ждала тебя так рано.

— Что это за штука?

— Ты имеешь в виду «Верную любовь»?

— Что ты сказала?

— Я сказала: «Верная любовь», — повторила Таппенс. — Так она называется.

— Ты что, собираешься на ней кататься? Она слишком мала для тебя.

— Конечно, мала. Это же детская игрушка. На ней катались, пока не появились трехколесные велосипеды; в нашем детстве были такие игрушки.

— Но ведь она, наверное, не работает, — предположил Томми.

— Я бы не сказала, что совсем не работает, — возразила Таппенс. — Если втащить ее на верхушку холма, оттуда она прекрасно поедет — колеса на спуске начинают вертеться сами по себе.

— А доехав до низа, эта штука ломается, насколько я понимаю. Ты что, хочешь ее сломать?

— Вовсе нет, — сказала Таппенс. — Просто нужно тормозить ногами, вот и все. Хочешь, я тебе продемонстрирую?

— Пожалуй, нет, — сказал Томми. — Дождь усиливается. Я просто хотел узнать… узнать, чего ради ты этим занимаешься. Неужели это доставляет тебе удовольствие?

— По правде говоря, — сказала Таппенс, — страшновато. Но мне хотелось выяснить…

— И ты решила спросить у этого дерева? Кстати сказать, как оно называется? Мартышкина колючка?

— Правильно. Ты просто умница! Надо же, знаешь!

— Разумеется, знаю. Я даже знаю и другое его название.

— И я тоже знаю, — сказала Таппенс.

Они посмотрели друг на друга.

— Просто сейчас я его забыл. Что-то вроде арти…

— И верно, очень похоже, — сказала Таппенс.

— Ты не боишься угодить в эту колючку?

— Дело в том, что если не тормозить как следует ногами, то никак не остановишь эту штуку, и тогда заезжаешь прямо в эту самую арти… ну как она там называется.

— Ты имеешь в виду арти… Может быть, уртикария?[168] Нет, это не то, это крапива. Ну да ладно, — сказал Томми. — Каждый развлекается, как может.

— Просто я проводила небольшое расследование, связанное с нашей проблемой.

— Что еще за проблема? Твоя? Моя? Чья, в конце концов, проблема?

— Не знаю, — сказала Таппенс. — Надеюсь, это наша общая проблема.

— А я надеюсь, что это не Беатрисина проблема или другая какая-нибудь глупость.

— О нет. Просто мне интересно было выяснить, что еще спрятано в этом доме, и я нашла массу игрушек, которые валяются в маленькой смешной тепличке — их свалили туда бог весть сколько лет тому назад. Там была и эта повозка, и Матильда — игрушечная лошадь с дырой в животе.

— С дырой в животе?

— Ну да. Туда, наверное, складывали разные вещи. Прятали дети, когда во что-нибудь такое играли; там были какие-то засохшие листья, старые грязные бумаги, пыльные тряпки, куски фланели, смоченной в керосине, которой что-то протирали.

— Ну ладно, пойдем в дом.

— А теперь, Томми, — сказала Таппенс, с удовольствием протягивая ноги к камину, который она разожгла к его приходу, — рассказывай, что у тебя новенького. Ты ходил на выставку в галерею «Ритц-отеля»?

— Нет. По правде сказать, не ходил. У меня не было времени.

— Вот это интересно — не было времени. Я думала, что ты специально туда отправился.

— Ну, ты знаешь, человек не всегда попадает именно туда, куда собирался.

— Но ведь куда-то ты ходил и что-то делал? — не унималась Таппенс.

— Я нашел новое место, где можно ставить машину.

— Полезное дело. Где же это?

— Недалеко от Хонслоу.

— Зачем это тебя понесло в Хонслоу?

— Я, собственно, поехал не специально в Хонслоу. Просто там есть стоянка для машин, а обратно я возвращался на метро.

— Что? В Лондоне и на метро?

— Да. Оказалось, что это проще всего.

— У тебя какой-то виноватый вид, — сказала Таппенс. — Только не говори мне, что у меня есть соперница, которая живет в Хонслоу.

— Нет-нет, — сказал Томми. — Ты должна бы похвалить меня за то, что я делал.

— Ах вот как. Может быть, ты искал мне подарок?

— Нет, — сказал Томми. — К сожалению, нет. Я никогда не знаю, что тебе купить, вот ведь в чем дело.

— Ну, как сказать, иногда ты совершенно точно угадывал, чего мне хочется. Так что же ты делал, Томми, и за что я должна тебя похвалить?

— А за то, что я тоже провожу расследование.

— Все в наше время проводят расследования, — сказала Таппенс. — Все подростки этим грешат — мои племянники, сыновья и дочери друзей, — все решительно что-то расследуют. Я, конечно, толком не знаю, что именно они расследуют, только я никогда не видела результатов, если они вообще бывают. Они просто расследуют, им страшно нравится сам процесс, и только. А все остальное неважно.

— Бетти, наша приемная дочь, уехала в Восточную Африку. Ты получаешь от нее письма?

— Да, ей там очень нравится. Нравится знакомиться с африканцами, втираться к ним в доверие, а потом писать о них статьи.

— Как ты думаешь, африканцы ценят тот интерес, который она проявляет к их жизни?

— Мне кажется, нет. Помню, в приходе моего отца все просто ненавидели инспекторов, считали, что они суют нос не в свое дело.

— В этом, конечно, что-то есть, — сказал Томми. — Ты точно подметила те трудности, с которыми мне придется столкнуться.

— Что ты собираешься изучать? Может быть, газонные косилки?

— Не понимаю, при чем тут газонные косилки.

— Потому что ты постоянно изучаешь соответствующие каталоги, — сказала Таппенс. — Ты просто умираешь от желания приобрести газонную косилку.

— Речь идет об историческом изыскании — мы собираемся расследовать преступления и другие события, которые произошли шестьдесят или семьдесят лет назад.

— Так ты, по крайней мере, познакомь меня со своими планами, расскажи, что именно собираешься расследовать и каким образом, Томми.

— Я съездил в Лондон и дал ход некоторым делам.

— Ах вот в чем дело, — сказала Таппенс. — Расследование? Ты начал расследование? Ты знаешь, я в какой-то мере делаю то же самое, что и ты, только методы у нас разные. И время тоже. Мое расследование относится к более давним временам.

— Ты хочешь сказать, что тебя по-настоящему заинтересовала проблема Мери Джордан? Именно так мы теперь формулируем пункты повестки дня, — сказал Томми. — Что-то уже вырисовывается, не так ли? Загадка или проблема Мери Джордан.

— К тому же у нее такое обычное имя. Не может быть, чтобы ее так звали, если она действительно немка, — сказала Таппенс. — А про нее говорят, что она была немецкая шпионка или что-то в этом духе. Значит, она не могла быть англичанкой.

— Мне кажется, что это просто легенда.

— Продолжай, Томми. Ты мне еще ничего не рассказал.

— Так вот, я предпринял определенные… определенные… определенные…

— Что ты заладил: определенные да определенные. Прекрати это, Томми, — потребовала Таппенс. — Я ничего не могу понять.

— Видишь ли, порой бывает очень трудно выразить свою мысль, — сказал Томми. — Я хочу сказать, что существуют определенные способы добывания информации.

— Ты имеешь в виду информацию о давно минувших событиях?

— Да. В некотором роде. Я хочу сказать, что есть факты, о которых можно получить информацию. А также факты, с помощью которых можно получить информацию. Для этого необязательно кататься на стародавних тележках, расспрашивать старушек, подвергать перекрестному допросу старика садовника, который наверняка все переврет и перепутает, или приставать к почтовым служащим, допрашивая девиц о том, что когда-то рассказывала их прабабушка.

— Но это все-таки нам кое-что дало.

— И мои действия тоже кое-что дадут, — сказал Томми.

— Ты кого-нибудь спрашивал? К кому ты обращался?

— Ну, дело обстоит не совсем так. Ты не должна забывать, Таппенс, что мне в своей жизни приходилось иметь дело с людьми, которые знают, как делаются подобные дела. Ты платишь этим людям определенную сумму денег, и они занимаются поисками профессионально, они знают, где можно получить нужную информацию, так что она оказывается вполне достоверной.

— Что же это за информация и где можно ее получить?

— Информация самая разнообразная. Начать с того, что можно поручить кому-нибудь выяснить обстоятельства таких-то и таких-то смертей, рождений, браков и так далее.

— Ты, должно быть, направил своих людей в Сомерсет-Хаус?[169] А там можно найти сведения не только о браках, но и о смертях?

— И о рождениях тоже, причем совсем не обязательно идти туда самому, всегда можно кому-нибудь поручить. И тебе тут же доложат, когда кто умер и что написано в завещании, найдут в церкви свидетельство о браке и внимательно прочтут метрику. Все эти сведения вполне можно получить.

— Много тебе пришлось истратить? — спросила Таппенс. — А я-то думала, что теперь, после того как столько денег ушло на переезд, мы будем экономить.

— Ну, знаешь, принимая во внимание тот интерес, который вызывают у тебя все эти проблемы, можно считать, что эти деньги будут потрачены не даром.

— Ну и как, удалось тебе что-нибудь разузнать?

— Это делается не так быстро. Нужно подождать, пока они наведут все необходимые справки. И тогда, если они узнают все, что нужно…

— Ты хочешь сказать, что они приходят к тебе и сообщают, что Мери Джордан родилась в деревне Малый Шеффилд-на-Горе или в другой какой-то деревне, и ты отправляешься туда и копаешь дальше. Так это делается?

— Не совсем. Существуют еще результаты переписи, свидетельства о смерти, ее причины — словом, масса сведений, которые можно получить.

— Ну что же, — сказала Таппенс. — Звучит довольно интересно, а это уже что-то.

— А в редакциях газет существуют подшивки, которые можно читать и изучать.

— Ты имеешь в виду отчеты? Репортажи об убийствах и судебных процессах?

— Необязательно, но время от времени приходится вступать в контакт с разными людьми. С теми, которые знают, как и что, — их можно разыскать и, задав парочку вопросов, восстановить старые связи. С тех еще времен, когда мы с тобой были не мы, а частная сыскная лондонская фирма. Я надеюсь, что остались еще люди, которые могут снабдить нас нужной информацией или порекомендовать, куда следует обратиться. Очень многое зависит от того, какие у тебя связи.

— Да, — согласилась Таппенс, — совершенно верно. Я знаю это по опыту.

— Методы у нас с тобой разные, — сказал Томми. — Твои, как мне кажется, ничуть не хуже моих. Никогда не забуду тот день, когда я явился в этот пансион — или как он там называется — в «Сан-Суси». Первый человек, которого я там увидел, была ты. Ты сидела и спокойно вязала, назвавшись миссис Бленкинсоп.

— И все потому, что я никуда не обращалась за информацией и никому не поручала ее для меня собирать, — сказала Таппенс.

— Совершенно верно. Ты просто залезла в платяной шкаф, что стоял у стенки моего номера, в то время, когда у меня состоялся этот важный разговор, и таким образом совершенно точно узнала, куда меня посылают и что мне предстоит делать. И ухитрилась оказаться в нужном месте еще раньше меня. Ты подслушивала. Именно так это называется. Подслушивала. Достаточно позорное поведение.

— Которое принесло отличные результаты, — возразила Таппенс.

— Да, — согласился Томми. — У тебя особое чутье, ты знаешь, как добиться желаемого результата. Именно чутье тебя выручает.

— Ну что же, когда-нибудь мы узнаем все, что здесь происходило, только уж очень много времени прошло, слишком давно это было. Но все равно мне не дает покоя мысль, что здесь, в этом доме, было когда-то что-то спрятано или, может быть, просто тогдашним владельцам этого дома принадлежало что-то очень важное, — я просто не могу успокоиться. Впрочем, мне ясно, что нам следует делать дальше.

— Что же?

— Утро вечера мудренее, — сказала Таппенс. — Сейчас без четверти одиннадцать, и я хочу спать. Я устала. Мне хочется вымыться и лечь в постель — я ужасно перепачкалась, пока возилась с этими старыми игрушками. Уверена, в этом сарае найдется еще немало разных вещей. Кстати сказать, он почему-то называется КК. Интересно почему?

— Понятия не имею.

— Звучит вроде как по-японски, — неуверенно сказала Таппенс.

— Не понимаю, почему ты считаешь, что по-японски. Мне так не кажется. Скорее похоже на какую-то еду. Так, по-моему, называют что-то вроде риса.

— Пойду-ка я спать, только прежде попробую смыть с себя паутину, — сказала Таппенс.

— Не забудь, — сказал Томми, — утро вечера мудренее.

— Надеюсь, так оно и будет, — сказала Таппенс.

— Ты-то надеешься, а вот на тебя далеко не всегда можно надеяться, — заметил Томми.

— Ты гораздо чаще оказываешься прав, чем я, — сказала Таппенс, — а это порой бывает очень досадно. Вся эта история послана нам в качестве испытания. Кто так говорил? Причем довольно часто.

— Неважно, — сказал Томми. — Пойди и смой с себя пыль прошлых лет. Как этот Айзек? Смыслит что-нибудь в садоводстве?

— Он считает, что смыслит. Можно попробовать это выяснить, испытать его.

— К сожалению, мы сами мало что понимаем в этом деле. Вот и еще одна проблема.

Глава 4 Экспедиция на «Верной любви»; Оксфорд и Кембридж

— Действительно, утро вечера мудренее, — сказала Таппенс, допивая свою чашку кофе и посматривая на блюдо с яичницей, которое стояло на буфете между двумя аппетитными мисочками с почками. — Завтрак гораздо полезнее, чем рассуждения о мудреных вещах. Это Томми занимается мудреными вещами. Скажите пожалуйста, расследование! Сомневаюсь, чтобы у него что-нибудь получилось. — И она принялась за яичницу и почки. — Как приятно, — сказала она, — что на завтрак у нас каждый раз что-нибудь новенькое.

Ей слишком долго приходилось довольствоваться чашкой кофе и апельсиновым соком или грейпфрутом. Такого рода завтрак, разумеется, весьма полезен, если приходится думать о том, как бы не пополнеть, однако нравиться такое не может. А вот горячее блюдо за завтраком, напротив, вызывает выделение желудочного сока.

— Я думаю, — заметила Таппенс, — что Паркинсонам, которые здесь жили, подавали на завтрак именно это. Яичницу с беконом или вареные яйца. — Она задумалась, вспоминая старинные романы. — А может быть… да, вполне возможно, на буфете стояла и холодная куропатка — это, должно быть, восхитительно! Ну конечно, я отлично помню, это было восхитительно. Детям, разумеется, доставались только одни ножки — ведь на них так мало обращали внимания. Но ножки очень приятно обгладывать. — Она замолчала, проглатывая последний кусочек почки.

Из-за двери доносились какие-то странные звуки.

— Интересно, — сказала Таппенс. — Похоже, что где-то устроили концерт, причем весьма неудачный.

Она подождала, держа в руке ломтик поджаренного хлеба, и посмотрела на Альберта, который в этот момент вошел в комнату.

— Что там происходит, Альберт? — спросила Таппенс. — Не говорите мне, что это наши рабочие на чем-то играют. На концертино, например.

— Это джентльмен, который пришел, чтобы заняться роялем, — сказал Альберт.

— Пришел, чтобы заняться роялем?

— Настроить его. Вы же велели мне позвать настройщика.

— Господи боже мой! И вы это уже сделали? Вы удивительный человек, Альберт.

Альберт был польщен, хотя ему казалось, что он действительно незаурядный человек, если принять во внимание скорость, с которой ему приходилось исполнять самые невероятные поручения, исходящие то и дело от Томми и Таппенс.

— Он говорит, что его давно пора было настроить.

— Думаю, он прав, — согласилась Таппенс.

Она допила свой кофе, вышла из столовой и направилась в гостиную. Над раскрытым роялем, в котором были видны все внутренности, стоял, наклонившись, молодой человек.

— Доброе утро, мадам, — сказал он.

— Доброе утро, — ответила Таппенс. — Я рада, что вы смогли к нам прийти.

— Этот инструмент сильно расстроен, им необходимо как следует заняться.

— Да, — согласилась Таппенс, — мне это известно. Понимаете, мы только что переехали сюда, а всякие перемещения с места на место инструменту совсем не полезны. Кроме того, его вообще давно не настраивали.

— Это легко проверить, — сказал молодой человек.

Он взял несколько разных аккордов, два веселых мажорных и два грустных, в А-моль.

— Отличный инструмент, мадам, если позволите заметить.

— Да, — сказала Таппенс. — Это «Эрард».

— Сейчас не так-то легко найти подобный инструмент.

— Ему основательно досталось, — сказала Таппенс. — Он пережил бомбежку в Лондоне. Бомба попала в наш дом. К счастью, нас не было дома. Что же касается рояля, то он пострадал в основном снаружи.

— Да, механизм в относительном порядке. Работы с ним будет не так уж много.

Приятная беседа продолжалась все время, пока работал настройщик. Наконец молодой человек сел за рояль, сыграл начало прелюдии Шопена, а потом «Дунайские волны», после чего объявил, что он завершил свою работу.

— Через некоторое время мне следует проверить, как ведет себя инструмент, — предупредил настройщик. — Хотелось бы убедиться, что с ним все в порядке, и своевременно принять меры, чтобы он — как бы это лучше выразиться — не разладился. Понимаете, может возникнуть какой-нибудь мелкий изъян, которого вы не заметите или не будете знать, что нужно делать.

Они еще поговорили, к обоюдному удовольствию, о музыке вообще, о фортепианной музыке в частности и расстались, убежденные в том, что они друг друга понимают, понимают, что такое музыка и какую огромную роль она играет в жизни людей.

— Вам, верно, предстоит еще много работы с этим домом, — заметил он, оглядевшись вокруг.

— Да, конечно, мне кажется, дом долго пустовал, прежде чем мы в нем поселились.

— Естественно. И вообще он постоянно переходил из рук в руки.

— У него своя история, весьма любопытная, — сказала Таппенс. — Я говорю о тех людях, которые жили здесь прежде, и о том, какие странные события тогда происходили.

— Ну да, вы, верно, имеете в виду те давнишние истории, не помню, когда это было — в прошлую войну или в ту, что была до этого.

— Это было как-то связано с военным флотом и с похищенными секретами? — с надеждой спросила Таппенс.

— Вполне возможно. Много тогда ходило всяких слухов, но сам я, конечно, ничего толком не знаю.

— Все это происходило задолго до вашего рождения, — сказала Таппенс, одобрительно оглядывая молодого человека.

Когда он ушел, она села за рояль.

— Сыграю «Дождь на крыше», — сказала Таппенс.

Прелюдия, которую только что сыграл молодой настройщик, воскресила воспоминания о других произведениях Шопена. После этого она взяла несколько аккордов и начала играть аккомпанемент к песне; сначала она просто мурлыкала про себя мелодию, а потом стала петь:

— Мне кажется, я играю не в той тональности, — сказала Таппенс, — но, по крайней мере, рояль теперь в порядке. До чего приятно снова иметь возможность играть. «О, где ты, верная любовь?» — продолжала она напевать. — Верная любовь… — задумчиво проговорила она. — Верная любовь? Да, я начинаю думать, что это знак. Мне, наверное, следует пойти к этому сараю и что-то проделать с «Верной любовью».

Она надела уличные туфли, натянула пуловер и вышла в сад. «Верная любовь» была убрана. Однако ее поставили не на старое место, в КК, а в пустующую конюшню. Таппенс выкатила коляску наружу, затащила ее на верхушку поросшего травой холма, прошлась по ней тряпкой, которой предусмотрительно запаслась, чтобы удалить остатки пыли и паутины, после чего взгромоздилась в коляску, поставила ноги на педали и предоставила «Верной любви» возможность продемонстрировать свои способности, насколько это ей позволяли ее возраст и дряхлость.

— Итак, моя «Верная любовь», — сказала она, — кати вниз, только не надо слишком торопиться.

Она убрала ноги с педалей, чтобы при необходимости можно было сдерживать скорость, упираясь ступнями в землю.

«Верная любовь» не склонна была спешить, несмотря на то что ей достаточно было лишь воспользоваться силой притяжения. Однако склон внезапно сделался круче, и, соответственно, скорость возросла. Таппенс стала тормозить сильнее, но тем не менее обе они — «Верная любовь» вместе с Таппенс — все равно угодили в самую гущу мартышкиной колючки.

— Очень неприятно и даже больно, — сказала Таппенс, пытаясь выбраться из колючего плена.

Когда ей наконец это удалось — пришлось один за другим отрывать от себя сучья колючего чудовища, — она отряхнулась и огляделась по сторонам. Она увидела густые заросли кустарника, которые простирались вверх по холму. Среди других растений там были рододендроны и гортензии. Таппенс подумала, что чуть позже здесь будет очень красиво. А пока никакой особой красоты не было — кустарник и больше ничего. И все-таки она разглядела след тропинки, уходящей в густые заросли. Теперь все сильно заросло, однако общее направление тропинки можно было проследить. Ломая ветки, Таппенс раздвинула ветви кустарника и протиснулась внутрь, к тропинке. Тропинка, извиваясь, поднималась наверх. Было ясно, что никто ее не расчищал и не ходил по ней вот уже много лет.

«Интересно, — подумала Таппенс, — куда она ведет? Ведь она была проложена кем-то с какой-то целью. А может быть, и нет», — засомневалась она, когда тропинка сделала крутой поворот в противоположном направлении, а потом пошла зигзагом. В этот момент Таппенс совершенно точно поняла, что имела в виду Алиса, когда говорила, что дорожка вздрогнула и переменила направление[170]. Кустарник поредел, среди растений появились лавры — очевидно, для того, чтобы оправдать название дома, — и узкая каменистая дорожка вилась теперь между ними, пока неожиданно не уперлась в четыре заросшие мхом ступеньки. Они вели к своеобразной нише. Первоначально она была, по-видимому, сделана из металла, который впоследствии был заменен снопами соломы. Ниша была похожа на святилище, в центре его находился пьедестал, а на нем — каменная статуя, сильно попорченная временем. Это была фигура мальчика с корзинкой на голове. В душе Таппенс шевельнулись воспоминания.

— Эта фигурка поможет мне установить точную дату, — сказала она. — Она очень похожа на ту, которая стояла в саду у тетушки Сары. Там тоже было множество лавров.

Она стала вспоминать свою тетушку Сару, у которой гостила, когда была девочкой. Она вспомнила, как играла там сама с собой. Игра эта называлась «Речные лошадки». Для этой игры требовался обруч. Можно добавить, что Таппенс было в то время шесть лет. Обруч и представлял собой лошадок. Белых лошадок с развевающимися гривами и хвостами. Таппенс воображала себе, как она скачет на этих лошадках через лужайку, поросшую довольно густой травой, потом вокруг клумбы, засаженной пампасной травкой, где султанчики-головки весело развевались на ветру, а потом по такой же, как здесь, тропинке скачет к буковой рощице, а там, среди деревьев, в такой же точно нише, похожей на беседку, стоит статуя мальчика с корзиной на голове. Собираясь на скачки и твердо рассчитывая их выиграть, Таппенс всегда брала с собой приз — этот приз нужно было положить в корзину, считая его в то же время приношением и загадывая желание. Таппенс хорошо помнила, что эти желания почти всегда сбывались.

— Но это, — сказала Таппенс, поднявшись по ступенькам и усаживаясь на верхнюю, — это, конечно, только потому, что я просто жульничала. Мне чего-то хотелось, я знала, что наверняка это получу, вот и загадывала, а потом, когда мое желание исполнялось, мне казалось, что это и есть настоящее волшебство. Как будто я принесла жертву какому-нибудь древнему богу. А на самом деле это был не бог, а просто пухленький ребенок. Но все равно, как это было интересно — что-то придумывать, а потом разыгрывать.

Она вздохнула, пошла назад вниз по тропинке и вернулась к домику, носящему таинственное название КК.

В домике было все по-прежнему. Матильда выглядела такой же забытой и заброшенной, однако внимание Таппенс привлекли два предмета. Они были сделаны из фарфора: скамеечки в объятиях белого лебедя. Одна скамеечка была синяя, вторая — голубая.

— Ну конечно, — сказала Таппенс. — Я уже видела такие штуки, когда была девочкой. Они обычно стояли на веранде. Ну да, я видела их у другой моей тетушки. Мы, бывало, называли их Оксфорд и Кембридж. Очень похожи. А обнимали их, кажется, утки — нет, нет, точно помню, это были лебеди. И вот еще что было интересно: сбоку на сиденье было углубление в форме буквы «S», туда можно было положить, что хочешь. Нужно, пожалуй, попросить Айзека взять эти скамеечки, вымыть их как следует, и мы поставим их в лоджии — или ложе, как он упорно ее называет, — хотя мне кажется, что гораздо естественнее называть ее верандой. Словом, поставлю их там, и, когда наступит хорошая погода, можно будет ими любоваться.

Она повернулась и направилась к двери. Ее нога зацепилась за выступающий полоз качалки Матильды.

— О господи! — воскликнула она. — Что я наделала?

Дело в том, что другой ногой она задела синюю скамеечку, которая свалилась на пол и раскололась на две части.

— Господи, теперь, наверное, Оксфорду конец, я его расколотила. Придется ограничиться одним Кембриджем. Не думаю, что Оксфорд можно будет склеить, «перелом» слишком сложный.

Она вздохнула и направилась к дому, пытаясь себе представить, чем занимается Томми.

А Томми предавался воспоминаниям в обществе старого друга.

— Странно как-то устроен мир, вы не находите? — сказал полковник Аткинсон. — Я слышал, что вы вместе со своей… Пруденс, кажется? Нет, нет, вы ее всегда иначе называли: Таппенс, верно? Так вот, вы, кажется, переехали из Лондона в деревню? И живете теперь где-то в районе Холлоуки? Интересно, что вас заставило это сделать? Были особые причины?

— Нам удалось найти очень недорогой дом, — сказал Томми.

— Вам повезло, это всегда соблазнительно. Как же он называется? Вы должны дать мне свой адрес.

— Раньше он назывался «Лавры», это попахивает Викторианской эпохой, вы не находите?

— «Лавры». «Лавры». Холлоуки. Что это вы задумали, интересно мне знать, что вы задумали?

Томми удивленно посмотрел на лицо своего немолодого собеседника, на его седые усы.

— Решили заняться делом? — допрашивал полковник Аткинсон. — Снова на службе своей стране?

— О нет, я для этого слишком стар, — сказал Томми. — Я давно уже вышел в отставку.

— Тогда ничего не понимаю. Впрочем, может быть, вы так говорите, потому что вам так велено. Ведь в этом деле еще так много неясного, тогда ничего толком не удалось выяснить.

— В каком деле? — поинтересовался Томми.

— Ну, вы, вероятно, читали или слышали о нем. Кардингтонский скандал. Он разразился сразу же после того, другого, после дела Эмлина Джонсона, связанного с подводными лодками. И еще были какие-то там письма.

— Ах вот вы о чем, — сказал Томми. — Я что-то смутно припоминаю.

— Дело там было, собственно, не в подлодках, просто из-за них на него обратили внимание. А тут еще эти письма. Они сразу придали всей этой истории политическую окраску. Да. Письма. Вот если бы их удалось найти, все было бы иначе. Это привлекло бы внимание к целой группе наиболее ответственных и уважаемых людей в правительстве. Удивительные происходят вещи, вы не находите? Подумать только! Среди нас находятся предатели, изменники, причем это всегда наиболее уважаемые, доверенные лица, отличные люди, которых никогда никто не может заподозрить, и за все это время… в общем, многие из них так и не были разоблачены. — Он подмигнул. — Может быть, вас и послали туда, чтобы вы поразнюхали на месте, посмотрели, что и как? Ну что, я прав, старина?

— Где поразнюхать, что посмотреть? — недоумевал Томми.

— Да в вашем доме, как вы его назвали, «Лавры»? Об этом доме в свое время ходили разные глупые шутки. Имейте в виду, там все было осмотрено, этим занимались люди из безопасности и другие тоже. Считалось, что в этом доме спрятаны важные улики. Возникло даже предположение, что эти документы были спешно отправлены за границу — называли, например, Италию. Но другие считали, что они надежно спрятаны в доме или где-то поблизости от него. Ведь там же полно всяких подвалов, закоулков, вымощенных плитами полов — словом, полно мест для тайников. Признавайтесь, старина, я не сомневаюсь, что вы снова при деле.

— Уверяю вас, я теперь ничем таким не занимаюсь.

— Ну что же, о вас и раньше так думали, когда вы работали там, в другом месте и по другому делу. В начале прошлой войны. Помните, вы тогда гонялись за одним немцем. Вместе с женщиной, которая постоянно читала детские стишки. Да-а, великолепная была работа. А теперь вас, верно, снова пустили по следу.

— Чепуха, — сказал Томми. — Выбросьте это из головы. Я просто обыкновенный старик, и больше ничего.

— Если и старик, то очень хитрый старик. Клянусь, вы гораздо лучше, чем все эти молодые. Ну конечно. Сидите тут с невинным видом. Впрочем, я понимаю, спрашивать вас не годится. Нельзя вас заставлять выдавать государственные тайны, верно? Но, во всяком случае, берегите свою жену, следите за ней. Вы же знаете, она постоянно лезет куда не следует. В прошлый раз она едва не попалась, ей только чудом удалось ускользнуть.

— Полно вам, — сказал Томми. — Таппенс интересуется этим домом только потому, что в нем много всяких необычных старинных вещей. Ей хочется узнать, кто там жил и когда, кто были люди, изображенные на старинных портретах, и все такое. Кроме того, она занимается садом. Это то, что нас действительно заботит в настоящее время. Сад, каталоги различных цветов и луковиц, и больше ничего.

— Ну что же, может, я вам и поверю, если в течение года не случится ничего знаменательного. Но я же вас знаю, Бересфорд, и нашу миссис Бересфорд мы тоже прекрасно знаем. Вы удивительная парочка, в особенности когда работаете вместе, и, готов поспорить, вы непременно что-нибудь раскопаете. Только предупреждаю: если эти бумаги увидят свет, они будут иметь исключительно важные последствия, которые ударят по нашей политической верхушке. Найдутся люди, которые будут весьма этим недовольны. Уверяю вас. А они, те самые, которые будут недовольны, в настоящее время являют собой истинный образец порядочности и высокой нравственности. Это столпы общества! Однако некоторые считают, что они весьма опасны. Запомните это. Они очень опасны, а те, что не опасны, тесно связаны с опасными. Поэтому будьте осторожны и передайте вашей жене, чтобы она тоже была осторожна.

— Знаете, — сказал Томми, — от того, что вы мне наговорили, мне становится неспокойно.

— Вот и не нужно успокаиваться, и следите как следует за миссис Таппенс. Я очень ее люблю, она вызывает у меня восхищение. Милая девушка, какой была, такой и осталась.

— Ну, девушкой ее уже не назовешь, — сказал Томми.

— Никогда не говорите этого жене. Не имейте такой привычки. Она ведь одна на тысячу. Не завидую тому, кого она заподозрила и начала выслеживать. Сильно подозреваю, что она и сейчас на охотничьей тропе.

— Я этого не думаю. Она скорее сидит сейчас за столом, пьет чай в гостях у какой-нибудь старушки по соседству.

— Ну конечно, от этих старушек можно иногда получить весьма полезную информацию. Старушки и пятилетние дети. Правду порой можно узнать из самых невероятных источников, от людей, на которых в этом смысле меньше всего надеешься. Я бы мог рассказать…

— Нисколько в этом не сомневаюсь, полковник.

— Впрочем, тайны следует хранить, их не стоит выдавать, — сказал полковник Аткинсон, покачав головой.

По дороге домой Томми задумчиво глядел в окно вагона на быстро меняющиеся картины сельского пейзажа. «Интересно, — говорил он себе, — очень интересно. Этот старый лис обычно знает, что делается в нашей области. У него есть свои источники информации. Но что же может происходить сейчас? Ведь все, что было, давно закончилось, кануло в вечность. Все закончилось с войной, после этого ничего не осталось, просто не могло остаться. Теперь все спокойно». Тут в его душу закрались сомнения. Возникли новые идеи, идеи Общего рынка. Где-то — мысли его проносились скорее не в сознании, а в подсознании, потому что он не мог забыть о внуках и племянниках, — где-то были молодые члены семей, которые играли известную роль в жизни страны, имели связи, влияние и занимали прочное положение просто потому, что это полагалось им по рождению, и если кто-то из этой молодежи оказывался нелояльным, их можно было использовать, им можно было внушить какие-то иные ценности, новые или возрожденные старые — называй их как угодно. Англия странная страна, она уже не та, что была. А может быть, она и раньше была не такой? Ведь на дне, под чистой гладью реки всегда достаточно мути и грязи. А разве то, что лежит на дне моря — галька, ракушки и прочее, — разве все это покрывает только чистая, прозрачная вода? Там, внизу, постоянно что-то движется, что-то происходит, что нужно обнаружить и пресечь. Но ведь не здесь же, не в таком же тихом местечке, как Холлоуки! Оно же все в прошлом и всегда было таким. Возникло оно как рыбачья деревушка, потом превратилось в британскую Ривьеру, а теперь — обыкновенный курорт, полный народу только в августе. Большинство теперь предпочитает проводить отпуск за границей.

— Ну и как? — спросила в тот вечер Таппенс, выходя из-за обеденного стола и направляясь в гостиную пить кофе. — Интересно было? Как поживают наши старики?

— Что верно, то верно, — вздохнул Томми. — Настоящие старики. А как твоя старушка?

— Знаешь, приходил настройщик, — сказала Таппенс, — а потом полил дождь, так что я ее не видела. Очень жаль, ведь она могла мне рассказать что-нибудь интересное.

— А вот мой старик рассказал-таки, — продолжал Томми. — Я был крайне удивлен. Что ты думаешь об этом месте, Таппенс?

— Ты имеешь в виду дом?

— Нет, не дом. Я имею в виду Холлоуки.

— Приятное местечко, как мне кажется.

— Какой смысл ты вкладываешь в это слово?

— А что, хорошее слово. Его обычно презирают, но я не понимаю почему. Мне кажется, приятное местечко — это такое, где жизнь течет размеренно, да ты и не ждешь и не желаешь каких-либо перемен. Просто радуешься, что все вокруг спокойно.

— Это, наверное, объясняется возрастом.

— Нет, я не думаю. Просто приятно знать, что существуют такие места, где не происходит никаких событий. Впрочем, должна сказать, что сегодня кое-что почти случилось.

— Что ты хочешь этим сказать? Что почти случилось? Ты опять сотворила какую-нибудь глупость, Таппенс?

— Господи, конечно нет.

— Тогда что же?

— Просто я хочу сказать, что стекло в теплице — помнишь, то, которое плохо держалось, дрожало немного? Так вот, оно упало практически мне на голову. Я могла здорово пораниться.

— Ну, судя по всему, все обошлось благополучно, — сказал Томми, взглянув на жену.

— Верно. Мне повезло. Но все равно я испугалась.

— Ну что же, нужно позвать этого старика — как его звать, Айзек, кажется? Пусть он как следует проверит другие стекла. Зачем подвергать свою жизнь опасности?

— Ну, ведь когда покупаешь старый дом, в нем всегда что-нибудь неладно.

— Ты действительно думаешь, что здесь что-то неладно?

— Почему ты так говоришь? Что может быть неладно в этом доме?

— Я говорю так потому, что сегодня мне рассказали о нем довольно странные вещи.

— Странные вещи об этом доме?

— Да.

— Но послушай, Томми, этого не может быть.

— Почему не может быть? Потому что у него такой приятный и безобидный вид? Хорошо покрашен и приведен в приличное состояние?

— Да нет, то, что он хорошо покрашен, приведен в приличное состояние, то, что у него такой славный безобидный вид, — это наша заслуга. Когда мы его купили, он выглядел старым и запущенным.

— Ну конечно, потому-то он и стоил так дешево.

— У тебя какой-то странный вид, Томми. В чем дело?

— Да все этот старик, Усатик Монти.

— Ах, наш старый приятель? Он передал мне привет?

— Разумеется. И еще он велел сказать, чтобы ты соблюдала во всем осторожность, а мне велел тебя оберегать.

— Вечно он обо всех беспокоится. Только я никак не могу понять, почему я должна соблюдать осторожность.

— Он почему-то считает, что тебе это необходимо именно здесь, в этом месте.

— Скажи ты мне, наконец, что все это значит, Томми?

— Таппенс, как тебе понравится, если я скажу, что он дал мне понять — или, если хочешь, намекнул, — что ему кажется, будто мы здесь живем не просто как частные лица, отошедшие от дел, а, как в те давние времена, находимся на действительной службе? Что мы оказались здесь по долгу службы. Что служба безопасности поручила нам что-то выяснить. Выяснить, что именно неладно в этом доме.

— Ничего не понимаю, Томми. Уж не бредишь ли ты? Или, может быть, наш Усатик несет чепуху, если именно он внушил тебе эти глупости?

— Именно он, и никто другой. Он, по-видимому, думает, что нас сюда послали с определенным заданием: обнаружить нечто.

— Что же именно обнаружить? Что это может быть?

— Что-то такое, что спрятано в этом доме.

— Что-то, что спрятано в этом доме! Томми, ты просто сошел с ума. Или, может быть, это он сумасшедший?

— Понимаешь, я тоже сначала подумал, что он сумасшедший, но теперь я в этом не уверен.

— Что здесь можно найти, обнаружить?

— То, что когда-то было здесь спрятано.

— Ты имеешь в виду зарытые сокровища? Бриллианты, принадлежавшие русским царям, спрятанные в наших подвалах, или еще что-нибудь в этом роде?

— Нет. Речь идет не о сокровищах. Имеются в виду какие-то документы или письма, обнаружение которых может оказаться для кого-то опасным.

— Ну, знаешь, все это очень странно.

— А тебе удалось что-нибудь разузнать?

— Да нет, конечно. Ничего определенного. Но похоже, в этих местах когда-то давным-давно разразился громкий скандал. Не то чтобы помнили что-то определенное, скорее на уровне «мне говорила бабушка», или «слуги судачили между собой», или еще что-нибудь в этом же духе. А реально — у Беатрисы есть подруга, которая что-то об этом знает. И там замешана Мери Джордан. И все было весьма таинственно.

— А ты не придумываешь, Таппенс? Может, тебе вспоминаются блистательные дни твоей молодости, когда некто сообщил девушке на «Лузитании» некую тайну, те дни, когда мы с тобой вели жизнь, полную приключений, когда выследили таинственного мистера Брауна?

— Боже мой, Томми, это ведь было так давно. Мы называли себя юными искателями приключений. Сейчас мне все это кажется нереальным. А тебе?

— Мне тоже. Словно это был сон. Но ведь все это было на самом деле, было, без всяких сомнений. Столько вообще всего творилось, столько событий, в которые теперь трудно поверить. Некоторые из них происходили лет шестьдесят, а то и семьдесят назад.

— Что именно сказал тебе Монти?

— Он говорил о каких-то письмах или документах, — сказал Томми. — В те времена эти документы могли вызвать — а может быть, и вызвали — настоящий переворот. Речь шла о какой-то весьма высокопоставленной персоне, о том, что эта персона не имела права занимать свой пост, о письмах и документах, которые, появись они на свет, неминуемо погубили бы этого человека. Какие страсти кипели в те давние времена!

— Во времена Мери Джордан? Это маловероятно, — сказала Таппенс. — Томми, когда ты ехал домой, был, наверное, дождь, ты заснул в вагоне, и тебе все это приснилось.

— Все возможно. Действительно, все это кажется совершенно невероятным.

— Впрочем, раз уж мы здесь живем, мы можем немного поразнюхать, — сказала Таппенс. Она оглядела комнату. — По-моему, здесь невозможно что-нибудь спрятать, а ты как думаешь?

— Кому вообще придет в голову что-либо искать в таком доме? Кто тут только не жил с тех пор.

— Ну конечно. Насколько мне удалось узнать, владельцы его, по крайней мере, постоянно менялись. Но найти место, где можно что-либо спрятать, не составит труда. Для этого существуют чердаки и подвалы. Кроме того, можно зарыть что угодно под полом в беседке. Да мало ли где еще. Во всяком случае, можно этим заняться ради развлечения, — сказала Таппенс. — Может быть, когда нам больше нечего будет делать, а спина начнет разламываться от усердной работы в саду, у нас появится возможность оглядеться. Да и просто подумать. Для начала спросить себя: «Если бы я хотела что-нибудь спрятать, какое бы я выбрала для этого место и где, по моему мнению, было бы труднее всего найти спрятанную мною вещь?»

— Мне кажется, что даже если что-то и было где-то спрятано, то уже давным-давно обнаружено кем-то, — сказал Томми. — Не говоря уже о часто менявшихся хозяевах и слугах, в доме постоянно находились рабочие, в саду — садовники и без конца наведывались агенты.

— Кто знает? Лежит, может быть, спрятанное в каком-нибудь чайнике.

Таппенс поднялась из своего кресла, подошла к камину, встала на табуретку и сняла с каминной полки китайский чайник. Сняла крышку и заглянула внутрь.

— Ничего здесь нет, — сказала она.

— Самое неподходящее место, — заметил Томми.

— Как ты думаешь, — заговорила вдруг Таппенс скорее с надеждой, нежели с тревогой, — не может такого быть, что кто-то хотел со мной разделаться и с этой целью намеренно расшатал стекло в оранжерее, чтобы оно упало мне на голову?

— Очень маловероятно, — сказал Томми. — Оно скорее предназначалось для Айзека.

— Какое разочарование, — сказала Таппенс. — А мне так хотелось думать, что я чудом избежала серьезной опасности.

— Ну, ты все-таки остерегайся, — сказал Томми. — А я постараюсь приглядывать за тобой.

— Ты всегда слишком обо мне беспокоишься.

— И это очень любезно с моей стороны. Тебе должно быть приятно, что муж о тебе беспокоится.

— А за тобой никто не охотился? Никто не пытался тебя подстрелить или устроить крушение поезда?

— Да нет, ничего такого не было, — сказал Томми. — Однако, когда поедем в следующий раз на машине, стоит, пожалуй, проверить тормоза. Но все равно, это же просто смешно.

— Разумеется, смешно, — согласилась Таппенс. — И в то же время…

— Что — в то же время?

— Ну, интересно, что приходится думать о таких вещах.

— Ты имеешь в виду Александра, которого убили, потому что ему было что-то известно? — спросил Томми.

— Ему было что-то известно о человеке, который убил Мери Джордан. Это сделал один из нас… — Для Таппенс внезапно что-то прояснилось. — Из НАС, — с ударением проговорила она. — Речь идет о НАС, о людях, которые жили в этом доме много лет назад. Это преступление мы и должны расследовать. Вернуться в прошлое и расследовать — где оно совершено и почему. Этим мы пока еще не пытались заняться.

Глава 5 Методы расследования

— Куда, хотел бы я знать, тебя носило, Таппенс? — спросил ее муж, возвратившись на следующий день домой.

— В разные места, в том числе и на чердак, — ответила она.

— Оно и видно. Прекрасно видно. Тебе известно, что у тебя вся голова в паутине?

— А в чем еще она может быть? На чердаке полно паутины. Я ничего там не нашла. Кроме нескольких флаконов лавровишневой воды.

— Лавровишневой воды? — удивился Томми. — Это интересно.

— Правда? А что, ее пьют? Вряд ли.

— Согласен. Мне кажется, ее используют в качестве лосьона для волос. Мужчины, конечно, а не женщины.

— Кажется, ты прав, — сказала Таппенс. — Помню, мой дядюшка… да, действительно, один мой дядюшка пользовался лавровишневой водой. Его друг привез ему эту воду из Америки.

— Правда? Очень интересно! — воскликнул Томми.

— Не вижу тут ничего особенно интересного, — сказала Таппенс. — Я хочу сказать, разве можно что-нибудь спрятать во флаконе с лосьоном?

— Так вот, значит, чем ты занималась.

— Ну, надо же с чего-то начать. Ведь вполне возможно, что твой приятель сказал правду — что-то может быть спрятано в этом доме, хотя довольно трудно себе представить, где и что именно здесь могли спрятать. Ведь когда дом продается, когда хозяева умирают или выезжают оттуда, из дома обычно выносят все, его полностью освобождают, правильно? Если человек получает дом по наследству, то мебель обычно продается, а если какие-то предметы и остаются, то от них избавляется следующий владелец. Следовательно, все, что там оставалось, принадлежало предыдущим владельцам, в крайнем случае тем, кто был до них, и никак не раньше.

— Тогда почему кому-то может понадобиться причинить нам вред или заставить нас отсюда уехать? Причина может быть только одна: здесь что-то спрятано, и они не хотят, чтобы мы это что-то нашли.

— Ну, это все твои предположения, — сказала Таппенс. — Может, на самом деле это все и не так. Как бы там ни было, день у меня не прошел даром. Я кое-что нашла.

— Что-нибудь имеющее отношение к Мери Джордан?

— Да нет, собственно. В подвале, как я уже говорила, ничего особенного не нашлось. Там были какие-то приспособления для печатания фотографий, как мне кажется, увеличитель или что-то в этом роде с красной лампой — такими пользовались несколько лет назад, — и лавровишневая вода. Но там нет никакой плиты, под которой можно было бы что-нибудь обнаружить. Какие-то древние сундуки, жестяные коробки, пара старых чемоданов, но все это в таком состоянии, что положить туда что-нибудь невозможно. Они мгновенно развалятся, стоит только слегка пнуть их ногой. Словом, всякая рухлядь.

— Ну что ж, очень жаль, что ничего не нашлось, — сказал Томми.

— И все-таки кое-что интересное было. Я сказала себе — иногда приходится разговаривать с собой… впрочем, пойду-ка я сейчас наверх и счищу с себя эту паутину, а потом продолжим разговор.

— Вполне согласен, пойди и приведи себя в порядок. Мне будет приятнее на тебя смотреть.

— Всякий раз, когда ты вспомнишь о Дарби и Джоан[171], — сказала Таппенс, — непременно посмотри на меня и подумай о том, что твоя жена, несмотря на ее возраст, еще вполне ничего.

— Таппенс, дорогая моя! — воскликнул Томми. — Для меня ты всегда красавица. А сейчас, когда у тебя с левого уха свешивается такая симпатичная паутинка, так просто глаз не оторвать. Эта паутинка похожа на локон в прическе императрицы Евгении, как ее изображают на портретах. Она так мило прильнула к шее. И к тому же в ней примостился паучок.

— Ну, это мне уже совсем не нравится.

Таппенс стряхнула паутину рукой и отправилась наверх. Вернувшись, она увидела на столике рюмку, наполненную жидкостью вишневого цвета, и подозрительно взглянула на нее, заметив:

— Надеюсь, ты не заставишь меня пить лавровишневую воду?

— Конечно нет, я и сам не стал бы ее пить.

— Итак, — сказала Таппенс, — если мне будет позволено продолжить то, что я начала говорить…

— С удовольствием послушаю. Ты все равно, конечно, скажешь, но считай, что я очень тебя об этом просил.

— Итак, я сказала себе: «Если бы я хотела спрятать что-нибудь в этом доме так, чтобы никто не нашел, какое место для этого я сочла бы самым подходящим?»

— Ничего не скажешь, вполне логично, — одобрил Томми.

— И вот я подумала: где здесь можно что-то спрятать? Ну конечно, одно из этих подходящих мест — Матильдин живот.

Томми недоуменно уставился на жену:

— Не понял.

— Матильдин живот. Игрушечная лошадь, о которой я тебе рассказывала. Это такая заводная игрушка, ее привезли из Америки.

— Что ни возьми, все, кажется, привезли из Америки. Ты, по-моему, говорила, что этот лосьон тоже из Америки.

— Как бы там ни было, у этой лошади в животе есть отверстие, мне об этом сказал старик Айзек. Так вот, у нее в животе есть отверстие, и мы с ним извлекли из него кучу каких-то непонятных бумаг. Там не было ничего интересного. Но все равно, это такое место, где вполне можно что-то спрятать. Ты согласен?

— Вполне возможно.

— И «Верная любовь», конечно. Я еще раз ее осмотрела. Там у коляски есть сиденье, покрытое истершейся прорезиненной материей, но под ним ничего нет. И конечно, нигде нет никаких личных вещей. Тогда я стала думать дальше. Ведь у нас все еще остаются книги и книжные полки. В книгах часто прячут разные вещи. Мы ведь все еще не кончили разбираться в нашей «книжной комнате», верно?

— А мне казалось, с книгами наконец покончено, — сказал Томми, все еще не теряя надежды.

— Нет. Осталась еще нижняя полка.

— Но это же проще простого. Ведь туда не нужно залезать по лестнице.

— Правильно. Вот я пошла туда, села на пол и перебрала все стоявшие там книги. В основном это оказались проповеди. Их, наверное, писал какой-нибудь методистский священник в давние времена. Во всяком случае, в них не было ничего интересного. Поэтому я сбросила все книги с полки на пол. И тут-то меня ждало открытие. Под ней, под этой полкой, кто-то когда-то устроил некое подобие тайника и поместил в него разные вещи — в основном это были какие-то старые истрепанные книги. Одна оказалась довольно большой. Она была завернута в темную оберточную бумагу, и я тут же ее развернула, чтобы посмотреть, что это такое. Ведь никогда не знаешь, где что можно обнаружить. И как ты думаешь, что это было?

— Понятия не имею. Первое издание «Робинзона Крузо» или еще что-нибудь не менее ценное?

— Нет. Это книга дней рождения.

— Дней рождения? Что это за штука?

— Раньше в семьях велись такие книги. Давным-давно. Во времена Паркинсонов. А может быть, еще и раньше. Во всяком случае, эта книга старая и довольно потрепанная. Хранить ее не стоит, и я не думаю, что она может кому-нибудь понадобиться. Но я подумала, что записи в ней уходят в далекое прошлое и там может оказаться что-нибудь для нас полезное.

— Понятно. Ты хочешь сказать, что иногда в таких книгах пишется еще и что-то другое.

— Ну да. Только ничего такого я пока в этой книге, конечно, не обнаружила. Все не так просто. Но я еще поищу, посмотрю повнимательнее. Понимаешь, в ней могут оказаться интересные имена и фамилии, и из этого можно было бы что-нибудь извлечь.

— Ну что же, вполне возможно, — заметил Томми несколько скептически.

— Итак, это единственное, что мне попалось в смысле книг. На нижней полке больше ничего нет. Далее нам предстоит заняться буфетами.

— А остальная мебель? — спросил Томми. — Там всегда можно обнаружить потайные ящички или специально проделанные отверстия.

— Нет, Томми, ты что-то путаешь. Ведь вся мебель в этом доме — наша собственная. Мы привезли ее с собой, а в доме до этого никакой мебели не было. Единственное, что сохранилось здесь со старых времен, — это сарай под названием КК, старые игрушки да еще садовые скамейки. Я хочу сказать, что в этом доме нет никакой старинной мебели. Люди, которые жили здесь до нас, увезли все с собой или же продали. После Паркинсонов здесь сменилось много хозяев, так что трудно ожидать, что здесь могут сохраниться их вещи. Но кое-что я все-таки нашла. Не уверена, но, может быть, это нам поможет.

— Что же это такое?

— Фарфоровые дощечки, на которых записывали меню.

— Фарфоровые дощечки для меню?

— Ну да. Я нашла их в том старом буфете, в который мы не могли проникнуть. В том, что стоит рядом с кладовкой. Помнишь, от него был потерян ключ. Ну, так я нашла этот ключ в старом ящике. А ящик стоял в КК. Я смазала замок, и мне удалось открыть дверцу. Но там ничего не было. Только пыль и мусор, да еще разбитые чашки и блюдца, которые там оставили, скорее всего, последние обитатели. Но на самой верхней полке я обнаружила фарфоровые дощечки для меню — такими пользовались в Викторианскую эпоху на званых обедах. Там перечисляются вкуснейшие вещи, которые они ели. Изумительные блюда, потрясающие обеды. Я прочту тебе некоторые меню, после того как мы пообедаем. Представь себе: два супа — бульон и суп-пюре, потом два рыбных, потом два entrue, и после этого, кажется, ели еще салат или что-нибудь в этом же духе. Затем подавали жаркое, а после него… Называлось sorbet — это, кажется, мороженое, а может быть, и нет, как ты думаешь? И вот после всего этого — салат из крабов! Можешь себе представить?

— Замолчи, пожалуйста, Таппенс, — взмолился Томми. — Иначе я не выдержу.

— Во всяком случае, это было интересно. И все это в прошлом. В далеком-далеком прошлом.

— Что же ты надеешься извлечь из этих своих открытий?

— Ну, единственный перспективный в этом смысле предмет — книга дней рождения. В ней, как я вижу, упоминается некая особа по имени Уинифрид Моррисон.

— Ну и что?

— Так вот, Уинифрид Моррисон — это миссис Гриффин в девичестве. Та самая, к которой на днях я была приглашена на чай. Ты понимаешь, это самая старая из всех здешних обитателей, и к тому же она знает массу всяких вещей, которые происходили здесь еще до нее. Я думаю, она может вспомнить и другие имена, которые значатся в этой книге. Это может нам что-нибудь дать.

— Возможно, — сказал Томми, сомневаясь, что это действительно так. — И все-таки я думаю…

— Что же ты все-таки думаешь?

— Просто не знаю, что и думать, — сказал Томми. — Пойдем-ка лучше спать. А тебе не кажется, что нам следует бросить все эти дела? Какое нам дело до того, кто убил Мери Джордан? Зачем нам это знать?

— Ты действительно не хочешь знать?

— Действительно не хочу, — объявил Томми. — По крайней мере… Ну ладно, сдаюсь. Ты вовлекла-таки меня в это дело, признаю.

— Ну а как тебе, удалось что-нибудь раскопать?

— Сегодня мне было некогда. Но у меня есть еще некоторые источники информации. Помнишь, я говорил тебе об одной женщине? Той самой, которая так здорово умеет искать и наводить справки. Так вот, я ей кое-что поручил.

— Вот и отлично, — сказала Таппенс. — Будем надеяться на лучшее. Все это, конечно, глупости, зато действительно довольно интересно.

— Я, правда, не вполне уверен, что будет так интересно, как ты ожидаешь.

— Ну ладно, — примирительным тоном сказала Таппенс. — Мы сделаем все, что возможно, а там будь что будет.

— Вот только не продолжай делать все, что возможно, самостоятельно, без меня. Именно это меня и беспокоит, в особенности когда меня не бывает дома.

Глава 6 Мистер Робинсон

— Интересно, что сейчас поделывает Таппенс? — сказал Томми, вздыхая.

— Простите, я не расслышала, что вы сказали.

Томми повернул голову, чтобы повнимательнее взглянуть на мисс Коллодон. Мисс Коллодон была худа и костлява. Ее седые волосы находились в стадии отдыха от перекиси водорода (которая должна была сделать ее моложе, да так и не сделала) и возвращения к ним их естественного цвета. Она перепробовала самые различные оттенки — художественную седину, пепельный, стальной и многие другие, — которые годились бы для дамы в возрасте от шестидесяти до шестидесяти пяти лет, занимающейся расследованиями. На лице ее лежала печать аскетического превосходства и непререкаемой уверенности в своих способностях.

— О нет, мисс Коллодон, там не было ничего особенно важного, — сказал Томми. — Просто я думал, что вы знаете, по крайней мере, мне так казалось.

«И все-таки очень интересно, — думал Томас, стараясь не произносить свои мысли вслух, — очень интересно, чем она там занимается. Держу пари, наверняка делает глупости. Возится, наверное, с этой допотопной игрушкой, на которой решила покататься и чуть было не свернула себе шею. Кончится тем, что она непременно что-нибудь себе сломает. Сейчас, кажется, модно ломать именно бедра, хотя я не понимаю, почему бедро больше всего подвержено переломам». Он был уверен, что Таппенс в этот момент занимается чем-нибудь в высшей степени глупым и несуразным, а если не глупым, то уж непременно чем-нибудь таким, что может оказаться опасным. Да, опасным. Таппенс всегда трудно было удержать от поступков, чреватых опасностью. Ему вспоминались разные эпизоды из прошлого. В голову приходили отдельные слова и целые отрывки, и он невольно произнес вслух:

Мисс Коллодон немедленно отозвалась, заставив Томми вздрогнуть от неожиданности.

— Флекер, — сообщила она. — Флекер. А дальше: «Караван смерти… Пещера бед, Форт страха».

Томми с удивлением смотрел на нее, а потом понял, что мисс Коллодон подумала, будто он предлагает ей угадать, из какого стихотворения взяты строчки и кто его автор. Беда мисс Коллодон заключалась в том, что сфера ее поисков и расследований была чрезвычайно широка.

— Я просто думал о своей жене, — виновато заметил Томми.

— Ах вот как, — сказала мисс Коллодон.

Когда она снова посмотрела на Томми, выражение ее лица немного изменилось. «Семейные неприятности, — сделала она свое заключение. — Надо, верно, предложить ему телефон доверия, куда он может обратиться и где ему помогут преодолеть затруднения в семейной жизни».

Томми быстро спросил:

— Удалось вам что-нибудь узнать в связи с тем делом, о котором мы с вами позавчера говорили?

— Ну конечно. Это не составило особого труда. Сомерсет-Хаус, знаете ли, очень полезное учреждение, когда дело касается подобных вещей. Не думаю, что вам потребуются какие-то особые сведения; вот имена и адреса некоторых лиц, которые значатся в книгах смертей и рождений, а также некоторые другие нужные вам адреса, которые я получила.

— Всех Мери Джордан?

— Всех Джорданов. Есть среди них и Мери. А еще Мария и Полли Джордан. И Молли Джордан. Не знаю, есть ли среди них та, которая вам нужна. Отдать вам все, что я нашла?

Она вручила ему листок с напечатанными на нем именами и фамилиями.

— Благодарю вас. Большое вам спасибо.

— Кроме того, у меня есть несколько адресов. Те, которые вы просили. К сожалению, мне не удалось установить адрес майора Далримпла. В наше время люди постоянно переезжают с места на место, и адреса меняются. Однако я надеюсь, что дня через два эта информация тоже будет получена. Вот адрес доктора Хезелтайна. В настоящее время он живет в Сербитоне.

— Премного вам благодарен, — сказал Томми. — По крайней мере, с него и можно будет начать.

— Есть еще какие-нибудь вопросы?

— Да. У меня здесь список, там их шесть. Некоторые из них, возможно, и выходят за рамки вашей сферы деятельности.

— Полноте, — самоуверенно заявила мисс Коллодон. — Я просто должна сделать так, чтобы они оказались в моей сфере. Просто сначала нужно установить, где это можно найти, — впрочем, кажется, я не очень удачно выразилась. Но это объясняет существо дела. Мне вспоминается — ах, как давно это было! — когда я только начинала свою профессиональную деятельность, я обнаружила, насколько полезно в нашем деле консультационное бюро Селфриджа. Им можно было задавать самые невероятные вопросы о самых невероятных вещах, и они всегда давали тот или иной ответ или же указывали, где можно быстро получить соответствующую информацию. Теперь, конечно, такие вещи не делаются. Теперь, как вы знаете, спрашивают совсем другое — обращаются туда за помощью, если собираются совершить самоубийство или что-нибудь в таком же роде. Добрые самаритяне. Ну и конечно, отвечают на вопросы, связанные с законодательством, — всякие хитрые вещи насчет завещаний, авторского права и прочее. И еще эмигрантские проблемы. О да, круг моих интересов весьма широк.

— Я в этом не сомневаюсь.

— А еще помощь алкоголикам, — продолжала мисс Коллодон. — Существует масса обществ, которые занимаются этим. Некоторые из них вполне приличные, гораздо лучше, чем остальные. У меня имеется большой список — они отлично разбираются в своем деле, на них вполне можно положиться.

— Я непременно это запомню. Если мне самому понадобится такая помощь, я обязательно к вам обращусь. Все зависит от того, насколько далеко я продвинусь сегодня.

— Ну что вы, мистер Бересфорд, я не вижу никаких признаков алкогольной зависимости, я в этом совершенно уверена.

— И нос не красный?

— С женщинами дело обстоит гораздо хуже, — сказала мисс Коллодон. — Их труднее излечить от алкогольной зависимости, вернуть к нормальному состоянию. У мужчин бывают рецидивы, но не так часто. А вот некоторые женщины — казалось бы, они полностью излечились, пьют себе лимонад и довольны жизнью, и вдруг в один прекрасный вечер, в гостях или в ресторане — хлоп, и все начинается сначала. — Она посмотрела на часы. — О господи, я уже опаздываю — у меня назначена еще одна деловая встреча. Мне нужно попасть на Апер-Гросвенор-стрит.

— Очень вам благодарен, мисс Коллодон, за все, что вы для меня сделали, — сказал Томми.

Он вежливо открыл ей дверь, помог надеть пальто, вернулся в комнату и сказал:

— Нужно не забыть сегодня вечером сказать Таппенс, что в ходе нашего расследования мне пришлось дать понять нашему агенту, что моя жена пьет и что нашей семейной жизни может грозить из-за этого крах. Интересно, что будет дальше.

А дальше было свидание в недорогом ресторанчике в окрестностях Тоттенхем-Корт-роуд.

— Вот так так! — воскликнул немолодой джентльмен, вскочив с кресла, в котором сидел в ожидании встречи. — Рыжий Том, клянусь жизнью, никогда бы тебя не узнал.

— И неудивительно, — сказал Томми. — Теперь я уже не рыжий, а седой Том.

— Ну ладно, пусть будет так. Как здоровье?

— Да как обычно. Скрипим помаленьку. Как понимаешь, стареем.

— Сколько же мы с тобой не виделись? Два года? Восемь лет? Одиннадцать?

— Ну, это уж слишком, — сказал Томми. — Мы виделись в прошлом году на обеде «Мальтийских котов», разве не помнишь?

— Ах да. Верно. Жаль, что общество развалилось. Впрочем, мне всегда казалось, что именно так и случится. Помещение было отличное, вот только кормили неважно. Ну, что же ты теперь поделываешь, старина? Все занимаешься своими шпионскими делами?

— Нет, — ответил Томми. — Я не имею к этому никакого отношения.

— Господи, какие таланты пропадают!

— Ну а как ты, Биток?

— Ну, я уже слишком стар, чтобы служить своей стране на этом поприще.

— Что, теперь уже нет никакого шпионажа?

— Да нет, сколько угодно, я думаю. Но теперь, наверное, в этом деле используют молодежь. Тех ребят, которых выпускают университеты и которым нужна работа. Где ты теперь обитаешь? Я в этом году послал тебе рождественскую открытку. Отправил я ее, конечно, только в январе, но она вернулась с пометкой: «По этому адресу не значится».

— Вполне понятно. Мы переехали и живем теперь в провинции. Недалеко от моря. В Холлоуки.

— Холлоуки. Холлоуки? Что-то я припоминаю. Что-то по твоей части в свое время происходило в тех местах. Было такое?

— При мне не было, — сказал Томми. — Я и узнал-то об этом совсем недавно. Уже после того, как мы там поселились. Старинные легенды. По крайней мере шестидесятилетней давности.

— Это было как-то связано с подлодками, верно? Кто-то кому-то продал чертежи подводной лодки. Я уже позабыл, кто кому их продавал. То ли это были японцы, то ли русские — много их было. Кто-то постоянно встречался с вражескими агентами в Риджент-парке или в других подобных местах. А встречались-то не какие-нибудь там пешки, а, к примеру, третий секретарь посольства. Что же до красивых женщин-агентов, то они встречаются главным образом в романах.

— Я хотел задать тебе несколько вопросов, Биток.

— Правда? Ну что ж, спрашивай. Я веду такую скучную, однообразную жизнь. Марджори — ты помнишь Марджори?

— Ну конечно, я помню Марджори. Я ведь должен был присутствовать на свадьбе, да не попал.

— Знаю. Что-то у тебя не получилось. Сел, кажется, не на тот поезд и вместо Саутхолла отправился в Шотландию. Ну и хорошо, что не попал. Ничего хорошего из этого не получилось.

— Что, вы так и не поженились?

— Да нет, поженились. Только жизнь у нас не заладилась. Прожили года полтора, а потом расстались. После этого я так и не женился, однако жизнь идет более или менее ничего. Живу я в Литл-Полон. Рядом — отличная площадка для гольфа. Живу с сестрой. Она вдова, у нее приличный доход, и мы отлично уживаемся. Правда, она немного глуховата, но это ничего, просто иногда приходится громко кричать.

— Ты сказал, что слышал о Холлоуки. Там действительно было что-то связанное со шпионажем?

— Сказать по правде, старина, это было так давно, что я уже все позабыл. А тогда шуму было много. Ну как же, блестящий морской офицер, молодой, с безупречной репутацией, выше всяких подозрений, чуть ли не стопроцентный британец с рейтингом надежности, равным ста пяти, а на самом деле — ничего похожего. Оказывается, находился на службе… не помню уж, у кого он был на службе. У немцев, вероятно. А началось это еще до девятьсот четырнадцатого. Ну да, именно тогда.

— А еще, мне казалось, там была замешана женщина, — сказал Томми.

— Да, мне вспоминается, что там фигурировала некая Мери Джордан, да, кажется, так ее звали. Имей только в виду, мои воспоминания не так уж точны. Дело это попало в газеты. Там еще была чья-то жена, которая вошла в сношения с русскими… Нет, нет, это было уже позже. Так все перепуталось в воспоминаниях, все похоже одно на другое. Жене казалось, что муж не получает достаточно денег, а это, в сущности, означало, что она не получает достаточно денег. И вот… Но зачем тебе понадобилось копаться в этих старых историях? Какое это имеет отношение к тебе? Я знаю, что ты в свое время имел дело с кем-то, кто находился на «Лузитании», или потонул вместе с «Лузитанией», или что-то в этом духе, если уж говорить об этих старых временах. Именно этим ты в свое время занимался, а может быть, не ты, а твоя жена.

— Оба мы занимались этим делом, — сказал Томми. — И это было так давно, что я уже почти ничего не помню.

— В этом деле фигурировала одна женщина, верно? Звали ее, похоже, Джейн Фиш или еще как-то, может быть, Джейн Уэйл?[172]

— Джейн Финн, — сказал Томми.

— Где она теперь?

— Вышла замуж за американца.

— Понятно. Ну что же, очень мило. Всегда как-то невольно заходит разговор о старых приятелях и о том, что с ними случилось. И всегда почему-то удивляешься, когда узнаешь, что кто-то из старых друзей умер. А когда говорят, что он жив, здоров и не думал умирать, то удивляешься еще больше. Труден и непонятен этот мир, в котором мы живем.

Томми согласился с тем, что этот мир труден и непонятен, и в этот момент к ним подошел официант, после чего разговор перешел на гастрономическую тему.

Ближе к вечеру у Томми была назначена еще одна встреча. В конторе хмурого, седеющего господина, который всем своим видом давал понять, как трудно ему было выделить время для встречи со старым другом Томми.

— Право, ничего не могу тебе сказать. Разумеется, я знаю в общих чертах, о чем идет речь, — разговоров об этом в свое время было достаточно, это был настоящий политический скандал, — но я не располагаю на этот счет никакой информацией. Решительно никакой. Дело, видишь ли, в том, что подобные скандалы быстро затихают, они продолжаются недолго, и публика перестает ими интересоваться, как только журналисты преподнесут ей какую-нибудь очередную пикантную историю.

Правда, он рассказал несколько интересных случаев из своей практики, когда, например, неожиданно обнаружилось нечто, о чем он и не подозревал, или когда некие весьма странные обстоятельства возбудили его подозрения.

— Кое-чем, надеюсь, я все-таки смогу тебе помочь, — сказал он. — Вот адрес, я уже договорился о встрече. Очень приятный человек. Знает решительно все. Редкостный специалист, просто первоклассный. Он крестный отец одной из моих дочерей, поэтому у нас с ним добрые отношения, и он всегда готов помочь, чем может. Я попросил его встретиться с тобой. Объяснил, что тебе необходимо прояснить некоторые детали событий, касавшихся высоких сфер, отрекомендовал тебя прекрасным человеком, и он, в свою очередь, сказал, что много о тебе слышал. Непременно повидайся с ним. Три сорок пять, кажется. Вот тебе адрес. У него контора в Сити. Тебе не приходилось с ним встречаться?

— Думаю, что нет, — сказал Томми, взглянув на визитную карточку и на адрес. — Определенно нет.

— Глядя на него, никогда не подумаешь, что он знает все на свете. Громадного роста и желтого цвета.

— Вот как! Громадного роста и желтого цвета?

Информация не показалась Томми исчерпывающей.

— Первый класс, — заверил его седеющий собеседник, — несомненно, первый класс. Пойди, пойди к нему. Он тебе непременно что-нибудь да расскажет. Желаю удачи, старина.

Благополучно добравшись до указанной конторы в Сити, Томми был встречен человеком лет тридцати пяти — сорока; тот держался настороженно, с явной готовностью дать в случае надобности немедленный отпор. Томми почувствовал себя неловко, как и должен чувствовать себя человек, которого подозревают в самых невероятных вещах: что у него в кармане бомба, или что он готов кого-нибудь похитить, или же, угрожая револьвером, захватить всех служащих, находящихся в комнате. Это привело его в полное замешательство.

— Вам назначена встреча с мистером Робинсоном? В какое время, говорите? Верно, в три сорок пять, — изрек подозрительный субъект, заглянув в книгу. — Мистер Томас Бересфорд, верно?

— Да, — подтвердил Томми.

— Так. Извольте расписаться вот здесь, пожалуйста.

Томми расписался, где ему было указано.

— Джонсон!

Из-за стеклянной перегородки, словно некое видение, явился робкий молодой человек лет двадцати трех.

— Да, сэр?

— Проводите мистера Бересфорда на пятый этаж, в кабинет мистера Робинсона.

— Слушаюсь, сэр.

Он проводил Томми к лифту, у которого были, по-видимому, свои собственные представления о том, как следует обращаться с теми, кто пользуется им. Дверь открылась. Томми вошел, и она мгновенно захлопнулась у него за спиной, едва не зажав его между створками.

— Сегодня на улице свежо, — сказал Джонсон, выказывая тем самым дружеское расположение к человеку, удостоенному чести приблизиться к одному из великих мира сего.

— Да, — сказал Томми. — К вечеру обычно становится прохладнее.

— Одни объясняют это загрязнением воздуха, а другие уверяют, что это связано с разработками природного газа в Северном море, — продолжал Джонсон.

— Правда? Я ничего подобного не слышал, — отозвался Томми.

— Мне это кажется маловероятным, — резюмировал Джонсон.

Кабина проехала третий этаж, потом четвертый и наконец остановилась на пятом. Джонсон повел Томми, который опять едва успел увернуться от захлопывающихся дверей, в конец коридора. Остановившись у двери, он постучал и, получив разрешение войти, растворил дверь, пропустил Томми вперед и доложил: «Мистер Бересфорд, сэр. Ему назначена встреча», после чего вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Томми сделал несколько шагов к огромному письменному столу, который, казалось, заполнял собою весь кабинет. За столом сидел огромный человек — несчетное количество фунтов и дюймов. И у него действительно было широкое желтое лицо. О его национальности Томми не имел ни малейшего представления. Он мог быть кем угодно. Однако у Томми возникло четкое представление о нем как об иностранце. Может быть, он немец? Или австриец? А возможно, и японец. Впрочем, он мог оказаться даже обыкновенным англичанином.

— Мистер Бересфорд?

Мистер Робинсон встал, чтобы пожать Томми руку.

— Простите, что отнимаю у вас время, — поспешно сказал Томми.

У него было такое чувство, будто он уже однажды видел мистера Робинсона, — наверное, кто-то указал ему на него. Во всяком случае, он помнил, что тогда испытывал робость, потому что мистер Робинсон был весьма важной персоной и теперь, как он понял (вернее, сразу же почувствовал), по-прежнему оставался человеком значительным.

— Насколько я понимаю, вам необходимо кое-что прояснить. Ваш друг — как его там? — вкратце изложил мне вашу проблему.

— Боюсь, что… я хочу сказать, мне не следовало бы напрасно вас беспокоить. Не думаю, чтобы это было так важно. Просто… просто…

— Просто вы подумали?

— Скорее подумал не я, а моя жена.

— Я слышал о вашей жене. И о вас я тоже слышал. Дайте-ка вспомнить, что это было тогда, в последний раз? «М или Н?», кажется? Или наоборот, «Н или М?»? Да, да, припоминаю. Помню все факты. Вы ведь поймали этого капитана, верно? Того самого, который якобы служил в английском флоте, а на самом деле был каким-то весьма важным фрицем. Я до сих пор называю их иногда фрицами. Я, конечно, понимаю, все мы теперь другие, все являемся членами Общего рынка. Можно подумать, что мы вместе ходили в детский сад. Все понятно. А вы тогда славно поработали. Просто отлично. И вы, и ваша супруга. Честное слово. Все эти детские книжки. Помню, помню. Там был еще какой-то Гусёк, который всех продал. «Где он бродит, мой гусёк? Вот забрался на шесток. Где теперь он, угадай-ка? У моей сидит хозяйки».

— Просто невероятно, что вы до сих пор все это помните, — почтительно заметил Томми.

— Понимаю вас. Иногда сам себе удивляешься, сколько всего напичкано в памяти. А сейчас вот вспомнил. Глупость, конечно, невероятная. Кто бы мог себе представить, что за этим что-то кроется?

— Да, интересный получился спектакль.

— Ну а в чем дело теперь? Что вы снова затеваете?

— Да, в сущности, ничего особенного, — сказал Томми. — Просто…

— Да полно вам, изложите мне вкратце суть дела. Давайте! И присядьте, пожалуйста. В ногах правды нет. Разве вы не знаете? Если нет, то узнаете, когда станете постарше, насколько важно своевременно давать отдых ногам.

— Да я и сейчас далеко не молод, — сказал Томми. — Впереди уже осталось не так много, недалеко и до могилы.

— Ну, я бы этого не сказал. Вот когда доживете до определенного возраста, доложу я вам, то дальше можно жить практически бесконечно. Впрочем, к делу. Рассказывайте, что там у вас.

— Короче говоря, — начал Томми, — мы с женой переехали в новый дом и теперь обживаем его, что, как вы понимаете, связано с бесконечными хлопотами.

— Ну как же, отлично понимаю, — сказал мистер Робинсон. — Знакомая история. Все эти электрики и прочая публика. Проделывают дыры в полу, и вы в них проваливаетесь, а потом…

— В доме оказались книги, которые наши предшественники хотели продать. Эти книги хранились в семье с давних пор, но потом хозяева утратили к ним интерес, и они решили от них избавиться. Детские книжки в основном. Книжки о Хенти, например.

— Ну как же, отлично помню Хенти, с самого детства.

— Так вот, в одной из книжек мы с женой обнаружили отрывок, где были подчеркнуты отдельные буквы, которые складывались в слова, составлявшие некий текст. И… вы понимаете, то, что я сейчас скажу, звучит настолько глупо…

— Ну что же, это рождает некоторые надежды. Когда что-то звучит глупо, мне непременно хочется узнать, что за этим кроется.

— Вот что это был за текст: «Мери Джордан умерла не своей смертью. Это сделал один из нас».

— Очень, очень интересно, — сказал мистер Робинсон. — Мне еще никогда не приходилось встречаться с подобным. «Мери Джордан умерла не своей смертью»? А кто это написал? Что за человек? Есть о нем какие-нибудь сведения?

— Очевидно, мальчик школьного возраста. Фамилия его Паркинсон. По крайней мере, он похоронен под этим именем там, на церковном кладбище.

— Паркинсон, — проговорил мистер Робинсон. — Ну-ка, подождите минутку. Дайте подумать. Паркинсон… да, да, это имя встречалось в связи с некоторыми событиями, но не всегда удается вспомнить, с какими именно и кто это.

— Нам захотелось выяснить, кто такая эта Мери Джордан.

— Потому что она умерла не своей смертью? Да, на вас это очень похоже. Но все-таки довольно странно. Что же вам удалось о ней выяснить?

— Абсолютно ничего, — с сожалением сказал Томми. — О ней, по-видимому, мало кто здесь помнит и мало кто может что-нибудь сказать. Но, по крайней мере, стало известно, что она в тех местах работала прислугой или гувернанткой, что-то в этом роде. Они не помнят точно. То ли мамзель, то ли фраулин, как они говорят. Как видите, все это очень туманно.

— А от чего она умерла? Что об этом говорят?

— В кухню принесли якобы салат, в котором случайно оказались листики ядовитой травы, наперстянки, и все поели. Однако нужно иметь в виду, что от этого не умирают.

— Да, вы правы, — сказал мистер Робинсон. — Этого недостаточно. Но если вы к тому же добавите в кофе алкалоид наперстянки — впрочем, можно и в коктейль — и проследите за тем, чтобы кофе или коктейль выпила именно Мери Джордан, то можно все свалить на листья и считать, что это просто несчастный случай. Однако Александр Паркер — или как там звали этого школьника? — оказался слишком догадливым. Он думал иначе, не так ли? Вам что-нибудь еще известно, Бересфорд? Когда все это было? Во время первой войны? Или второй? А может быть, еще раньше?

— До войны. Судя по рассказам старожилов, ее считали немецкой шпионкой.

— Я помню этот случай. Он наделал много шума. Всякого немца или немку, которые работали в Англии до четырнадцатого года, считали немецкими шпионами. Про английского офицера, который был замешан в этом деле, говорили, что он «вне всяких подозрений». А я всегда особенно присматриваюсь к лицам, которые «вне всяких подозрений». Все это было достаточно давно, и я не думаю, чтобы об этом что-нибудь писали в последнее время. У нас ведь порой обнародуют кое-какие официальные документы на потребу публике. Так вот, об этом ничего не сообщалось.

— Теперь все это представляется весьма смутно.

— Вполне естественно. Вся эта история ассоциировалась с исчезновением секретных материалов, касающихся подводных лодок. Говорили также и об авиационных секретах, а ведь вы знаете, такие вещи вызывают у публики особый интерес. К тому же в этой истории был и политический аспект. В скандале были замешаны известные политические деятели. Такие, о которых говорят: «Ну, он-то — сама честность». «Сама честность» — это так же опасно, как быть «вне подозрений» в военных верхах. Сама честность, черт побери! — вспылил мистер Робинсон. — Прекрасно это помню по последней войне. Некоторым людям ох как не хватало честности, которую им приписывали. Был у нас один субъект, он жил неподалеку отсюда. У него был коттедж на берегу и множество приверженцев, которые вместе с ним восхваляли Гитлера. Они говорили, что единственный шанс для нас уцелеть — это с ним договориться. А ведь этот самый субъект казался таким благородным человеком! Провозглашал блестящие идеи и рьяно выступал за то, чтобы навсегда покончить с бедностью, несправедливостью и тому подобными явлениями. О да, он дул в фашистскую дудку, не называя это фашизмом. И с испанцами был заодно. Начал с того, что завел дружбу с Франко и всей его кликой. И тут же, конечно, не остался без внимания добрый старый Муссолини с его бесконечными разглагольствованиями. Да, подобные явления обычно имеют место в преддверии войн. Многие так и не выплыли на поверхность, о них никто ничего толком не знает.

— А вы, похоже, знаете все на свете, — сказал Томми. — Простите, пожалуйста. Это, может быть, бестактно с моей стороны. Но ведь очень интересно встретиться с человеком, который все знает.

— Понимаете, мне частенько приходилось совать нос в разные дела. А при этом неизбежно вникаешь в связанные с этим конкретным делом проблемы и докапываешься до самой его подоплеки. При этом полезна любая информация. В том числе и от старинных друзей, которые по уши завязли в каком-нибудь деле и, соответственно, хорошо осведомлены обо всех его тонкостях. Вы, как мне кажется, начинаете это понимать, не так ли?

— Да, — согласился Томми, — совершенно верно. Встречаешься со старыми приятелями, которые в курсе многих дел и по своему собственному опыту, и по опыту своих коллег. Поэтому при случае можно получить информацию, которой располагает непосредственно ваш приятель, а к тому же — опосредованно, через него, — и информацию, которой владеет человек, вовсе вам незнакомый.

— Да, — сказал мистер Робинсон. — Я понимаю, чем вы занялись, вернее, собираетесь заняться. Очень любопытно, что вам пришлось с этим столкнуться.

— Беда в том, — посетовал Томми, — что я, по сути дела, ничего не знаю. Это, конечно, страшно глупо, но, понимаете, мы просто купили дом и собирались в нем спокойно жить. Это был именно такой дом, в котором нам хотелось поселиться на старости лет. Мы кое-что там перестроили по-своему и теперь пытаемся привести в относительный порядок сад. Я хочу сказать, что у меня нет ни малейшего желания снова заниматься прежними делами. Нами движет обыкновенное любопытство, и ничего более. Много лет назад что-то случилось, и мы невольно начали об этом думать; хочется узнать, что и как было. Однако мы занимаемся этим просто так, без какой-либо определенной цели. Никому от этого ни тепло, ни холодно.

— Понимаю. Вам просто хочется узнать. Ну что же, такова человеческая натура. Именно это заставляет нас исследовать разные вещи, лететь на Луну, опускаться на дно океана, искать газ в Северном море; нам мало того кислорода, который нам дарят деревья, и мы ищем возможность извлекать его из моря. Люди получают массу всяких сведений о разных вещах. И исключительно из любопытства. Мне кажется, что, если бы не любопытство, человек остановился бы в своем развитии на стадии черепахи. Удивительно спокойную жизнь ведут эти черепахи. Спят всю зиму, а летом едят одну только травку, и больше им ничего не нужно. Жизнь совсем неинтересная, зато спокойная. Но с другой стороны…

— С другой стороны, можно сказать, что человек подобен мангусту.

— Отлично. Вижу, что вы любите Киплинга. Я очень рад. Киплинг, к сожалению, сейчас у нас не особенно популярен, а жаль. Удивительный был человек. И удивительный писатель, именно теперь нужно его читать. Его рассказы просто изумительны. Мне кажется, его недостаточно ценят.

— Я не хочу казаться идиотом, не хочу заниматься делами, которые не имеют для меня никакого значения. Я бы сказал, что они ни для кого не имеют значения.

— А вот этого вы никак не можете знать, — заметил мистер Робинсон.

— Но право же, — осторожно возразил Томми, который испытывал угрызения совести, оттого что побеспокоил такого важного и занятого человека. — Я хочу сказать, что совершенно не собираюсь что бы то ни было расследовать.

— Все равно вам придется продолжить расследование, хотя бы для того, чтобы доставить удовольствие вашей жене. Да, да, я о ней слышал. К сожалению, не имел удовольствия познакомиться. Она удивительная женщина, не так ли?

— Вполне с вами согласен.

— Приятно слышать. Люблю, когда супруги держатся друг за друга, когда они счастливы в браке и проживают вместе до конца дней.

— Вы знаете, я все-таки больше похож на черепаху. В настоящее время. Мы старые, мы устали, и, хотя не можем пожаловаться на здоровье, нам совсем не хотелось бы ввязываться в сомнительные дела. Мы не собираемся ни во что вмешиваться. Мы просто…

— Знаю, знаю, — сказал мистер Робинсон. — Не нужно все время извиняться. Вам нужно узнать. Вы просто хотите узнать, так же как некий мангуст. И миссис Бересфорд тоже. Ей тоже хочется узнать. Более того, судя по тому, что я о ней знаю, я бы осмелился сказать, что так или иначе она непременно узнает.

— Вы считаете, что это сделает скорее она, чем я? Что она больше на это способна?

— Ну, не знаю, возможно, вам не так хочется добраться до истины, как вашей супруге, но я считаю, что вы скорее сможете это сделать, потому что вы всегда отличались способностью находить необходимые источники информации. А отыскать подобные источники, относящиеся к далекому прошлому, не так-то просто.

— Именно поэтому мне очень неловко из-за того, что пришлось вас побеспокоить. Я сам никогда бы на это не отважился. Во всем виноват этот Биток. Я имею в виду…

— Знаю, кого вы имеете в виду. У него были в свое время бакенбарды, похожие на битки из баранины, и он очень ими гордился. Потому его так и называли. Очень милый человек. Очень хорошо работал. Да. Он послал вас ко мне, потому что знает: мне всегда интересны подобные вещи. Я, знаете ли, очень рано начал работать. Умел кое-что разнюхать и выяснить, что к чему.

— А теперь занимаете самое высокое положение.

— Кто вам это сказал? — возмутился мистер Робинсон. — Все это глупости.

— Я так не думаю, — возразил Томми.

— Ладно, что там, — сказал мистер Робинсон. — Некоторые люди естественно достигают высокого положения, других к этому просто вынуждают. Я принадлежу к последним. Я был просто вынужден заняться делами, которые, как оказалось, имели первостепенное значение.

— Дело, связанное с… с Франкфуртом, не так ли?

— И до вас, оказывается, дошли эти слухи? Ну, об этом я уже и не вспоминаю. Об этом вообще лучше помалкивать. Не думайте, что я откажусь отвечать на ваши вопросы. Вполне возможно, что я смогу удовлетворить ваше любопытство. Если я говорю, что некоторые события, которые произошли много лет назад, привели к другим известным событиям, представляющим известный интерес, к событиям, которые к тому же могут пролить свет на то, что происходит в настоящее время, то это может оказаться правдой. Я вполне это допускаю. Правда, я не очень понимаю, что вас может заинтересовать. Не так-то просто пытаться выяснить, что именно нужно, и отвечать на вопросы, связанные с далеким прошлым. Если у вас появится что-то, что может показаться мне интересным, непременно мне позвоните или… словом, так или иначе свяжитесь со мной. Придумаем какой-нибудь пароль, просто чтобы стало поинтереснее, совсем как в былые времена, как будто бы мы все еще что-то собой представляем. Как вы смотрите на «яблочное желе»? Вы, например, говорите, что ваша жена сварила яблочное желе и хочет прислать баночку мне. А я пойму, в чем дело.

— Вы хотите сказать, что… что если я что-то выясню насчет Мери Джордан?.. Не вижу никакого смысла этим заниматься. Ведь она давно уже умерла.

— Да. Умерла. Однако… вы понимаете, порой мы ошибочно судим о людях, основываясь на том, что кто-то сказал. Или написал.

— Вы хотите сказать, что мы сделали неверные выводы относительно Мери Джордан? Что на самом деле она не такая уж и значительная личность?

— Ну почему же? Она вполне могла быть значительной личностью. — Мистер Робинсон взглянул на часы. — К сожалению, нам придется прервать беседу. Ко мне через десять минут должен прийти один человек. Страшный зануда, но занимает высокий пост во властных структурах, а жизнь сейчас такая — сами понимаете. Правительство, правительство, всюду оно, и с этим необходимо мириться. Дома, на службе, в супермаркете, по телевизору. Личная жизнь. Вот чего нам теперь не хватает. Это ваше забавное приключение… Загадка, которую вы пытаетесь разгадать. Это и есть личная жизнь. Вы занимаетесь этим, не выходя за пределы личной жизни. Возможно, что-нибудь да обнаружите. Возможно, это будет интересно. Да. Может, обнаружите, а может, и нет. Пока не могу больше ничего вам сказать. Мне известны некоторые факты, о которых никто другой сообщить вам не может. Вполне возможно, что в недалеком будущем я мог бы вам о них рассказать. Но поскольку никого из участников уже нет в живых и все это произошло достаточно давно, мне кажется, в этом нет никакого смысла. — Робинсон помедлил немного и продолжал: — Я скажу вам одну вещь, которая может помочь вам в ваших расследованиях. Прочитайте репортажи о судебном процессе по делу капитана… не могу припомнить его фамилию. Его судили по обвинению в шпионаже, и он получил свой срок — вполне заслуженно, поскольку был предателем и изменником. Что же касается Мери Джордан…

— Да?

— Вы не все знаете об этой женщине. Могу вам кое-что сообщить, что поможет вам составить о ней правильное мнение. Мери Джордан была… вы можете назвать ее шпионкой, но она не была немецкой, вражеской шпионкой. Послушайте, что я вам скажу, мой мальчик… Никак не могу отделаться от искушения называть вас «мой мальчик». — Мистер Робинсон понизил голос и наклонился к собеседнику: — Она была наша, работала вместе с нами.